Текст книги "До неба трава (СИ)"

Автор книги: Артемий Шишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

  А вот только как пришёл до дому, так и вовсе одиноким сделался. Пуст дом родительский оказался. Пуст и холоден, ветры степные во дворе дуют, звери дикие хлев облюбовали да две могилки подле берёз за огородом. Порассказали ему люди проходящие, что, как уехал он к императору, мор да лихоманка напали на братову семью, многие из неё поумирали. Остались старые да малые. Детишек, коих и было-то двое самых младшеньких, люди добрые разобрали. А кто те люди и где их искать – никто не ведает. Отец да мать, совсем уж старые и немощные, так и остались вдвоём друг за другом ухаживать. А вскоре дожили свой и без того длинный век, да и отошли в мир лучший. Остался так наш волхв один, как былинка. Может, кто и ведает, что далее стало с ним, да только человек тот ещё не сыскался. Заперся он в доме своём большом, доме холодном да пустом, и стеной отчаяния, уныния и боли от всего мира отгородился. Только вот вскоре после того люди проезжие стали наблюдать свечения да огни диковинные, исходившие из того дома. Поговаривали, что видели фигуру человеческую, ночи напролёт творившую ворожбу. А вскоре и вовсе дорогу прямоезжую мимо дома того забросили. Забросили потому, что людишки пропадать стали. Да что люди, караваны да обозы, войска не единожды сгинули. Забыли ту дорогу и место то "пропащим" нарекли и дальней стороной обходить стали. Не смог, значит, волхв вину тяжкую за семью утраченную, за мать с отцом погубленных, за разор да запустение в отчем доме снести. Потому как не только глаза людские с укором взирали на него, а и сам он, внутренними очами своей души, зрел вину свою за случившееся. Не смог совладать с болью утраты – наложил заклятье дюже сильное. На затвор всего того места. Того места, что даровал князь Великий его отцу, того места, что знал он да любил с детства, того места, где счастлив был от ласки материнских рук и лучистого взгляда отца. Кончилась жизнь в доме, и мёртвым сделалось сердце волхва младого. И вот, не желая зреть пущий разор да чужих людей в хозяйстве отчем, но и не в силах вернуть всё утраченное, и возвёл он Закров. А весь прежний, неизменный мир с тех пор "оборотным" прозывать стали. А волхва того, "изначальным" стали величать.

  Оградой стал служить волхву купол тот. Оградой от гостей незваных да празднолюбопытсвующих. От кочевников степных да от народов лихих. Хранит покой и облик родных его сердцу мест. Оберегает и дом отчий, и двор родной, и могилы любезные, и память светлую. Избина стоит, дворище покоится, древа растут, травы, что допереж того росли, "древними" ныне прозываются – всё вид свой и рост сохранило. Но при том, всё живое да движение могущее, попадая сюда, в росте уменьшается. Буде то человек, зверь, птица, рыба али мошка какая – всё меньше размером делается. Вошедшему под Закров да уменьшившемуся возврату в своё исконное тело уж нет. Как был мурашом, так мурашом и помрёт. Только за куполом он и полдня не выдюжит, те же мураши и поживятся им. А вот под Закровом можно долго прожить и своею смертью помереть.

  А надо молвить, что для нас, нынешних, "подзакровных" значит, жизнь за его пределами дюже как разнится. Ежели здесь и вода, и земля, и воздух понятен да привычен даже вновь уменьшившимся, то "оборотный" мир диковинным делается. Неуживчивым. Воздух невесом и сам тебя ввысь вздымает, капля там, что сена стог, по воде пешим идти можно, а вот по земле словно сызнова учиться ходить нужно. Естество мира там иное..., а, вернее сказать, иное оно лишь для нас, уменьшившихся. Однако и снег, и дождь, и ветры с метелями, ровно, как и всё иное, с небес богом посылаемое, не всё одинаково на оба мира выпадает. Смягчает Закров и ветра дуновение и града бой. Потому-то и жить здесь можно не как в прежнем, оборотном мире – в сёлах да весях, городищах да крепостницах абы где поставленных. А лишь в особо защищённых от дождя, ветра и снега местах. Поелику и того что попадает под купол, с лихвой хватает. Таков уж закон Рода, и никакому волхву да чародею не под силу от него отстенитися.

