Текст книги "Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 30.

В больнице тихо. Я захожу не сразу в нужное отделение – сначала останавливаюсь, осматриваю окна, проверяю охрану. Всё под контролем. Как и должно быть.

Ришат Актаров выходит из-за двери – тот самый, кому я обеспечил новую жизнь.

Он улыбается, натянуто. Держит в руках планшет.

– Операция прошла успешно, – говорит. – Рустам хорошо реагирует на терапию. Прогноз обнадёживающий. Ваша супруга почти не отходит от него. Камиль тоже чувствует себя хорошо.

– Его здоровье меня волнует меньше всего, – обрываю. – Он больше не сбегал?

Ришат мнётся. Отводит взгляд.

– Мне… не очень нравится, что его приходится держать под замком. И забор костного мозга идёт насильственно...

Я смотрю на него. Спокойно. Долго.

– Я же вам объяснил ситуацию. Как только Рустам поправится – мы его отпустим. Он в суд не подаст. Как кстати вам новая квартира? – ситуацию с Камилем пришлось решать радикально. Ришат был против, но новое жилье позволило договориться.

Молчит. Потом вдруг тихо вздыхает.

– Мне... очень понравилась квартира. Жена и дети в полном восторге.

Я киваю.

– Тогда вы меня понимаете. Иногда, чтобы защитить тех, кого мы любим, приходится идти на крайние меры.

Он молча соглашается.

Я прохожу мимо палаты Камиля, даже не глядя. За эти три месяца мы с братом так и не сказали друг другу ни слова. Я боюсь, что если заговорю – задушу его собственными руками.

На выходе из клиники звонок. Телефон вибрирует. Я вытаскиваю, открывая сообщение от Ани. Селфи с лекции. Она и какая-то подружка, улыбаются, за спиной – профессор в традиционной мусульманской одежде.

«Вы повсюду.»

Улыбаюсь. Пальцы сами печатают:

«Расистка. Накажу ночью.»

Сажусь в машину. Почти полдня кручусь по делам. И среди прочего – заезжаю за подарком на свадьбу Амира с Алиной. Осталось всего пару часов, а нужно еще заехать домой за Аней. Она долго сопротивлялась, когда я привез её на новую квартиру недалеко от вуза, в который она поступила. Все хотела жить в общаге, но и отказать не смогла. Она с характером, но лишний раз не включает его. Особенно когда спорит со мной.

Машины с охраной оставляю у подъезда, а сам поднимаюсь домой.

Уже с порога слышу восточную музыку. Не громко, но ритмично. Смешно – в этом доме она звучит как-то иначе. Словно отражение того, что между нами. Словно протест против всего традиционного, которое мне навязывали годами.

Я захожу в гостиную.

И замираю.

Аня – в одних трусиках, светлых, тонких, почти прозрачных. Стоит у плиты, что-то задвигает в духовку, а из колонок льётся восточный ритм. Бёдра двигаются в такт – лениво, расковано, будто не осознавая, как сводят с ума. Или наоборот – слишком хорошо осознавая.

Я замираю в дверях.

Сердце грохочет. Горло пересыхает.

Чем ниже она наклоняется, тем отчётливее я вижу то, во что так жадно вхожу, когда она подо мной. Эти трусики – скорее намёк, чем преграда. Сплошной соблазн. Круглосуточный грех.

Я подхожу сзади, обхватываю её бёдра, прижимаюсь всем телом, пахом – к ней, в неё, насквозь. Она вздрагивает и тут же улыбается, повернув голову через плечо. Волосы падают на бок, щекочут мне подбородок.

– Привет, – шепчу в её ухо, касаясь губами щеки.

– Привет, – отвечает она, голос нежный, ленивый, почти мурлыкающий. Попка всё ещё двигается, прижимаясь ко мне, будто дразня: ну что, долго выдержишь?

– На ужин – мясной рулет, – добавляет спокойно, как будто я не горю изнутри.

– Шикарно… – выдыхаю. – Скучала?

– Я всегда по тебе скучаю.

Она поднимается, поворачивается лицом, обвивает мою шею руками, гладкими, тёплыми, пахнущими мускатным орехом и маслом. Маленькая. Дерзкая. Моя. Такая… до боли желанная.

Она смотрит на меня снизу-вверх – дерзко, с вызовом. Губы чуть приоткрыты, дыхание горячее, короткое. И в этом взгляде читается всё: «Ты можешь делать всё».

