Текст книги "Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 9.

Отец ждал меня у своей машины. Стоял спокойно, но его поза – руки на груди, твёрдый взгляд – сразу говорила, что мне готовится разнос.

Я глубоко вздохнул, потянулся за сигаретой, но передумал. Курить перед отцом – не лучшая идея. Закатил глаза, сунул руки в карманы и подошёл ближе.

– Тигран, – голос твёрдый, спокойный, но я знаю его тон. Это не просто разговор. Это допрос. – Что за шум? Кто эта русская?

Я на секунду замираю, прикидывая, что лучше сказать. Можно соврать, но он не дурак – сразу почует ложь.

– Отец, – выдыхаю я, качая головой. – Ну что за вопросы? Баба порезалась, истекала кровью. Смысл был ждать скорую? Рабочий день, люди заняты, у меня свои дела. Отвёз её в клинику, подлатали. Всё.

Отец медленно кивает, сжимая губы. Глаза его пронизывают меня насквозь.

– И ради «никого» ты несёшь полумёртвую бабу через весь магазин?

Меня передёргивает.

– Она работает у меня. Я отвечаю за своих работников.

Он снова кивает, но этот жест какой-то… тяжёлый, как будто он уже понял, что здесь что-то больше, чем просто работница.

– Ты женат, Тигран, – говорит он спокойно, но в его голосе есть та сила, против которой сложно идти. – У тебя двое сыновей. Мальчики растут, видят, как ведёт себя отец. Аллах велит быть верным жене.

Я скриплю зубами.

– Я не собираюсь разводиться.

– Тогда веди себя, как мужчина, а не как развращённый мальчишка, – в его голосе нет злости, только твёрдость. – У тебя семья. Ты должен думать о ней, а не о белокожих девках.

Я чувствую, как внутри всё закипает. От этого спокойного, рассудительного тона, от его укоров, от того, что он говорит правильные вещи.

Но он не понимает. Он не может понять.

Я не могу выкинуть её из головы. Я не могу избавиться от этой тяги, которая жжёт меня изнутри.

– Я сам знаю, что мне делать, – глухо отвечаю, глядя отцу в глаза.

Он долго молчит. В его взгляде нет осуждения – только усталость.

– Ты взрослый, сын, – говорит он наконец. – Но помни: каждая твоя ошибка отразится на твоей семье. На всех нас. Ты сам выбрал этот путь – не дай шайтану сбить тебя.

Он разворачивается, садится в машину и уезжает, оставляя меня стоять на парковке.

Я чувствую, как сжимаются кулаки, как пальцы впиваются в ладони.

Отец прав.

Но черт возьми, я не собираюсь отказываться от Ани.

В груди давит, в голове шумит.

Достаю сигарету, поджигаю, затягиваюсь глубоко, позволяя дыму пропитать лёгкие. Смотрю, как белесый дым растворяется в воздухе.

Отец прав. Я это понимаю.

Но мне плевать.

Когда сигарета сгорает до фильтра, я бросаю её на землю и раздавливаю носком ботинка. Смотрю, как окурок тонет в грязи, как его затаптывает в липкую, тёмную массу.

Как она тонет в грязных простынях.

Подзываю Омара, даже не оборачиваясь.

– Съезди в наш текстильный. Возьми постельное бельё, лучшее, которое домой берём, и отнеси новой работнице. Оставь, всё застелят.

Омар молча кивает и уходит. Он не задаёт вопросов. Ему и не надо.

Я поднимаюсь обратно в магазин. Возвращаюсь к себе, но прежде подзываю Ратмиру.

– Нужно в комнате крайней убраться. Чтобы чисто было.

Она тоже не спрашивает, просто уходит выполнять распоряжение.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Жена.

Я смотрю на экран, но не беру трубку. Не хочу сейчас с ней говорить. Тем более что-то объяснять.

Сейчас я хочу…

Я давлю в зачатке свои желания, чтобы заняться наконец работой.

Я выхожу из магазина, зная, что вернусь сюда снова – очень скоро. Смешно. Казалось бы, только что я хотел оставить эту русскую гнить в грязи, а теперь уже отдаю распоряжения застелить ей постель лучшим бельём.