  А Закров, даром что кудесный, не просто людей уменьшает. Но коли кто со знанием волховьим, или ещё с каким чудотворным умением Черту заповедную переступит, тот вмиг облик свой сменит. Буде на нём али где рядом букашка какая – образ её в себя примет. Сам схож с ней сделается. И опять же, было ли так оно удумано изначально, или какая заковыка вышла, про то только Хозяину купола ведомо.

  А всё ж первым крыла обрёл кто-то из войска императорского, что за беглым волхвом прибыл. Вскоре, после того, как волхв, набродившись по свету, появился в родительском доме, послал новый император вновь за ним. Да только не с посольством, а с войском, путами да ведьмой заморской чужестранной. Но и лодья сия, перейдя черту заповедную, сгинула без вести. Кто-то из императорских воинов полёт обрёл, силу колдовскую утратил, да восином стал. Ну а что с ведьмой чужеземной сталось – про то лучше помолчать вовсе.

  Да только не одни восины, – существа те летучие, в краю этом чудном живут. Много тут разных племён и народов. За те века, что купол стоит, – много кого пропало в нём, а ещё более сызнова народилось. Почитай что каждый год, не ведавшие о Закрове люди, частенько попадали в него, да и пропадали. Всякого люду-племени в тех местах перебывало. Всякого народу народилось.

  Но верно и то, что коршун волхва рост свой не утратил – как был прежде, таким и остался. Летает да иным сущим под Закровом житья не даёт. Ловитствует да позобатится. А тем паче достаётся крылатым татям восинам, потому как на них особые, мстительные помыслы имеет.

  Но не только стражем супротив людей, что разруху могут учинить, возводился Закров. Не только от поругания родных могил да мест памятных. Само течение бытия мирского стеною огораживал он. Бытие течёт здесь намного медленней, нежели в обычном мире. И год здесь длинней в три раза, и день, коли соизмерять его с днём за пределами Закрова. А поелику, сколь по оборотным меркам Закров сей уже стоит – доподлинно неведомо.

  Доподлинно не ведом и размер купола. И месту под ним – за всю жизнь не перемерить. Огромен и обширен Закров, посему, человеку тут без малого седмицу шагать, прежде чем от одного селения к другому прийти. И то редкость, если меньше. Места тут дикие и пропащие, поскольку окромя людей да созданий чудных народилось великое множество зверья диковинного, да щуд разных. От оных сих и днём-то спасу нет, а уж ночной порой и вовсе карачун настигнет. Одиночкой в лес не ступай – верная смерть. Лишь некоторые смелые да умелые, опытные да ведающие люди могут в одиночку, да парами путешествовать. Для таких и для всех, осмелившихся выступить в путь, есть схороны да потайники разные, в коих можно ночь пропустить и живым остаться. Иные такие места ведомы, а иные скрыты и устроены так, чтоб от одного до другого ходу было не более дня светлого.

  Вот только не сплошной городьбой купол вышел. По воле или без, но щёлочка оказалась в нём. То и дело, но появляются в Закрове то полёвки, то ящурки, то букаши, какие в том росте, в коем были они в миру. Откуда они берутся, то доподлинно неведомо. Но есть глубокие да обширные, словно паутина, подземные ходы и норы, что остались от кротовой семьи. Вот они-то и ведут глубоко под землёй, и иные выходят за пределы Закрова. Возможно, они-то и оставляют прошедших по ним в своём прежнем росте.

