Текст книги "Приключения Мартина Хьюитта"

Автор книги: Артур Моррисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

3

На станции Чэдвелл Хит было установлено, что билет первого класса в оба конца до Стратфорда был приобретён незадолго до отправления поезда в 10:45 вечером дня, когда Эйбла Пуллина последний раз видели живым, и обратный билет был прокомпостирован у пассажира, который прибыл первым поездом после шести часов утра. Служащий, который занимался билетом, запомнил этот случай, так как в такое раннее время билеты первого класса встречаются не часто. Однако он не мог бы узнать пассажира, так как тот прикрывал лицо.

– Но я думаю, что у нас достаточно материала для ареста, даже без судебного ордера, – сказал Траскотт. – Мы сможем собрать больше доказательств и позже. Я отправляюсь в Скарби Лодж. Нельзя терять время. В любом случае, глупо было с его стороны брать билет первого класса. Это выделило его из толпы, и его легко будет идентифицировать. У него хоть хватило ума не пользоваться своим сезонным билетом. Это бы его точно изобличило.

Скарби Лодж был довольно претенциозным домом, стоящим на трёх акрах земли. Дорожка к передней двери была в тени деревьев, и они решили, что Траскотт должен был ждать рядом, пока Хьюитт передаст через служанку, что ему надо срочно видеть мистера Руфа по неотложному делу, после чего они оба пройдут за ней в его комнату. Так было и сделано, и когда служанка постучала в дверь спальни, она вдруг обнаружила, что Хьюитт и полицейский инспектор стоят за её спиной. Траскотт толкнул дверь, и они вошли в комнату.

Это была большая, хорошо освещённая комната, в конце её сидел человек в халате за столом, на котором стояли несколько бутылочек с лекарствами. Ему было примерно лет тридцать восемь, он был хорошо сложён, с резкими чертами лица. Он нахмурился при появлении Траскотта и Хьюитта, но не проявил никаких эмоций, небрежно беря одну из бутылочек со стола.

– Что вам здесь надо? – спросил он.

– Прошу прощения за мою бесцеремонность, мистер Руф, – сказал Траскотт, пересекая комнату, – но я полицейский, и мой долг – арестовать вас по серьёзному обвинению – обвинению в убийстве… – Стоп! Покажите это мне!

Но было слишком поздно. Прежде, чем Траскотт мог до него достать, Руф проглотил содержимое бутылочки, и, покачнувшись, упал, как будто его подстрелили. В воздухе появился слабый запах миндаля.

Хьюитт наклонился над телом.

– Мёртв, – сказал он. – Мёртв, как и Эйбл Пуллин. Это прусская кислота[2]2
  Имеется в виду цианистый водород.


[Закрыть]. Он позаботился о быстром уходе в случае проигрыша.

Но инспектор Траскотт был недоволен.

– Плохо, – сказал он, – когда задержанный совершает самоубийство на твоих глазах. Меня ожидают неприятные объяснения. Но вы же засвидетельствуете, что я просто не успел его схватить, правда? Собственно, в момент самоубийства он не был задержанным, потому что я не успел его должным образом арестовать.

Дело скинии на Уорд-Лейн

I

Среди немногих личных друзей, которых Мартин Хьюитт позволил себе завести, была эксцентричная, но весьма примечательная пожилая леди по имени миссис Мэллетт. Сейчас ей уже за семьдесят, но она крепка и активна, с мужеподобными повадками, а её контакты с Хьюиттом – нерегулярны и необычны. Он может не видеться с ней неделями, а то и месяцами, пока она вдруг не заглянет ему в контору, минуя Керретта (тот прекрасно знает, что не стоит и пытаться остановить ее). Хьюитта она приветствует рукопожатием и свирепым взглядом – незнакомца тот привел бы в ужас, но на самом деле он обозначает дружелюбие. Что же до меня, то долгое время я не мог придумать ничего лучше, чем отступить, едва завидев ее взгляд, но сейчас мы относимся друг к другу достаточно терпимо.