Смех, да и только.

Но сейчас у меня есть время. Пока она лежит в своей комнате, пропитываясь лихорадкой, я направляюсь на склады. Сегодня пришёл груз из Турции, а мне нужно убедиться, что товар не подделка.

В цехе шумно. Рабочие снуют туда-сюда, грузчики перекрикиваются. Но я игнорирую их, подхожу к длинным столам, заваленным рулонами тканей. Провожу рукой по поверхности. Шёлк. Бархат. Натуральный хлопок.

– Товар качественный, Тигран. Лучший.

Я молча провожу пальцами по ткани, оцениваю её мягкость, впитываю ощущения.

– Верю, – отвечаю, подбирая срез атласа. Ей бы пошёл этот цвет.

Смех сам по себе поднимается в груди. Чёртова русская. Какого хрена я думаю, что ей пойдёт?

– Заверни несколько отрезов для моей жены. Она любит шить.

Старший по складу тут же кивает, почти с поклоном.

– Для жены уважаемого человека – всё что угодно.

Я подхватываю четыре больших рулона. Три бросаю на заднее сиденье машины, но один, цвета чистого неба, кладу отдельно – в багажник.

Для жены? Или для неё?

Я злюсь на себя за этот порыв, за эту необъяснимую слабость, но не выбрасываю ткань.

Еду домой. В свою квартиру. Два этажа в лучшем жилом комплексе города, который когда-то стоял на грани банкротства. До сих пор помню, как обманутые дольщики ночевали в палатках под зданием, требуя свои квадратные метры.

Я спас это место.

Но вместо того, чтобы подняться в квартиру, сворачиваю в сторону тренажёрного зала.

В раздевалке снимаю рубашку, осматриваю себя в зеркале. Мышцы напряжены, будто под кожей сидит бешенство, которое вот-вот вырвется наружу.

Я захожу в зал, хватаю железо.

Гоню себя до изнеможения.

Поднимаю штангу, снова и снова. Жжение в мышцах – единственное, что отвлекает меня от навязчивых мыслей.

О том, как её кожа горела от жара.

О том, как её губы потрескались от сухости.

О том, как она подняла руку и показала мне средний палец.

Смешно. Даже в таком состоянии она всё ещё пытается сопротивляться.

Я качаю железо до седьмого пота, пока не чувствую, что больше не могу.

Но даже это не помогает.

Она всё равно сидит у меня в голове.

Отвлекает звонок телефона. На этот раз беру на автомате. Голос жены. Взволнованный.

– Тигран, ужин стынет. Сыновья без тебя не садятся. Ты же знаешь…

– Знаю, – отрезаю. – Буду через пол часа. Разогревай.

Глава 10.

Я поднимаюсь на свой этаж, провожу картой по панели, и дверь с тихим, почти незаметным щелчком открывается. В квартире тепло и тихо. Всё здесь устроено так, как должно быть. Как и всегда.

Приглушённый свет мягко ложится на ровные линии мебели, оттеняя фактуру дорогого дерева. Холодный мраморный пол соседствует с толстыми коврами, глушащими шаги. Безупречное пространство, продуманное до мельчайших деталей, созданное для комфорта. Для порядка.

Я прохожу в гостиную. В руках у меня рулоны тканей – лучший шёлк, бархат, хлопок. Всё, что можно найти в лучших магазинах, всё, что стоит денег. Я бросаю их на диван, небрежно, словно избавляясь от ненужного груза.

– Это тебе.

Голос мой ровный, бесцветный, чужой даже для меня самого.

Наира выходит из кухни. Она останавливается на секунду, переводит взгляд с тканей на меня, но не задаёт вопросов. Она никогда не спрашивает.

Она красива. Правильная. Как и всё, что есть в этом доме.

Закрытые плечи, длинное платье, волосы уложены в аккуратный пучок. Лицо спокойное – без раздражения, без претензий, без недовольства. Она за весь наш брак ни разу не сказала лишнего слова.

Просто подходит ближе и касается кончиками пальцев отреза фиолетового алтаса.

– Красивый, – произносит она негромко.