  Вот так вот и явился людям Закров, купол значит. Отчего он таков есть, а не какой иной, отчего живое всё уменьшается – про то неведомо. Ошибка ли в чарах вышла али такова задумка и была... Разве что у самого его Хозяина выспросить?

  Да только что с Изначальным волхвом сталось, про то Доподлинно мало кому ведомо. Иные люди сказывают, что и поныне волхв изначальный, здесь пребывает. Лежит на постели в доме родительском да не шевелится. Ни жив ни мёртв лежит. Не спит, не бодрствует. Лежит, не ест, не пьёт. Однако про то, что под куполом его деется, – всё ведает, потому, как коршун его беспрепятственно по владениям летает, а волхв его взором всё видит да слухом слышит. Кто-то молвит, что всё происходящее в закровном мире – сон самого спящего волхва и все мы – не что иное, как его сновидения. Дескать, очутишься под Закровом – и попадаешь в его сон, а коли разбудить его, так весь мир сей и рассыплется. Есть такие, кто молвит, будто волхв также сменьшился да по владениям своим хозяином могучим бродит и посматривает, как его мир поживает. Но многие считают, что, напротив, во всём этом смысла нет, а что идёт всё своим чередом, по Роду-батюшке, и что только он богом здесь, как и во всём мире, стоит. А Закров сей – это просто его чудинка такая. Иные же бают, что волхв и помер уж давно, а мир свой на произвол оставил. Унеслась, дескать, его душа в поднебесье, а вы тут живите сами, как знаете. Но есть и такие, что мыслят, будто волхв сам миром стал. Растворился во всём живом под Закровом и во всё сущее в нём превратился.

  Только сказам тем через слово верить. Не дано никому бывать в доме том. Сторожит его день и ночь не единая стража. Стража та ненарочная, не специально поставленная, а из народов состоящая, да из существ, населяющих пути и места к волхву.

  Но как бы то ни было, мир вышел на диву чуден и удивителен. Мир тот велик и мир тот огромен. В нём много созданий, но ещё больше пространства, много зла и ещё больше добра, много тьмы, но ещё больше света. В нём всё так похоже на обычный мир за Закровом, но абсолютно всё иначе и не так. Здесь везде свои законы, но та же правда. Своё мироустроение, но равны в обоих мирах честь и совесть. Едина дружба. И одна у них любовь...

  С тех пор, так вот и повелось".

  Когда же сказание было завершено, под навесом наступила тишина. Все сидели и молча обдумывали сказанное. Свитовинг смотрел на гостей и молчал. Его глаза, в уходящих сумерках, были печальны. Воевода затылком опущенной головы, ощущал на себе этот взгляд. Волхв сидел, облокотившись на стол, сцепив перед собой руки.

  – Помоги нам, мудрый человек. Научи, что делать, как быть. – Светобор поднял голову и встретился взглядом с хозяином. – Не по собственному велению бедуем. Служба на мне лежит. Служба, кою не исполнить нельзя и выполнить невозможно.

  – Вижу, что камень зарока на совести у тебя лежит. Неподъёмный камень. – Свитовинг ободряюще кивнул Светобору. – Поведай воевода, в чём печаль твоя. Мне многие пути здесь ведомы. Может, и подскажу, коли знаю.

  Утаив лишь собственные думы и переживания, Светобор поведал свою быль. Рассказал о том, как молодой да глупый парень, приставленный к княжеской дочери в её личное охранение за совесть и порядочность, силушку и мужество удалецкое, не смог сберечь сердца девичьего. Обронила юная княжна своё сердечко, обронила да парню в руки. А он и рад – отдал своё взамен. Юнцы, а понимали, что не суждено им было жить во палатах батюшкиных – вот и утекли спозаранку. Рассказал, что коли именно он, воевода, приставил к княжне этого девичьего "хитника", то князь его и отправил на поиски. И что при сем грозил старому "дурню": коли не воротит единственную дочь, тогда пущай... И окончил своё повествование тем туманным утром, когда напали на них люди со крылами, коих волхв восинами назвал.