Сверкнув глазами, она усаживается на стул у окна и переводит взгляд на чайник – Хьюитт воспринимает этот взгляд как требование чая. Размягчившись от чая, миссис Мэллетт снисходит до рассуждений на общепринятые темы – о погоде, эпидемии гриппа, ее собственном здоровье, здоровье Хьюитта, и так далее. На любые реплики Хьюитта она отвечает либо с пренебрежением, либо с презрением. Где-то через полчаса она покидает контору, сурово наказав Хьюитту чтобы тот посетил ее дом и выпил в нем чаю в назначенный день и час. Хьюитт послушно подчиняется, и в гостиной маленького дома в Фулхэме повторяется вышеописанная сцена. Со стороны миссис Мэллетт выглядит достаточно непривлекательно, и я сомневаюсь, что у нее есть хоть один друг, помимо Хьюитта, ценившего скрытые достоинства ее характера. Её тщательно скрываемая благотворительность изумляла и радовала Хьюитта, ведь тот, в силу своей деятельности, привык сталкиваться с печальными примерами того как порядочные люди тщательно скрывают от незнакомцев свои беды и тайно страдают. И если ему вспоминался подобный случай, то во время чайной церемонии он обычно сообщал о нем миссис Мэллетт. Та выслушивала рассказ, недоверчиво и презрительно фыркая, но невзначай узнавая имена и адреса страждущих, к чьим проблемам она якобы была равнодушна. Спустя сутки после визита, Хьюитт узнавал, что все трудности пострадавших оказывались облегчены таинственным образом.

У миссис Мэллетт никогда не было детей, она рано овдовела. Незнакомцы обычно принимали ее за старую деву. Жила она в маленьком домике с участком земли. Ее экономка была старше ее самой. Также у нее была горничная. Миссис Мэллетт потеряла единственную сестру вскоре после событий, о которых я намереваюсь изложить, и сейчас, как я полагаю, у нее не осталось ни единой родной души. Также вскоре после тех событий к ней поступила ее нынешняя экономка, занявшая место пожилой, очень глухой и бесполезной женщины, присматривавшей за домом до того. Полагаю, миссис Мэллетт достаточно богата, и одна-две благотворительные организации упомянуты в ее завещании; также я не удивлюсь, увидев в нем и имя Хьюитта. Впрочем, это не более чем предположение. Но единственное достояние, к которому она привязана душой и сердцем, ее единственная гордость и сокровище – это табакерка ее двоюродного дедушки Джозефа, крышка которой, как считает миссис Мэллетт, сделана из кусочка Ноева ковчега, обнаруженного на вершине горы Арарат неким безызвестным исследователем около ста лет назад. Это ее единственная слабая сторона, и горе тому несчастному, кто осмелится предположить, будто древесина настоящего ковчега сгнила в труху за несколько тысяч лет до того, как ее дядюшка Джозеф впервые понюхал табак. Ох, и досталось бы тому несчастному! Табакерка выставлялась на обозрение Хьюитту на каждой чайной церемонии в Фулхэме, и тот благоговейно взирал на нее, всякий раз выказывая такие изумление и интерес, словно прежде он никогда и не слышал о ней. Холодность миссис Мэллетт таяла лишь в таких обстоятельствах. Стенки табакерки изготовлены из ливанского кедра, поясняла она (и это походило на правду), а золотые крепления – из гиней времён короля Георга III (поверить в это было сложнее). Как раз в такие моменты, когда старушка смягчалась от совместного воздействия и чая, и табакерки дядюшки Джозефа, Хьюитт невзначай упоминал какую-нибудь голодающую гувернантку или попавшего в переделку клерка – сыщик был уверен, что с чем большим скепсисом будет встречен его рассказ, тем больше помощи получат бедолаги, как только он отвернется.

Мартин Хьюитт познакомился с миссис Мэллетт именно из-за табакерки дядюшки Джозефа, и хотя в том деле он не проявил свою проницательность в полной степени, но тем не менее, то расследование было одним из самых фантастичных и курьезных изо всех, в которых он участвовал. Тогда она была лет на десять-двенадцать моложе, чем сейчас, но по заверениям Хьюитта выглядела она точно так же, как и сегодня; иными словами, она была резкой, угловатой и казалась пятидесятилетней или чуть старше. В те времена приемную занимал не Керретт, а некий другой юноша. Хьюитт засиделся допоздна в своей конторе, дверь в приемную была приоткрыта, и он услышал, как кто-то вошел, а затем спросил:

– Мистер Хьюитт на месте?

– Да, мэм. Думаю, да. Если вы напишете ваше имя, и…

– Так он на месте?

И миссис Мэллетт в три прыжка оказалась у двери в контору, оставив беспомощного паренька у себя за спиной.

– Мистер Хьюитт, – заявила миссис Мэллетт, – я пришла, чтобы дать вам работу и потребовать, чтобы вы ей немедленно занялись.