Но в её голосе нет ни радости, ни благодарности, ни удивления. Только спокойствие. Констатация факта.

Я сжимаю челюсти. Она примет этот подарок так же, как принимает всё остальное в своей жизни – безропотно, смиренно. Никогда не просит, никогда не требует. Никогда не показывает эмоций.

Я отворачиваюсь.

За ужином она спрашивает:

– Вкусно?

Я киваю, не поднимая глаз. Вдавливаю вилкой рис в тарелке, ловлю себя на том, что держу её слишком крепко, пока металл не скрежещет о фарфор.

Я злюсь.

Но не здесь.

Не в этом доме, где всё должно быть тихо. Где я сам создал этот порядок.

Я оставляю свою энергию на улице – там, где могу подчинить, надавить, заставить замолчать. Там, где всё находится под контролем.

Здесь мне не нужно повышать голос.

Я пугаю их без слов.

Наира говорит осторожно. Дети держатся на расстоянии. Они не спрашивают ни о чём важном, не задают лишних вопросов. Словно боятся, что одно неверное слово разбудит зверя, которого я держу в себе.

Но она…

Русская.

Больная, измученная, униженная. С этим лихорадочным блеском в глазах.

Она огрызается.

Не молчит.

Даже когда её всего трясёт. Даже когда она полностью в моей власти. Даже когда ей лучше бы просто замолчать.

Но она не затыкается.

Я пью чай. Горячий, терпкий, крепкий. Смотрю на жену. На сыновей.

И не чувствую ничего.

Мне душно.

Я резко встаю.

Наира поднимает голову. В её голосе нет ни тревоги, ни упрёка, только спокойствие, за которым скрывается что-то большее.

– Куда ты?

Она никогда не задаёт вопросов. Никогда.

Но сегодня задала, словно ее что – то беспокоит. Уже доложили?

Я поворачиваю голову, сужая глаза.

– Не помню, когда я сообщал тебе, куда ухожу, Наира.

Она опускает взгляд.

– Обычно ты проводишь вечер дома. В кабинете.

Я чувствую, как её слова впиваются под кожу.

– Значит, сегодня не обычный день.

Я ухожу в спальню, торопливо стягиваю с себя рубашку, бросаю её на кровать. Меняю строгие брюки на спортивные штаны. Оставляю рубашку навыпуск.

Мне нужно уйти.

Скорее.

Потому что там, в другом конце города, меня ждёт магазин.

Магазин, который уже час как закрыт.

И она.

Я закрываю за собой дверь, прохожу по коридору, вызываю лифт.

Тишина.

Безупречное, богатое, стерильное пространство вокруг.

А перед глазами – её грязные простыни.

Как она лежит, слабая, полураздетая, с блестящими от жара глазами.

Как дрожит, когда я к ней прикасаюсь.

Как сопротивляется даже тогда, когда ей лучше бы не тратить на это силы.

Челюсти сжимаются.

Я должен её видеть.

Чёрт с ним, с ужином. Чёрт с ним, с отцом. С сыновьями. С женой.

Чёрт с ним, со всем.

Я сажусь в машину и выезжаю на дорогу.

Я выруливаю на дорогу, вписываюсь в плотный поток машин, спешащих домой. Город в это время суток – хаотичный, рваный, наполненный нервной суетой людей, жаждущих быстрее добраться до своих квартир, ужинов, семей.

Но я еду в другую сторону.

В сторону, где ждёт она.

Одна рука крепко держит руль, другая лежит на подлокотнике, пальцы то сжимаются, то расслабляются. Свет от уличных фонарей скачет по капоту, скользит по лобовому стеклу, вырывает из темноты куски дороги, силуэты пешеходов, вывески кафе и магазинов.

Я бросаю короткий взгляд на пассажирское сиденье.

И почти вижу её там.

Аню.

В этой своей откровенной, смехотворно короткой пижаме, которую она носит так естественно, словно не понимает, насколько уязвима в ней.

Её длинные светлые ноги вытянуты, одна чуть согнута в колене. На бледной коже слишком отчётливо видны следы моих пальцев. Грубые, тёмные, почти варварские. Контраст, который цепляет за что-то внутри, заставляя дыхание срываться.