  Свитовинг всё это время слушал молча, и лишь периодически качал головой. Когда же воевода окончил своё повествование, волхв ещё долго сидел с закрытыми глазами и продолжал молчать. Наконец он потёр переносицу и задумчиво молвил:

  – Коли княжну не схватили восины, и коли она вообще жива, то сыскать её можно единственно в Лодье. Такая драгоценность завсегда подобающую шкатулку сыщет. Да и парень в городе непременно службу найдёт. А там, по пути можно и в Окол заглянуть. Антары многие дела в Вышетравье ведают. Ну, а коли попала княжна в лапы к восинам – почитай что сгинула. Назад уж не вернёшь.

  – Верну! Коли жива – верну! – голос Светобора был мрачен и твёрд, а костяшки на его пальцах побелели от напряжения. – Выкуп дам. Жизнь положу.

  – Жива. Не для того восинам девки, чтоб смерти пуще времени предавать. Но выкупа не возьмут, а силой чтоб взять – самому крылья иметь надобно, – помотал головой волхв.

  – Пошто же тогда им девки? – воевода поднял в удивлении голову. – Снасильничать?

  Свитовинг, печально улыбнувшись краем рта, опустил голову и вновь потёр переносицу.

  – Не совсем так, но, по сути, верно. Восины восинам рознь. Есть простые восины – истинные Веспа, так вот им девки ни к чему. Они сами детей своих родят. А есть такие – крисидами прозываются, коим девки молодые очень потребны. Дюже тяготно Криси самим вынашивать да родить детей своих. Сильно мают дети те утробу матерей. А родом высокие да надменностью славящиеся крисиды, не желают претерпевать ни мучений, ни вреда телу своему. Красоту берегут, попортить не желают... Для того и сыскивают они со всех сторон молодух нерожавших. Сыскивают, чтоб им дитя своё пересодить. Да и дитя-то у них не человечье получается – куколица осиная, да и только. Вот ту куколицу то и пересаживают...

  Теперь на хозяина, выпучив глаза, смотрели все четверо. Раска даже рот приоткрыл от удивления.

  – Да как же это? Чтоб одна баба за другую дитя носила? – голос воеводы был полон не свойственной ему растерянности.

  – Восины – не совсем люди. А Криси – и подавно. Узнать их нетрудно: власы да ногти с очами у них видом ровно камни драгоценные. Переливаются да блестят. Имеют Криси власть над остальными Веспами и прочими восинами. Но не только красотою да умом своим берут да покоряют, а силу тайную имеют. Коли влезет такая Криси в царство какое – тут же заместит собою прежних правителей. Сила такая дана только бабам крисинским. Да только не иначе как Чернобог даровал им могущество сие. Поскольку токмо его дары проклятиями оборачиваются. Дитя Криси, что куколка у пчелы, – в яйце зачинается. И должно ему, вырастя к установленному сроку, разбить скорлупу и выйти наружу. Да только муки материнские при этом уж дюже велики. Настолько, что придумали Криси дитя своего в чужую утробу пересаживать. И потребны им для того лишь молодые да нерожавшие девки. Вот только девка людская – не Криси. И утроба её не схожа с восинской. Потому и мрут наши дочери и сёстры в муках и зверствах страшных.

  Свитовинг скорбно поднял голову. И у всех четверых, во взглядах читалось уже не удивление, но отвращение.

  – Да... как же это они так... – Раска покраснел и стал заикаться. – Как пересадить-то?

  – Ну-ка, друже, принеси воды нам. – Воевода хлопнул по плечу молодого воина.

  Тот встал и, взяв ковш, поплёлся до колодца.