Я сжимаю её сильнее, прижимаю к себе, как будто хочу вдавить в себя. Наклоняюсь к ее губам, целую – не нежно, не осторожно, а жадно, с хрипом в груди.

Мы врезаемся друг в друга – губами, дыханием, всей кожей.

Мои пальцы сжимают её затылок, не позволяя отстраниться.

Языки сталкиваются резко, влажно, как будто во рту тоже начинается борьба – за глубину, за власть, за контроль.

Она дразнит, втягивает, пробует, будто не может насытиться, а я в ответ проникаю глубже, чувствуя, как её тело начинает дрожать.

Поцелуй – долгий, нескромный, абсолютно неприличный из разряда 18+.

Он не для чужих глаз. Он для тех, кто не боится сгореть прямо на кухне.

Язык скользит вдоль её, впечатывается, захватывает, а потом замедляется, как будто смакуя. Слюна тянется между нашими губами, когда мы на миг отрываемся друг от друга, и в этом взгляде – всё: похоть, нежность, жажда.

– Мечтала об этом всю лекцию, – шепчет она, тяжело дыша.

Я улыбаюсь, прижимая её бёдрами к столу.

– В мокрых трусиках?

– Проверь, насколько они мокрые сейчас.

Я поднимаю её, усаживаю на стол, не спрашивая.

Аня легко поддаётся, выгибается, закидывает одну ногу мне на бедро. Платье сдвигается вверх, открывая гладкую кожу. Мои ладони скользят по внутренней стороне её бёдер, поднимаясь выше. Горячая. Моя. Ждущая.

Раздвигаю ноги шире, вжимаюсь ближе. Пальцы находят центр жара.

Трусики мокрые, ткань натянута плотно. Я вдавливаю пальцы сквозь неё, чувствуя, как её тело отвечает – резко, жадно, будто ждало только этого прикосновения.

Она вскидывает голову, рот приоткрыт, дыхание срывается.

– Тигран…

Но я не отвечаю. Я смотрю, как она вздыхает, когда я сильнее нажимаю, как подрагивают бёдра, как пальцы цепляются за край стола.

– Мокрая сучка, – лижу твердые соски, сжимаю одной рукой грудь до вскрика.

– Весь день думал, как трахну тебя.

Она не отвечает – только запрокидывает голову, а я продолжаю вдавливать пальцы в ее дырочку через ткань, пока она не начинает извиваться, словно мир за стенами кухни перестал существовать.

Она выгибается на столе, губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается.

Я опускаю взгляд – трусики влажные, почти прозрачные от соков, что стекают каплями по бедрам. Пахнут так, что сводит яйца.

Медленно засовываю пальцы под ткань, сдвигая её в сторону. Кожа подушечек сразу ощущает узенькую дырочку – горячую, скользкую, мягкую, как шёлк, натянутый от нетерпения.

Она влажная до безумия, и я почти слышу, как тело пульсирует в такт нашему дыханию.

– Умоляй меня – шепчу, глядя в её глаза.

– Прошу, Тигран, трахни меня пальцами… Покажи, как скучал.

– Хорошая девочка.

Я ввожу один палец, медленно, смакуя, наблюдая за каждым её движением, каждым дрожащим вдохом. Затем – второй. Глубже. Тепло охватывает меня, как будто втягивает, принимает, просит больше.

Она всхлипывает, запрокидывает голову, прикусывает губу.

Я двигаюсь нежно, размеренно, ощущая, как она раскрывается, как мышцы дрожат от напряжения, как бедра сами начинают встречать ритм.

– Вот так… умница…двигайся, жестче. – хрипло, со стоном.

– Ты течешь от моих пальцев, что же будет если я засуну член.

Её бёдра начинают дёргаться, дыхание срывается, взгляд мутнеет.

Я чувствую – она на грани. Ещё чуть-чуть – и…

Я замираю.

Она вскидывает на меня глаза, влажные, туманные, умоляющие.

– Кричи! – дразню, двигая пальцами чуть глубже, чуть медленнее, чтобы подарить ей это ощущение, когда всё мирское исчезает и остаётся только мы. Только сейчас.

И она кончает у меня на пальцах, выгибаясь навстречу, без стеснения, без тормозов – вся, как есть. Я вытаскиваю пальцы, сую ей их в рот и наслаждаюсь тем, с какой жаждой она их облизывает.