Я помню, как они смотрелись на её коже.

Как она дрожала под моими ладонями.

Как сопротивлялась, даже когда сил уже почти не оставалось.

Меня раздражает этот образ.

Меня бесит, что она не стирается из памяти, остаётся со мной даже здесь, в машине, среди шумного города, в этом напряжённом потоке, где у каждого есть своё направление, свой маршрут.

А мой маршрут – к ней.

Я делаю резкий манёвр, перестраиваясь в другой ряд. Кто-то сигналит, но мне плевать.

Потому что сейчас я думаю только об одном.

Скорее доехать.

Скорее увидеть её.

Магазин уже погружён в темноту, лишь тусклые уличные фонари размыто освещают вход. Внутри давно никого нет, кроме одного человека – сторожа.

Амир.

Старик с глубоко впавшими глазами, жилистыми руками и тяжёлым прошлым. Когда-то он был готов взять нож и отправиться мстить тем, кто задавил его внучку. Когда его скрутили, собираясь депортировать, я остановил это.

Я спас его.

И теперь он служит мне без вопросов, без лишних слов.

Когда я подхожу, он открывает дверь, глядя на меня долго и пристально. В его взгляде нет удивления. Он давно понял, что лучше не спрашивать.

Я вхожу первым, а Амир закрывает дверь за моей спиной.

Внутри пахнет деревом, специями, далёкими призраками дневной торговли. Но я не задерживаюсь внизу.

Поднимаюсь по лестнице, миную ряды полок, пустых и застывших в ночной тишине.

Иду туда, где в воздухе ещё дрожит напряжение.

Где она.

Где её дыхание прерывисто, но тихо.

Я захожу в комнату.

Теперь там чистые простыни.

А в воздухе стоит резкий запах хлорки.

Она лежит на кровати, слабо шевелится во сне. Тонкая, почти хрупкая. В бледном, растянутом свитере, слишком большом для неё.

Я стою в дверях, смотрю.

Она не чувствует, что я здесь.

Но скоро почувствует.

Я смотрю на её руку, на тонкое запястье, где под браслетом скрывается рана. Красная, воспалённая, едва заметная в полумраке. Браслет впился в кожу, оставляя след – след её сопротивления.

В кармане куртки жжётся маленькая метка.

Такая же, как у Наиры. Как у сыновей.

Чисто ради безопасности, чтобы всегда знать, куда бежать спасать.

Я не думаю. Просто вытаскиваю её и сую в дальний карман рюкзака. В тот самый, что настолько мал, что даже мелочь туда не положишь. Она даже не узнает.

Пока не узнает.

Перед глазами вспыхивает её лицо.

Крик.

Её руки, которые рвутся к огню, к пеплу, к обугленным страницам паспорта, который я сжёг прямо у неё на глазах.

Я не хотел.

Но она вынудила. Своим побегом. Своими слезами. Своим безрассудством.

Я заставил её смотреть, как исчезает её прежняя жизнь.

А теперь она лежит передо мной, свернувшись в комок, поджатые ноги скрыты под серым пододеяльником. Спит беспокойно, едва слышно дышит.

Здесь мало места. Узко. Душно.

Но почему-то дышится легче, чем в моей квартире, среди бесконечно правильных линий, дорогого мрамора и стерильного воздуха.

Здесь можно быть собой.

Я присаживаюсь на край кровати.

Тяну руку.

Касаюсь её хрупкой лодыжки.

Она дёргается, вскидывается, словно готова снова бороться, но я прижимаю её ногу к матрасу, не давая вырваться.

Приближаюсь, шепчу, едва касаясь её уха:

– Не дёргайся. Я браслет сниму.

Она замирает, я смотрю как свет луны серебрит и без того светлые волосы. Щелкаю металлом, сбрасываю гаджет на пол с громким стуком. Таким же как стук моего сердца в груди от ощущений, которые охватывает тело при прикосновении к ещё горячей коже.

– Ты пришел лапать меня или укол сделать.

Еле сдерживаю улыбку, которая так и рвется наружу. Такая как Аня даже в пасти тигра будет дергать его за усы.