  – В общем, в означенный срок поят восинку с беремем отваром диким и вызывают у неё дитя прежде времени. А затем эту куколицу тем же норовом в девку человечью помещают. Приклеивается там куколица и начинает жить да подрастать. А как время окончательное приходит – рвёт дитя пелёны утробные, да и выходит на свет. Что с роженицей тогда стаёт – можно себе представить. – Волхв проводил взглядом Раску. – Пока вынашивает – полонянку пестуют, кормят, и поят до сыта. Но и держат взаперти. Апосля, как родит, так до девки уж и дела никому нет. Только так Криси и могут на свет появляться. Оба родителя при сём должны быть непременно Криси. А коли иначе станется, тогда вовсе не куколицу восинка рожает, а обычное дитя, обычным способом. Но оно уже тогда иного, отцовского роду-племени будет.

  Они вновь помолчали. Тут вернулся Раска, и все по очереди принялись пить из глубокого, утицей вырезанного ковша.

  Воевода обтёр усы.

  – Недобрый сказ ты нам сказывал. Да только вижу, что быль то, а не сон. Дозволь же хозяин остаться у тебя гостями. Покуда друже наш от уранения не оправится. Захребетниками не станем. Только молви, чем помочь – сделаем. А коли надобно – и отпор дадим.

  – Добро. – Свитовинг улыбнулся и покачал головой. – Я с язвенными буду в избе ночевать. Вы здесь. Вода – в студеньце. По другую сторону стоит летняя печь, дрова – в лесу. На заре придёт волчар – его не бойтесь. Вы его не тронете, и он вас не тронет. Только, чур, уговор! Ночью со двора не ступать. Коли что потребно – зовите меня. Но сами – не ногой. Всё уразумели?

  Воины понятливо закачали головами. Тогда Свитовинг поднялся и, попрощавшись, устало направился в избу. Корзину и прочее он оставил на столе.

  Когда волхв ушёл, Шибан принялся ровнять сено, а Раска собирать со стола. Вскоре четверо воинов мирно спали, а Шибан издавал поистине богатырский храп. Воевода ещё раз сходил к колодцу, но возвращаться под навес ему не схотелось. Он присел на завалинку и откинулся о венцы толстых камышин, из коих был скатан дом. Светобор поднял очи к небу, отыскал сохатого и мысленно заговорил с ним. Ещё дед учил его, малого, древнему охотничьему умению просить помощи у небесной лосихи и её телёнка. "Дружи с сохатым, говори с сохатым – и никогда дороги не утеряешь. Никогда без добычи не останешься. И никто тебя не сострелит. Сохатый выведет, сохатый поможет, сохатый оборонит", – увещевал дед Светобора. Воевода медленно поднял руку и осторожно коснулся морды телёнка...

  – Что не почиваешь, воевода? Али звёзды вздумалось счесть? – Свитовинг неожиданно и беззвучно вышел из тьмы. – Так им счёта нет. Как нет счёта горестям да печалям человеческим. Ложись почивать, воевода. Хватит ещё на твой век волнений и раздумий.

  Хозяин присел подле Светобора. Они помолчали, а затем Светобор спросил:

  – А ты в кого веру имеешь?

  – Я-то? В Рода верую. В землю-родительницу и жизнь, ею даваемую, – ответил волхв. – Здесь очень многие веру свою из-за Закрова принесли, сберегли и не променяли. Но и иной другой веры в мире сём предостаточно. Ибо и люд разный сюда попадает. Степняки свою веру несут, поляне свою, а северцы, вот как ты, свою. Что-то остаётся, некоторое меняется, впрочем, как и всё под Закровом. Правда и новонарождённых верований тоже хватает. Странных, чуждых, непонятных...

  – А ты, хозяин, местным народился али случаем каким сюда забрёл?

  – Забрёл. Да не случаем, – грустно усмехнулся волхв. – Ведал я про сие "место пропадшее", вот и стало мне страсть как интересно сбывать здесь. Был я тогда молодым да глупым. Дед меня обучал волхованию. Да сказывал, что вряд ли толк выйдет. Поелику вертляв был да неусерден. Вот и перестал он науке меня учить. А мне, малому, страсть как хотелось волхвом быть. Ну и пошёл я с урасью той, да и нашёл вот... то, что искал.