***

Как вы оцениваете поступок Тиграна? Правильно ли он поступил с Камилем? Или не имеет права распоряжаться чужой жизнью?

Глава 31.

Она извивается у меня на руках, скользит бедром, тянется к ремню. Пальцы цепляются за пряжку, ловко расстёгивают, уже почти —

– Аня.

Мой голос срывается тише, чем хочу.

Она поднимает на меня глаза – зрачки тёмные, губы приоткрыты.

– Ехать уже надо. – Я осторожно отстраняюсь, убираю её руки. – Собирайся.

Момент рушится, как карточный домик. В её лице сразу что-то меняется. Щёки подёргиваются, губы поджимаются, взгляд – вниз, в пол.

– Меня там никто не ждёт. – Голос тихий, почти стыдливый. – Я… разрушила вашу семью.

Подхожу ближе. Смотрю ей в глаза.

– Ты спасла её. Если бы не ты – я бы всё равно узнал правду. И убил бы Камиля. А значит – убил бы и Рустама.

Она качает головой.

– Но этого никто не знает.

– Зато все знают, что я… увела тебя у Наиры. А ведь собиралась выйти за Камиля.

Я провожу пальцами по её щеке. Она тёплая, нежная.

Слишком много на себя взяла, моя девочка.

– Пусть говорят, что хотят.

Но ты – моя.

И это знают все, кто важен.

Она усмехается чуть горько:

– И когда тебя стало волновать, что о тебе думают?

Я сжимаю челюсть, медленно выдыхаю.

– Ты со мной. А значит, никто не посмеет сказать тебе ни слова.

Наира туда не придёт. Я позабочусь.

Она молчит. Долго. Потом:

– А твой отец?..

– Ты представляешь, что он обо мне думает?

Я поворачиваюсь от зеркала.

Смотрю прямо в неё.

– Он может думать всё, что ему вздумается.

Если я решу – он уедет обратно в свой аул и будет пасти баранов. Без пенсии. Без прислуги. Без самолёта бизнес-класса.

Она опускает глаза.

– Это жестоко.

– Зато честно.

Собирайся.

Ты же сама мечтала увидеть её.

Она морщится, будто я ткнул в старую рану, но всё же кивает и убегает в спальню.

За дверью оживает звук: ткань, молнии, деревянный скрип стула, щёлканье лака по ногтям.

Через двадцать минут выходит.

Никакой вульгарности.

На ней длинное платье в пол, расшитое серебристым бисером. Спина полуоткрыта, плечи – обнажены, но не вызывающе. Волосы убраны наверх, серьги в форме капель переливаются при каждом шаге.

Если бы я захотел – она бы носила никаб.

Но я больше не зацикливаюсь на религии.

Она такая же лицемерная, как и весь этот мир.

Я верю не в слова – в поступки.

И в неё.

Мы приезжаем вовремя.

У входа в банкетный зал уже собралось множество гостей. Всё украшено в красно-золотой гамме: атласные ткани, живые розы, фонарики на цепях. Над входом – арка из гранатовых веток, каждый плод блестит, как камень.

На пороге нас встречает аромат кардамона, жасмина, мяса на углях. Восточная музыка льётся с балкона, и в какой-то момент мне кажется, что всё это – сон. Слишком красиво. Слишком шумно. Слишком… чуждо.

Алина.

Она в платье цвета пудры, расшитом золотыми нитями. Лицо сияет. Как только замечает Аню – замирает. Руки тянутся вперёд, глаза – округляются. Она делает шаг… второй…

Амина, хватает её за руку, шепчет на ухо – но одного моего взгляда хватает. Амина замирает, отдёргивает руку и, не глядя на меня, пятится в сторону.

Алина бежит.

Прямо по камням, по подолу, забыв про каблуки и приличия. Невеста – но в этот момент просто девочка. Честная. Настоящая.

Она бросается в объятия Ане, обнимает так сильно, будто боится снова потерять. И Аня… впервые за долгое время улыбается так, как прежде.

И я понимаю – всё не зря.

Аня и Алина всё ещё держатся за руки, улыбаются сквозь слёзы. Гости вокруг переглядываются, кто-то шепчет, кто-то прячет улыбку. Но мне всё равно. Я вижу только, как Аня впервые за долгое время стоит уверенно, будто ей снова есть, к кому принадлежать.

Но это – длится недолго.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Шаги. Тяжёлые. Медленные.

Отец.