Скольжу рукой все выше, к бедрам между которыми настоящий кипяток, почти касаюсь трусиков.

– Одно другому никак не помешает.

***

Встречаем новинку от Анастасии Совы «Отец подруги. (Не) сдамся тебе»

– Как расплачиваться будешь?

От голоса мужчины у меня мурашки.

– Простите, я… Извините, я случайно его разбила.

– Я не просил извинений. А задал конкретный вопрос: как будешь расплачиваться?

По телу пробегает волна страха и какого-то другого чувства.

Молчу.

У меня нет столько денег.

– Сегодня был тяжелый день, – начинает мужчина неторопливо. – И я хочу расслабиться. Понимаешь, о чем я?

– Да, конечно! – оживляюсь. – Я умею делать массаж хорошо. Папе всегда делала.

Мои слова вызывают в нем усмешку.

– Ты реально дура или так умеючи косишь?

– Что? – голос подрагивает. – Я правда не понимаю…

– А что тут непонятного – покувыркаемся и разбежимся. Только, давай, без представлений. У меня нет на них времени.

Я разбила ноутбук в номере дорогого отеля, где подрабатываю горничной после пар. И его хозяин запросил в расплату… меня.

Но это еще не самое страшное.

Ужаснее всего – гостем из номера оказался отец моей лучшей подруги. А он всегда получает то, что хочет.

Глава 11.

Я беру шприц со столика, проверяю ампулу, но мой взгляд всё равно прикован к ней. К её глазам, полным ярости и страха. К её губам, сжимающимся в тонкую линию. Она не спускает с меня глаз, даже когда я наклоняюсь ближе.

– Не двигайся, – говорю я ровно.

– Как будто у меня есть выбор, – шипит она в ответ, и я чувствую, как напряжение внутри меня сжимается в плотный, раскалённый ком.

Я прижимаю её бедро сильнее, пальцы зарываются в тонкую ткань, чувствуя жар её кожи. Она горит. Чёрт, она горит, и это тепло словно впитывается в меня, просачивается в кровь, разливается по телу, превращаясь в нечто дикое, неконтролируемое.

Я резко отвожу взгляд, делая надрез на её внимании. Сосредотачиваюсь на шприце. На лекарстве. На том, зачем я здесь.

Острый укол иглы в её кожу. Она шипит, сводит брови, напрягается подо мной. Но не дёргается, не бьётся в истерике – просто терпит.

Я откидываю использованный шприц на стол. Всё. Теперь могу уйти.

Но не ухожу.

Мои пальцы всё ещё на её теле. Моя ладонь всё ещё ощущает этот жар, этот яд, который плавится и проникает в каждую клетку.

Я должен отстраниться.

Но не могу.

Её кожа под моей ладонью, горячая, живая, бесит меня и сводит с ума одновременно. Я сжимаю пальцы сильнее, и она дёргается, хрипло выдыхая.

– Пусти, – её голос рваный, срывающийся.

Я должен.

Я обязан.

Но пальцы только сильнее впиваются в её талию, в бёдра, в это дрожащее, живое тело, которое слишком сильно влияет на меня. Я опускаю голову, вдыхаю её запах – пахнет чем-то сладким, тёплым, чужим. Она шевелится, пытается вывернуться, но я прижимаю её к матрасу, не давая ни шанса.

– Ты не понимаешь, что делаешь, – она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

Я не понимаю?

Нет. Это она не понимает.

Она не понимает, что уже стала частью меня. Что этот жар, это сопротивление, этот голос срывающийся – всё это проникает в меня, превращая в зверя, который ждал слишком долго.

Я не просто хочу её. Я хочу оставить следы. Хочу, чтобы она поняла, что уже не может принадлежать никому другому.

Наклоняюсь ближе, дыхание касается её щеки.

– Ты слишком горячая, – мой голос срывается. – Ты отравляешь меня.

Она стискивает зубы, бьёт ладонями по моей груди, но я не двигаюсь. Её борьба только сильнее распаляет этот огонь.

– Пусти! – голос становится громче, но я чувствую, что это отчаяние. Не только страх.

Страх смешивается с чем-то ещё.