Хьюитт был удивлен, но вежливо поклонился, сказав с некоторым подозрением в голосе:

– Да, полагаю, вы весьма торопитесь.

Миссис Мэллетт быстро взглянула в лицо Хьюитта, и продолжила:

– Мистер Хьюитт, я не привыкла к ненужным церемониям. Меня зовут Мэллетт, миссис Мэллетт, вот моя визитная карточка. Я пришла проконсультироваться у вас по вопросу, который меня раздражает и даже грозит мне опасностью. Дело в том, что за мной следят несколько человек.

Хьюитт не подал виду, но подумал, что эта женщина может быть сумасшедшей, ведь мания преследования является, вероятно, самой распространенной; также не было ничего необычного в том что безумцы могли обратиться к сыщику с подобной жалобой. Вслух же он сказал лишь:

– В самом деле? Должно быть, это очень раздражает.

– Да-да. Прилично раздражает, но беспокоюсь я скорее о табакерке дядюшки Джозефа.

Это прозвучало еще более странно, чем предыдущее высказывание, и Хьюитт ответил успокаивающим тоном:

– Ну, конечно. Вне сомнения, табакерка очень важна.

– Это так, мистер Хьюитт, она важна, и думаю, увидев ее, вы согласитесь с этим. Вот она, – старушка вынула из сумочки предмет, который Хьюитту предстояло увидеть ещё не раз. – Мистер Хьюитт, можете не поверить мне, но тем не менее, ее крышка изготовлена из древесины Ноева ковчега, оставшегося на вершине горы Арарат.

Она протянула табакерку Хьюитту, но тот быстро вернул ее владелице, пробормотав:

– И правда! Очень интересно, очень поразительно.

– Мистер Хьюитт, это собственность моего двоюродного дедушки, Джозефа Симпсона, в свое время имевшего честь пожать руку Его Покойному Величеству королю Георгу IV. Табакерка досталась дядюшке от… – тут миссис Мэллетт приступила к пересказу длинной истории о приключениях табакерки, Хьюитт впоследствии услышал ее не раз, но нам нет необходимости излагать ее здесь. Когда табакерке были возданы все подобающие почести, миссис Мэллетт перешла к рассказу о себе. – Мистер Хьюитт, я убеждена что эту табакерку пытаются украсть. Я не слабоумная и не паникерша, а то я бы обратилась к вам раньше. Я пренебрегла бы слежкой, но когда дело доходит до кражи со взломом, нужно что-то предпринимать.

– Конечно, – согласился Хьюитт.

– Итак, какое-то время меня донимали, требуя табакерку. Я принесла несколько полученных мною писем, и уверена, что знаю, по чьему наущению они были посланы.

Она вывалила на стол кучу писем разного размера, и Хьюитт осмотрел их одно за другим. Почти все они были написаны одним почерком, и ни одно не было подписано. Формулировки с фанатизмом имитировали библейский стиль, а всевозможные угрозы сопровождались многочисленными подчеркиваниями. Орфография была не лучшей, почерк груб, грамматика хромала, архаичность речи была катастрофична. Общий смысл посланий был расплывчат, но кажется, что все они требовали возвращения некоего вызывавшего благоговение предмета. Об этом говорили такие выражения как «символ жизни», «клеймо женщины» и т. д. Иногда миссис Мэллетт призывали вернуть его в «ковчег завета». Одно из более-менее внятных посланий гласило:

Нет у тибя веры, кроме печати жены, облаченной в солнце. Сим вечером положь сию святыню на каменную скомью в твоем заднем саду, или же твая кровь пребудет на тваих же руках. Верни ее нам пятерым правидникам оставшимся в нашем граде дай нам то что спасает верующих при гибели земли

Перечитывая эти фантастические послания одно за другим, Хьюитт начал подозревать: вменяема ли его клиентка или нет, но вот писавший ей определенно безумен. Затем сыщик сказал:

– Да, миссис Мэллетт, это весьма необычные письма. Приходили ли к вам еще послания помимо этих?

– А то как же! Я сожгла целую уйму. С бреднями подобного рода.

– Почти все они написаны одним почерком. Хотя некоторые – другим. Но признаюсь, что не вижу в них упоминаний табакерки.