  Они ещё посидели и помолчали, каждый, думая и вспоминая о своём.

  – А кем оборачиваются колдуны да волхвы, ежели ступят под Закров? – нарушил молчание Светобор.

  – А вот то неведомо. Коли ты о колдуне своём, то в гада какого превратится. Это завсегда так, – как зловред какой, то и гадом станет. Ну, а крыла али когти срастут у него, – так сие никому не дано знать. Пролетит рядом мушка, когда черту заповедную преступит – крыла вылезут, пробежит мураш – мурашом станет.

  Старик замолчал, но почудилось Светобору, что прислушивается волхв, принюхивается и напрягает то его чутьё, что и прославляет его волховье племя.

   – Но чую я его. – Как-то насторожённо и мрачно прошептал он. – Чую, под Закровом новую, могущественную, но злобную и от того чёрную силу. Словно бы тень на земле от занесённой косы. И ведать, значимый, ой какой значимый след после себя она оставит...

  – А ежели друг верный да человек добрый? Кем тогда? – воевода опустил голову. – Ежели чудодара малость имеет?

  – Ну, ежели дар малый да человек добрый... – Светобор почувствовал, как хозяин смотрит на него и улыбается. – То ничего душе такого человека не сдеется. Стеряет частичку человека, да самую малость. Но что тело... Самое главное – душу не стерять! Да не сменять человечью совесть на звериную.

  – Так ты же вроде как волхв? – хитро улыбнулся в усы Светобор.

  – Нет у меня ни крыл, ни копыт, ни чешуи. – в ответ усмехнулся хозяин заимки. – Но имея дар и преступив черту заповедную, и я утратил свою часть человеческого. Да только не внешний облик важен под Закровом. Важно лишь то, какой ты в душе и сердце. Потому как ежели с Родом в душе, да с совестью в сердце живёшь – никакая ворожьба тебе не страшна. Никакая судьба не сломает тебя. Поелику под Закровом в судьбу не верят... а творят сами.

  – Ну а коли зверь какой пробежит подле? – спросил воевода, вновь задумавшись над такими превращениями.

  – Людей-зверей не встречал, – пожал плечами Свитовинг. – Может, и нет таковых. Но вот зверья подобного вашим, прежним, да только видом несколько иным, да с разумом человеческим – таких хватает. Видимо, я так мыслю, что коли человек с животным черту пересекает, то разумом человек с животным делится. Одаривает человек умом животное. А вообще, по-разному бывает...

  – Да как тогда узнать-то, человек он али зверь?

  – А по повадкам его и узнаешь. Здесь, под Закровом, если кто себя человеком называет, то не значит, что он душу имеет. А кто, бывалоче, и выглядит как зверь какой, но внутри человеком себя ощущает. Облик человеческий не всегда душу имеет, а звериный может и душу великую иметь.

  – Ровно как у нас в миру. – Светобор печально усмехнулся, вспомнив свою жизнь. – Вроде человек видом лепый, а внутри – хищник кровожадный.

  Свитовинг поднялся и потянулся.

  – Ступай. Ступай почивать, воевода. – Он ободряюще похлопал Светобора по крутому плечу. – Утро завсегда вечера мудренее будет.

  Он скрылся в темноте, и вскоре послышался тихий скрип двери. Светобор вновь поднял голову и посмотрел на сохатого. Тот стоял на прежнем месте. Строгий, но добрый и мудрый. Воевода поднял руку и коснулся мохнатой шеи телёнка. Человек почувствовал тепло небесного зверя. Старый воин гладил эту шею, и ему передавались его спокойствие, и уверенность его матери. Воевода поднялся и, прошептав слова благодарности Роду и сохатым, отправился на боковую...