С этим проклятым напряжением, которое висит между нами.

Я провожу пальцами вдоль её шеи, вниз, по ключице. Слышу, как её дыхание сбивается, как она едва сдерживает рвущийся наружу звук.

– Пусти меня, Тигран! – она уже не просит. Требует.

Я срываюсь.

Горячее дыхание касается её шеи, и я не думаю больше ни о чем. Только о ней. Только о том, что она слишком близко, слишком мягкая, слишком живая.

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к её коже. Чувствую, как она замирает, но этого недостаточно. Мне нужно больше. Мне нужен её вкус.

Я провожу языком по тонкой, чуть солоноватой коже, вбираю в себя этот привкус, вдыхаю её запах. Рука скользит вверх, захватывает запястье, затем второе. Я поднимаю их над её головой, прижимая к подушке.

– Лежи тихо, и больно не будет, – мой голос низкий, хриплый, сорванный этим бешеным желанием. – Я всё равно возьму тебя. Ты принадлежишь мне.

Она захлёбывается воздухом, дёргается, но я сильнее. Я контролирую её. Она тоньше, слабее, но продолжает сопротивляться, продолжает трястись подо мной, словно надеется вырваться.

– Будешь послушной, я дам тебе все, Аня.

– Но мне не нужно всё! – её голос дрожит, но она всё равно кричит. – Мне нужна моя жизнь, которую ты забрал!

Я вжимаюсь в неё сильнее, чувствую, как дрожит её тело, как сердце бешено колотится в груди. Она теплая, горячая. Слишком горячая.

– Не надо, – голос срывается в умоляющий шёпот.

Но уже поздно.

Яд уже в моей крови.

Я чувствую его в каждой клетке, в каждом вдохе. Всё внутри горит и плавится, руки дрожат от сдерживания, а член уже болит от напряжения, от желания разорвать эту границу, слиться с ней, узнать, такая ли она горячая внутри, как снаружи.

– Тигран… – она всхлипывает. – Не надо…

Но это уже ничего не меняет.

Я наклоняюсь, губами касаюсь её уха.

– Смирись, Аня. Ты всё равно моя.

Я веду пальцами по её бедру, по изгибу талии, скольжу вниз, чувствуя, как её кожа дрожит под моими ладонями. Её тело горячее, влажное, словно пропитанное этим жаром, что разъедает меня изнутри. Я цепляюсь за тонкую ткань её трусиков, такие лёгкие, что кажется, будто их и нет.

Слишком тонкие.

Слишком бесполезные против того, что сейчас происходит между нами.

Я тяну их вниз, слышу её рваное дыхание, срывающийся шёпот протеста. Но я плохо соображаю, словно в пьяном угаре, затянутый в эту липкую сеть желания, в этот наркотический жар, что стучит в висках, пронизывает каждый нерв.

Её слабое сопротивление только сильнее распаляет меня. Её руки скользят по моим, толкают, цепляются, но я даже не ощущаю её силу – слишком слаба, слишком поздно.

Я опускаю руку ниже.

И если бы она оказалась там сухой…

Если бы её тело не отзывалось на мои прикосновения, если бы я почувствовал лишь холодную неподвижность…

Я бы остановился.

Я бы отнял руку.

Я бы встал и ушёл.

Но чёрт…

Она чертовски мокрая.

Я чувствую, как пальцы буквально тонут в этой вязкой влаге, в этом жаре, обжигающем, сводящем с ума.

Горячее, мягкое, пульсирующее.

Её тело предаёт её.

Я замираю, сжимая зубы, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.

Я смотрю ей в лицо.

Глаза распахнуты, дыхание прерывистое. Она трясётся, как осиновый лист, её губы приоткрыты, будто она хочет что-то сказать, но не может.

– Ты сама это чувствуешь, да? – мой голос срывается в хрип.

Она зажмуривается, мотает головой, но я знаю правду. Я чувствую её.

– Чувствуешь как тонешь в этом?

Двигаю пальцами медленно, проникая глубже.

– Как твое тело само тянется ко мне.

Она судорожно вдыхает, дёргается, но её бедра предательски подаются вперёд.

Я больше не могу сдерживаться.