Он появляется сбоку – высокий, в чёрном костюме с вышивкой на воротнике, с лицом, которое не умеет улыбаться по-настоящему. Взгляд скользит по залу, останавливается на Ане. Затем на мне.

Он подходит ближе. Люди расступаются, чувствуют напряжение.

– Ты меня очень разочаровал, сын.

Голос ровный. Спокойный. Но я слышу под кожей – ярость. Она там, под маской достоинства, под тонким контролем.

И знал бы он всю ситуацию, может быть не стал бы делать выводы, но я не могу рассказать ему всего.

– Ты нарушил наш закон. Привёл в семью… шлюху.

Я поворачиваюсь к нему медленно.

Смотрю в глаза.

– Следи за словами, отец. Если не хочешь остаток жизни хромать.

Он делает шаг ближе.

Челюсть напряжена, как и всегда, когда ему нечем крыть.

– Да как ты смеешь говорить со мной так?!

– Смею. – Я не повышаю голос, но слова звучат, как выстрел. – Я вообще многое смею. Потому что ты живёшь так, как я тебе это позволил. Квартира. Машина. Кардиолог в Стамбуле. Все эти ужины, где ты сидишь во главе стола и делаешь вид, что ты – хозяин. Ты просто пассажир в поезде, который веду я.

Он молчит.

Кулаки дрожат. Слова не идут.

– И знаешь, почему ты ничего не сделаешь? Потому что ты слишком привык к хорошей жизни, которую я обеспечиваю всей семье. Тебе не Аня не нравится. Тебе не нравится, что она не боится тебя.

Молчание. Густое.

Он смотрит не на меня – сквозь меня.

Будто я – не сын.

Будто я – ошибка.

Я чувствую, как в груди начинает подниматься что-то горячее, липкое. Не злость – ярость. Та, которая приходит из детства, из тех времён, когда ты рвёшься защищать себя кулаками, потому что слов уже не хватает.

Ты решишь. Ты?!

Старый трусливый лицемер, привыкший вытирать руки об чужие поступки.

Ты ни разу не защитил мать, ни разу не стал между мной и миром. А теперь лезешь в мою жизнь, к моей женщине.

– Раз ты не можешь решить проблему – я решу её сам.

Мои пальцы медленно сжимаются. Челюсть скрипит.

Если бы сейчас рядом стоял кто-то другой – я бы разорвал его на части. Без вопросов. Без сожалений.

Голос вырывается с трудом – ровный, ледяной.

– Что ты задумал? Если хоть один волос упадёт с головы Ани – я выжгу всю диаспору. Лично. Ты не поверишь, на что я способен.

Я не угрожаю. Я констатирую.

Отец качает головой. Медленно. Как будто перестаёт меня узнавать.

– Аня не пострадает. Она просто вернётся туда, откуда ты её взял.

Что-то в груди щёлкает.

Последний замок. Последняя щепка уважения.

Я делаю шаг вперёд, хватаю его за грудки – резко, сильно. Он не успевает отшатнуться. Мы почти нос к носу.

– Ничего у тебя не получится. – сквозь зубы. – Я не мальчик, которого можно остановить взглядом. И ты – уже никто.

Он ничего не отвечает. Только моргает, медленно, будто не верит.

Я отпускаю его – и иду прочь.

________________________________________

Зал всё ещё полон света и звуков. Женщины танцуют, хлопают в ладоши, обсыпают Алину лепестками роз и орехами. В центре – Аня. Танцует вместе с ними. Платье колышется, волосы выскользнули из заколки. Она смеётся – по-настоящему. И это только сильнее злит меня.

Смеётся, пока я хочу убивать ради неё.

Подхожу, не врываясь, просто – рядом. Беру её за запястье. Мягко, но так, что не спутаешь.

– Нам пора.

Она замирает. Лицо меняется – с веселья на недоумение. Потом на внутреннюю борьбу.

– Тигран… я только начала веселиться.

– Пора.

Она не спорит. Опускает взгляд, собирает подол платья, извиняется перед женщинами.

Мы с Аней выходим к машине.

Вечер обволакивает нас мягким светом – гирлянды мерцают на деревьях, огни от фар дробятся в её глазах, превращаясь в россыпь звёзд. Она держит меня за руку – не крепко, но так, что я чувствую: это не просто жест, это точка опоры.

Платье шуршит по асфальту.

Лёгкий звук, как шёпот.

Я почти слышу, как её дыхание синхронизировано с моим.