  Летающая тварь настойчиво преследовала Гудима Шелеста, вот уже который раз напускаясь на него, и заставляя низко пригибаться к земле. И вот, наконец, она набралась наглости, или смелости, и села прямиком на голову разведчику. Тяжести Гудим не почувствовал, но лёгкое касание чего-то крохотного кожи человека возымело больше действия, нежели чем предшествующее гудение. Гудим открыл глаза и прогнал небольшую, но назойливую осу. Он обнаружил себя в маленькой комнате с единственным окном, в котором виднелись вершины чудных и неведомых растений. Гудим вспомнил все вчерашние происшествия и попытался сесть на постели. У него это получилось с заметным трудом и напряжением сил. Однако немного посидев, он почувствовал себя гораздо лучше. Вознамерившись подняться с одра сего, он оглядел помещение.

  Длинное и широкое ложе располагалось у стены, противоположной окну, и было застлано не новыми, но свежими и чистыми покрывалами. В изголовье стоял небольшой стол со свечой в глиняной подставке, изображающей полураспустившийся цветок. Дальше по стене была дверь. Другая дверь – побольше – находилась прямо напротив. Под окном стоял сундук с запертой на замок крышкой. На сундуке Шелест увидел свою одежду, а под лавкой – сапоги. Облачившись, он также обнаружил, что дверь поменьше заперта изнутри, а большая открыта и выходит на задний двор. На дворе, как и в мире, было позднее утро, и начинался чудесный день конца серпеня. Задний двор оказался пуст, и Гудим, обойдя избу, увидел большой навес с сеном и воеводу, дремавшего в тени, сидя на колоде. Подле него стояла большая корзина с обрезью зелени, а на столе неподалёку – глубокий железный котёл, полный свежих и чищеных белых побегов толщиной с девичье запястье. От звука шагов Светобор проснулся. Он встал и, положив на стол нож, который до сих пор держал в руках, подошёл к разведчику.

  – Жив, Гудим! – обрадовано заулыбался он. – Всё, как волхв молвил.

  Пришёл Шибан с топором за поясом и с большой охапкой сухих травин. Он свалил их у печи, что стояла на улице, и тоже принялся, улыбаясь, хлопать друга по плечам. Поговорить толком им не дал Свитовинг. Он принёс два ведра и протянул их Шибану с поручением натаскать воды в баню. Затем дал большую суму с травами и две малые вязки Гудиму с наказом: одну пить, а другую жевать. Несколько щепотей иных трав из сумы пошли в котёл с резаным растением. Посолив напоследок, волхв наказал воеводе топить летнюю печь, а сам же, дав Гудиму ещё пару советов, ушёл в избу.

  Гудим лежал в тени навеса на сене, слушал пение птиц в травяном лесу и рассказы Светобора, и подошедшего от коней Смеяна. Воевода повторил всё, что поведал им вчера волхв, и о том, что на заре они учинили Первуше знатную краду на небольшом кладбище Свитовинга, на коем-то и было всего три могилы неизвестных людей, также пришедших из Закрова, и попавших либо на стрелу восинам, либо на меч бандитам. Первушу, как воя и дружинника княжьего, положили в простой срачице и портах на высокое ложе из поленьев, выкопали под ним глубокую яму и предали священному огню. Затем, как обрушилось величественное погребальное возвышение, в яме на пепел сложили в фигуру человеческую весь скарб павшего воина. Однако, по походному уставу, весь доспех и всё оружие, которое было при нём в бою, было взято с собой.

  Гудим сильно сокрушался об этом могучем, смелом воине, добром и простоватом человеке. Но более всего его поразила жуткая быль о неведомых Крисях, об их чудовищном ритуале, о Закрове и его создателе, что никак не вязалось с этим дивным и интересным новым миром. Окружавшие травяные заросли манили и дюже интересовали молодого разведчика. Если бы не надоедливая боль в ране, мешавшая движению, он бы давно принялся исследовать ближайшие кусты и травины. Собственно, из-за этих природных, переданных ему при рождении от деда, тяги и таланта к исследованию, познанию и умному смеканию, да запоминанию всего разузнанного, и принял его воевода разведчиком в свою дружину.