Чёрт с ней, с борьбой.

Чёрт с ней, с совестью.

Ядовитое желание разливается по венам.

Прижимаюсь к ней плотнее.

Я срываю с неё футболку, обнажая белую упругую грудь с тонкими, твёрдыми сосками. Они подрагивают от её прерывистого дыхания, так и просятся в рот, и я чувствую, как внутри меня рвётся последний тонкий поводок сдержанности.

Аня больше не сопротивляется.

Просто отворачивается, стискивает зубы, будто пытается спрятаться от того, что происходит.

Но я не позволю ей спрятаться.

Хочу видеть её взгляд.

Хочу видеть желание, которое она так яростно подавляет в себе.

Хватаю её лицо пальцами, заставляя повернуться ко мне, вцепляюсь в её подбородок, вынуждая смотреть прямо в мои глаза.

Она дышит тяжело, но даже сейчас упряма. Даже сейчас её взгляд горит презрением и ненавистью.

Медленно вытаскиваю пальцы из её горячей влажности, чувствую, как её тело предательски пульсирует под ними, как вязкая влага тянется за кожей, связывая нас.

Подношу руку к её лицу.

– Посмотри, как ты течёшь, сука.

Она резко моргает, отворачивается, но я сильнее. Сжимаю её подбородок, не даю отвернуться.

– Это ничего не значит, – шипит она, срываясь. – Ничего, понял?!

Я усмехаюсь.

– Это значит, что ты меня хочешь. Как бы яростно ты этому ни сопротивлялась.

– Я болею, жестокий ты ублюдок! – хрипит она, дыхание срывается. – Помогите! Помогите!

– Кричи, кричи сука для меня. Будешь кричать, когда я натяну тебя на свой член… Потому что хочешь меня.

– Нет! Нет!

Но её тело говорит за неё.

Её грудь вздымается, как кожа пылает жаром, как бедра дрожат, словно сами не понимают, куда тянуться – ко мне или прочь.

Не оставляю ей выбора.

Раздвигаю её коленом, заставляю ноги разойтись шире, и врезаюсь пахом в её жар.

Пока ещё через ткань брюк.

Но мне этого достаточно.

Её тело горячее, раскалённое, и даже через ткань я чувствую, как она пульсирует подо мной.

Двигаюсь медленно, прижимаясь крепче, чувствуя, как наша температура переплетается, как натяжение растёт, становится невыносимым.

Грудь её колышется под каждым толчком моего тела.

Она дёргается, но я сильнее.

– Чувствуешь, да? – шепчу в её ухо, вжимаясь в её шею. – Чувствуешь, как горишь для меня?

Она сжимает губы, но стон всё равно срывается наружу.

Чёрт.

Не могу остановиться.

Я дергаю с себя штаны вместе с трусами, сбрасываю их на пол, и не даю себе даже секунды на раздумья.

Её тело горячее, дрожащее, раскрытое передо мной.

Я прижимаюсь головкой прямо в её влажную щель, чувствую, как её пульсирующая плоть словно затягивает меня в этот омут, в эту бездну, из которой нет выхода.

Она вздрагивает.

Поднимает руку.

Бьёт меня раз.

Бьёт снова.

Но я едва это чувствую.

Дыхание – рваное, почти судорожное, вижу, как её глаза блестят от слёз, но в этом взгляде не только страх. В нём огонь. В нём борьба.

И я не оставляю ей шанса.

Она извивается подо мной, сопротивляется активнее, словно надышаться хочет перед смертью, словно использует этот последний шанс вырваться.

Но я сильнее.

Я зажимаю её щеки пальцами, впиваюсь губами в её искусанные, не давая отстраниться, и одновременно толкаюсь внутрь.

В эту узкую, невероятно тугую щель, пробиваясь с трудом, чувствуя, как её тело отчаянно сжимается, не впуская меня.

Но уже поздно. Потому что член все глубже.

Её горячая плоть обволакивает меня, не отпуская, и я больше не могу думать ни о чём.

Кроме неё.

Кроме этой дрожи.

Кроме этого жара.

Кроме того, как я заставлю её запомнить этот момент навсегда.