Подхожу к машине, тянусь открыть ей дверь. И в этот момент – визг тормозов, острый, как бритва по стеклу. Рядом встаёт чёрная машина, грязная, чужая. Я тут же закрываю собой Аню, смотрю как резко распахивается дверь.

Брат Ани собственной персоной. Илья.

Первое, что вижу – глаза. Они безумные. Красные, налитые страхом и ненавистью. Лицо перекошено, будто застыло в миг до удара. Руки дрожат, но пистолет он держит уверенно. На нас.

Всё замирает.

Мир будто в вакууме – музыка сзади перестаёт существовать, тёплый вечер обрывается, дыхание сбивается. Моя ладонь сжимает Анину крепче.

– Не шевелись! – орёт он и кидает мне под ноги сумку. – Это твои деньги. Отпусти Аню.

Глава 32.

Звук музыки от свадьбы будто обрубается. Мелодия умирает в воздухе, и на её место приходит тишина – густая, тяжелая, как перед бурей.

Люди на крыльце замирают с бокалами в руках, лица вытягиваются, кто-то делает шаг назад, кто-то хватает за руку детей.

Все смотрят на нас.

Сердце гулко стучит в груди, каждый удар отдаётся в висках, в пальцах, в солнечном сплетении.

Я чувствую, как Аня напряглась рядом – её пальцы крепко вцепились в мою руку, как будто я последний якорь в этом внезапно рухнувшем мире.

Если это мои последние секунды, я рад только одному – Аня рядом.

Глаза у него не фокусируются – в них паника, злость и какая-то беспомощная решимость, доведённая до истерики. Рука с оружием дрожит, но не опускается. Он стоит на грани, и это пугает больше всего.

– Ты что творишь?! – голос Ани срывается. Она в ужасе, но делает шаг вперёд, будто всё ещё верит, что сможет его остановить.

– Спасаю тебя! Разве не понятно?! – кричит он. Голос надломлен, почти всхлипывающий. – Давай в машину. Быстро! Пока он тебя окончательно не сожрал!

– Меня не нужно спасать! – отвечает она резко.

Я слышу, как дрожит её голос – от злости, от унижения, от страха. Но она держится. Рядом со мной.

– Не лги сама себе! – брат орёт ещё громче, наваливаясь на нас волной безумия. – Посмотри на себя! Вся в их одежде! Смотри на себя! Ты даже двигаешься уже, как они!

Он с отвращением указывает на её платье, на платок, который сполз с плеча.

– Скоро он и паранджу на тебя наденет! И ты будешь молчать, улыбаться, готовить еду его отцу, который будет харкать тебе под ноги! Ты думаешь, это любовь?! Это – клетка!

У него перехватывает дыхание. Он срывается.

И пистолет в его руке не дрожит уже.

Он становится опасным.

– Я достал деньги! – выкрикивает он, голос хриплый, срывающийся. – Мы можем уехать! Слушаешь? Всё! Я всё уладил! Там – безопасно! Мы снова сможем…

– Мне не нужны твои деньги! – Аня режет его криком. Резко, жёстко, как пощечиной.

– Убери пистолет! Сейчас же!

Я краем глаза вижу движение.

Тени от колонн начинают оживать – мои люди.

Охрана. Уже выстроены. Прицелы, автоматы, команды в гарнитурах.

Они ждут только сигнала. Но я знаю: один выстрел – и всё кончено.

Я делаю шаг вперёд, в полтона:

– Если не хочешь сдохнуть, как собака, опусти оружие.

Голос выходит хрипло. Я не давлю – я предупреждаю. Аня хватает меня, качает головой.

– Он мой брат, дай я с ним поговорю. Пожалуйста.

– Я не могу рисковать.

– Пожалуйста… Дай мне две минуты.

– Одну.

– Да что ты перед ним растеклась лужей! Ты уже сама не понимаешь, что говоришь, Аня. Это… Это стокгольмский синдром! Я читал об этом. Он тебя сломал! Он внушил тебе, что ты его любишь! Это – не ты. Это он!

Аня делает шаг вперёд, дышит тяжело, как после бега.

В голосе – всё: ярость, боль, унижение, любовь.

– Нет! – кричит она. – Меня никто не держит! Это мой выбор! Понимаешь?! Мой! Я его люблю! Ты не имеешь права лишать меня этого!

Он замирает. На миг.

На один чёртов миг.

И в этом миге – вся его суть: он всё понял, и всё равно не может остановиться.