– О, это единственное что могло иметься в виду, – уверенно заявила миссис Мэллетт. – Он хотел, чтобы я продала ему ее; а вчера вечером, пока меня не было, в мой дом вломились и перевернули все вверх дном, но ничего не взяли. Почему? Потому что уходя к сестре, я взяла табакерку с собой. Это моя единственная реликвия. И что спасло верующих, когда мир был поглощен? Конечно, ковчег.

Манеры старушки были странными, но несмотря на всю причудливость ее дела, Хьюитт приметил что она совсем не похожа на сумасшедшую. Ее взгляд был тверд и ясен, и она не суетилась как ненормальная. Даже в то время Хьюитт уже успел поработать над курьезными расследованиями и научился не удивляться, так что он решил разобраться всерьез с новым делом.

– Миссис Мэллетт, как посторонний человек, я не смогу разобраться в вашем деле, пока не увижу его с должной точки зрения. Вы располагаете события в порядке их важности, а мне же нужно понять их последовательность. Насколько я понял, у вас был двоюродный дедушка, живший в начале столетия и оставивший вам с наследство табакерку, которую вы очень высоко цените. Сейчас вы подозреваете что кто-то пытается выманить или же украсть ее у вас. Как можно понятнее расскажите мне кого вы подозреваете и что произошло.

– Именно за этим я и пришла, – сердито ответила старушка. – У дядюшки Джозефа была экономка. Естественно, она знала о табакерке все, и теперь ее сын, Рубен Пеннер, пытается заполучить ее. Старуха была одержима суевериями, и ее сын, похоже, такой же. Мой дядюшка был здравомыслящим человеком и добропорядочным прихожанином (хоть он и думал, будто может писать пьесы). Полагаю, если бы он не сдерживал экономку, она сошла бы с ума на почве религии. В итоге она умерла, а спустя какое-то время умер и дядюшка, оставив мне свое самое ценное имущество (я имею в виду табакерку), приличную собственность, и жестянку с его никчемными рукописями. Вдовой я стала в двадцать шесть, и с тех пор я тихо живу в своем домике в Фулхэме.

Пару лет назад Рубен Пеннер нанес мне визит. Я не узнала его, что и неудивительно – я ведь не видела его уже более тридцати лет. Теперь ему за пятьдесят, это крупный человек с тяжелым лицом и необычайно диким для зеленщика взглядом – да, да, он не более чем зеленщик, хоть и очень хорошо одевается. Поначалу он был очень почтителен, и очень неловок. Ему потребовалось время на то, чтобы собраться с духом, а затем он принялся расспрашивать о моих религиозных чувствах. Мистер Хьюитт, каких бы религиозных взглядов я не придерживалась, я не тот человек, что сможет выслушивать лекции от молодежи, да еще низшего класса. И я быстро дала ему это понять. Но он был стойким и продолжил выпытывать у меня, могу ли сходить в некую церковь, которую он именовал «Скинией». Я спросила кто в ней пастор. Он ответил, что он сам. Я спросила о количестве его паствы, и он напыщенно ответил – пять! Я невозмутимо поинтересовалась почему столь малая группа не может посещать обычную церковь, или на худой конец, присоединиться к какой-нибудь приличной неортодоксальной общине. И тогда он взорвался; стал безумен как шляпник. Разразившись бессвязной речью, он принялся говорить о множестве всего – как я смогла разобрать там было и о женщине с луны, унесенной в пустыню на крыльях орла. Он был столь одержим, что на какое-то время даже перестал казаться нелепым. Его тирада была столь серьезна. Но вскоре я оборвала ее. С такими людьми лучше быть строгой – это единственный способ привести их в чувство.

– Рубен Пеннер, умолкните! – велела я. – Ваша мать была очень порядочна, хоть и полубезумна из-за суеверий, а вы еще хуже ее. Только представьте взрослого человека вашего возраста, который просит меня покинуть мою церковь и присоединиться к группе из пяти дураков, чтобы вы вещали мне о женщине на луне! Убирайтесь в свою лавку, и ходите в церковь или часовню как здравомыслящий человек! Убирайтесь и не валяйте дурака; больше ни слова от вас слышать не хочу!

Когда я говорю таким тоном, меня обычно слушаются, вот и Пеннер ушел, не сказав больше ни слова. Месяц или полтора я не видела его, но затем он пришел и заговорил со мной, когда я срезала розы в саду. На этот раз он начал разговор более благоразумно.

«Миссис Мэллетт, – сказал он, – вы обладаете священной реликвией».

«Обладаю, – ответила я. – Она досталась мне от двоюродного дедушки Джозефа. И что?»

«Ну, – промямлил он, – я должен спросить вас, готовы ли вы расстаться с ней»

«Что? – спросила я, обронив ножницы. – Продать ее?»

«Ну, да», – ответил он, напустив на себя как можно более дерзкий вид.

Мысль о продаже дядюшкиной табакерки едва не лишила меня дара речи.

«Что? – повторила я. – Продать ее? Продать? Это было бы святотатством!»

Когда я сказала это его лицо просветлело, и он ответил:

«Да, конечно это так. Я и сам так считаю, мэм; но мне казалось, что вы мыслите иначе. В данном случае, мэм, не будучи верующей, вы сочли бы благочестивым поступком преподнести ее в дар моей маленькой скинии, где ее оценили бы должным образом. Она принадлежала моей матери...»

Он ничего не добился. Я не из тех, над кем можно шутить, и я при помощи корзинки выгнала его из сада. Я была так взбешена, что едва помню свои действия. С меня хватало и одного только предположения будто я должна продать зеленщику табакерку дядюшки Джозефа; просьба подарить ее «Скинии» была еще хуже. Но утверждение якобы табакерка принадлежала его матери… мистер Хьюитт, не знаю какое это производит впечатление на вас, но мне это показалось ужасающим оскорблением.

– Шокирующе! Конечно, шокирующе! – сказал Хьюитт, которому показалось что клиентка ждет от него каких-то слов. – И он еще обозвал вас неверующей. Но что последовало в дальнейшем?

– После этого он постарался более не беспокоить меня самолично; но поступили эти жалкие анонимки, намекающие будто я ужасно грешу, сохраняя при себе собственное имущество. Но письма меня не особо беспокоили. Поначалу я сжигала их, но заметив, что за мной следят, я стала сохранять их.

– Очень разумно, – ответил Хьюитт. – Но расскажите насчет писем. Почти все они написаны одним и тем же почерком, но некоторые из них – другим. А до того, как все это началось вы когда-нибудь видели почерк Рубена Пеннера?

– Нет, никогда.

– Значит, вы не можете быть уверены, что это именно он написал их?

– Но кто это может быть еще?

– Конечно, это нужно выяснить. А сейчас мы знаем следующее: если Пеннер имеет какое-либо отношение к этим письмам, то действовал он не в одиночку, так как есть и другой почерк. Кроме того, мы не должны утверждать, что именно он написал хоть одну из анонимок. Кстати, полагаю, все они пришли по почте?

– Да.

– Но конвертов нет. Вы сохранили их?

– Не знаю; они могут быть где-то в доме. Это важно?

– Может быть важно. К этому мы еще вернемся. Пожалуйста, продолжайте.

– Анонимки приходили и приходили, и поначалу я сжигала их, а затем, увидев, что за мной следят, я стала сохранять письма. Это было два или три месяца назад. Это очень неприятно – чувствовать что кто-то ходит за тобой по пятам, и с какой-то неясной целью наблюдает за всеми твоими передвижениями. Один или два раза я внезапно оборачивалась, но так и не смогла поймать их врасплох, хоть и уверена, что одним из них был Пеннер.

– Но вы ведь видели этих людей?

– Ну, да – уголком глаза. Но в основном это было по вечерам. Однажды это была женщина, но несколько раз я чувствовала, что это был Пеннер. Как-то раз, ночью, я заметила, что в мой сад на заднем дворе вошел мужчина, и я уверена – это был Пеннер.

– Это было после того, как вы получили требование положить известный предмет на каменную скамью в саду?

– Той самой ночью. Я наблюдала из окна ванной, ожидая что кто-то может прийти. Была темная ночь, а деревья делали ее еще темнее, но я хорошо видела, что кто-то тихо перелез через стену и прошел к скамье.

– Вы смогли рассмотреть его лицо?

– Нет, было темно. Но я уверена, что это был Пеннер.

– В фигуре Пеннера или в его походке есть что-то характерное?

– Нет; это просто крупный человек. Но я чувствую, это был Пеннер.

– По какой-то определенной причине?

– Нет, вероятно, нет. Но кто еще это может быть? Нет, я убеждена что это был Пеннер.

– Именно так, – подавив улыбку подытожил Хьюитт. – И что было дальше?