Он опускает голову.

Аня чуть выдыхает – коротко, облегчённо, с той надеждой, которая всегда приходит раньше, чем надо.

Но я чувствую – всё ещё не кончено.

Что-то в воздухе не отпускает.

Он – на грани.

И я не ошибаюсь.

Илья медленно поднимает глаза.

Глаза пустые.

Спокойные.

Словно внутри всё уже решено.

– Тогда я спасу тебя… от самой себя. – проговаривает он. Почти шёпотом.

Медленно, как приговор.

И в этот момент всё, что было, – взрывается тишиной.

Он поднимает пистолет.

Наводит его на меня.

Я вижу, как двигается его палец.

Медленно.

Я дёргаюсь в сторону.

Но она – быстрее.

Аня бросается на меня.

Выстрел.

Хлопок.

Глухой, как удар молота по металлу.

Мир замирает.

И вот я уже лечу вниз вместе с ней, асфальт больно ударяет в спину, но я этого не чувствую.

Она – сверху.

Её волосы распластаны по моей щеке, горячие и влажные.

Что-то тёплое растекается по руке.

Кровь.

Я не понимаю, чья.

Напротив нас, как в замедленном кино, валится Илья.

Его отшатывает выстрел охраны, он падает, прижимая руку к плечу. На пальцах – кровь. Много.

Но мне плевать.

Я смотрю только на неё.

На Аню.

– Скорую! Быстро! – кричу.

Голос срывается. Он больше похож на рёв, чем на команду.

Я не знаю, ранен ли я.

Может, да. Может, нет.

Мне всё равно.

Её лицо – бледное, почти прозрачное.

Ресницы дрожат. Губы приоткрыты, будто она хочет что-то сказать. Но не может.

Мои люди уже скрутили этого идиота. Он орёт, что-то шепчет, сопротивляется – но я его не слышу.

Ничего не слышу.

Только её дыхание.

Её тепло.

И это тонкое, почти невесомое движение груди.

– Аня… – шепчу. – Только не закрывай глаза. Не смей. Слышишь? Не смей.

Я сижу у палаты, не двигаясь.

Руки сжаты в кулаки, ногти врезаются в ладони, но снаружи – я спокоен.

На вид.

Как всегда.

Внутри всё в рёбрах дрожит.

Не от страха. От ярости, которую некуда девать.

И от бессилия. От того, что она в палате, а я здесь – бесполезный, лишённый власти даже прикоснуться.

Передо мной стоит Махмуд. Он докладывает ровным голосом, взгляд прямой, спина прямая. Как и положено.

Но я знаю: он напряжён. И это чувствуется даже в том, как он держит руки за спиной – слишком плотно, слишком жёстко.

– Мне неприятно это говорить.

– Говори как есть.

– Ваш отец нашёл его. – Он делает паузу, словно боится говорить. – Дал ему денег. Сказал забрать Аню. Пистолет – это уже его инициатива. Ваш отец не знал, что он вооружён.

Я усмехаюсь.

Грустно. Криво. Без удовольствия.

– Гениально. – Дал денег и не знал, что человек на эти деньги может купить и пистолет, и бомбу, и билет до ада. Потому что не подумал. Потому что не привык думать о последствиях – руками других всегда проще.

– Спасибо. Можешь идти.

Махмуд кивает, коротко, и исчезает за поворотом.

Я остаюсь один.

Опять.

Тишина больницы невыносима.

Словно кто-то натянул пленку на уши.

Всё внутри гудит – виски, грудь, зубы. И в этом гуле – пустота. Как будто у меня вырвали кусок и оставили дыру.

Сколько ещё раз им придётся платить – за чужую глупость, за моё имя, за моё молчание?

Шаги.

Я поднимаю голову.

Подходит врач. Тот самый. Мы знакомы слишком близко, чтобы делать вид, что встречаемся формально.

Я встаю. Резко.

Не сам – как будто что-то внутри меня встало, вздрогнуло, вытолкнуло тело вперёд.

– Опасности для жизни нет. Пуля прошла навылет. Кость не задела. – Я не двигаюсь. Не моргаю. Но что-то в голове отпускает. Он делает паузу. – Ребёнок тоже в порядке.

Мир будто опрокидывается.

Всё замедляется.

Я не понимаю.

Слово «ребёнок» звучит чуждо, как будто сказано не мне. Как будто случайный термин из чужого диалога.

– Какой ребёнок?