– Как я уже говорила, он прошел к скамье, посмотрел на нее, и провел по ней рукой. Тогда я окликнула его. Я сказала, что если снова замечу его в своем дворе, будь то днем или ночью, то обращусь в полицию. Заверяю вас: уходя он перелез через стену гораздо быстрее, чем в первый раз. Затем я отправилась спать, жутко простудившись, сидя у открытого окна. До прошлой ночи у меня больше никто не появлялся. Пару дней назад моя единственная сестра заболела. Я приходила к ней каждый день, и ей становилось все хуже. Вчера ей было до того плохо, что я осталась у нее. Я послала служанку домой за несколькими вещами, и осталась у сестры на ночь. Сегодня меня срочно вызвали домой, и вернувшись туда я увидела, что в дом проникли через кухонное окно. Весь дом был обыскан, но ничего не пропало.

– Ящики были выдвинуты?

– Везде. Большинство были открыты ключами, но некоторые – взломаны. Все было перевернуто вверх дном, но как я уже говорила, ничего не пропало. Глухая старуха-экономка была дома, как и горничная. Они спали наверху, и их не побеспокоили. Конечно, старуха слишком глуха, чтобы что-либо услышать, а горничная спит очень крепко. Девушка очень испугалась, и я успокоила ее прежде, чем уйти. Во время происшествия табакерка была у меня. Конечно, в последнее время я стала очень подозрительна, и что-то навело меня на мысль взять ее с собой. Не правда ли, это явно доказывает, что за мной следили, ведь они вломились в дом в первую же ночь, когда я не ночевала дома?

– И вы совершенно уверены, что они ничего не взяли?

– Совершенно. Я очень долго проверяла.

– Полагаю, вы хотите, чтобы я выяснил личности взломщиков и нашел доказательства, которые позволят наказать их?

– Так и есть. Конечно, я знаю, что за всем этим стоял Рубен Пеннер – я уверена в этом. Но я понимаю, что никаких юридических доказательств у меня нет. Имейте в виду, я его не боюсь. Ни капли. Это не в моем характере. Я не боюсь никаких безумцев; но я не позволю им украсть мою собственность, а особенно табакерку.

– Отлично. Надеюсь, вы оставили беспорядок в доме нетронутым?

– О, конечно, и я приказала ни к чему не притрагиваться. Я бы хотела, чтобы завтра утром вы пришли и взглянули.

– Конечно, я должен посмотреть, но я бы предпочёл приступить немедленно.

– Что за чушь! – ответила миссис Мэллетт с тем упрямством, которое Хьюитт еще успеет привыкнуть. – Я не собираюсь идти домой и потратить еще час или два. Моя сестра захочет узнать, куда я подевалась, и она не должна заподозрить, что что-то пошло не так, ведь волнение может навредить ей. Обстановка в доме подождет до утра, а табакерка со мной в безопасности. Мистер Хьюитт, у вас ведь есть моя визитка? Очень хорошо. Сможете прийти утром, в половине одиннадцатого? К этому времени я буду дома, и вы сможете осмотреть все, что пожелаете и при дневном свете. Остановимся на этом. Доброго дня!

Хьюитт проводил ее до дверей своей конторы, и подождал пока она не спустится на половину пролёта по лестнице. Затем он и сам направился к окну на лестничной площадке – оттуда можно было увидеть улицу. Вечер был пасмурным и туманным, уличные фонари казались расплывчатыми и размытыми. На дороге стоял четырехколесный кэб, извозчик которого нетерпеливо смотрел на дверь. Когда появилась миссис Мэллетт, он тут же спрыгнул с козлов, быстро пригласив ее: «Кэб, мэм?» Кажется, что он очень хотел повезти ее, и хотя миссис Мэллетт вначале колебалась, в итоге она села в кэб. Тот тронулся, и Хьюитт тщетно попытался рассмотреть промелькнувший номер кэба. Он привык подмечать такие вещи, независимо от того кажутся ли они важными здесь и сейчас или нет. Однако было уже слишком темно. Едва кэб отъехал, как из узкого переулка напротив вышел человек, поспешивший вслед за ним. Это был крупный, неповоротливый мужчина средних лет. Выглядел он, как респектабельный ремесленник или мелкий торговец в своем лучшем костюме. Хьюитт сбежал вниз, и отправился за ними в сторону Стрэнда. Но кэб к этому времени уже растворился в уличном движении, да и мужчины не было видно. Хьюитт вернулся в свою контору немного разочарованным, так как мужчина походил на Рубена Пеннера, как того описывала миссис Мэллетт.