  Яркий и светлый день, пение птиц и мерный, убаюкивающий шелест леса сильно смягчили и высветлили ночную историю волхва. Даже возившийся у печи воевода, смотрел на сложившуюся ситуацию более оптимистично и уверенно: – "Ведь не тотчас же куколица крисидская рождается... ведь и ей тоже время потребно". – Так думал воевода, принимая во внимание самый худший из возможных вариантов. – "А коли так, то и у княжны, и у дружины есть время".

  К полудню пришли Горазд и Раска. С самого утра волхв отправил их на охоту и дал строгие наказания, что делать, а чего избегать. Используя первые в этом новом мире данные им советы, охотники принесли двух жирных зайцев, большого тетерева и невообразимое количество рассказов, наблюдений и впечатлений. При этом не обошлось и без происшествий. На Горазда напала какая-то птица, как ему показалось, с руками и ногами и разодрала на нём одежду. А Раска упал и выкупался в какой-то жиже, и теперь от него жутко пахло за версту, а сам он был весь зелёный. Именно это последнее происшествие и не дало охотникам добыть нечто более крупное. Но и всё принесённое пошло в дело. Свитовинг приказал заливать водой и ставить на огонь котёл, свежевать зайцев и бросать их туда же. Тетерева он забрал с собой в избу, чтоб приготовить бульон Волену. У летней печи остался кашеварить Гудим, когда вся остальная дружина отправилась в баню. Он успел уже и сходить на кладбище к могиле Первуши, и дотушить вкусно и ароматно пахнувшее варево, когда намытые и напаренные вои, наконец, вышли из бани. Чистые и довольные, в одних портах, они подхватили у Гудима большую ложку и принялись доваривать. Гудима же повёл в баню Свитовинг. Там он обработал его раны, промыл их резко пахнущим отваром и попарил чудным, собранным из разнотравья веником.

  Справили тризну. И после сытного и вкусного обеда Свитовинг вновь раздал всем работу. Воеводу и Смеяна он отправил починять забор, Горазда мыть полы в доме и бане, а Раска принялся за стирку одежд всей братии. Шибану опять достался топор и учесть траворуба, а прихрамывающий Гудим, сам вызвался ухаживать за лошадьми. Так, в заботах прошёл ещё день. Ближе к вечеру, показались восины в небольшом количестве с явно разведывательной целью. Воины принялись уж было натягивать луки, но их остановил Свитовинг. Он объяснил, что у него в доме они в безопасности по давнему договору с летунами. Что пока люди находятся в пределах ограды его хозяйства – они могут не беспокоиться за свои жизни, как со стороны восин, так и со стороны других существ. Но и стрелять в восин лучше не стоит. Договор, он как чинжал, – остёр на обе стороны. Летающие существа недолго покружили над заимкой волхва и растворились в закате.

  А вечером была окрошка с остатками мяса тетерева, и свежие тихие сумерки, уже не столь плавно, но по-осеннему быстро, перешли в ночную прохладу. Воины дружины Светобора, наработавшиеся за день, легли рано и быстро уснули. Воеводу беспокоил варяжич, который до сих пор не вставал, и даже не приходил в себя. Последнее Свитовинг объяснил тем, что он поит раненого отваром сонного зелья. Поит специально, чтобы цельба шла лучше, и боль не мешала выздоровлению. Волхв сам варил Волену бульон, сам кормил его, сам же и лечил. Гудим, также как и оставшаяся дружина, ночевал под навесом. Он поблагодарил волхва за своё спасение и долго предлагал за это ему награду. Свитовинг от вознаграждения отказывался и лишь твердил, что рано ещё говорить о награде, коли ещё Волен не на ногах. Уговор свой волхв держал.

  Ночью разведчика разбудил его чуткий слух, менее иных натруженное за день тело и ноющая боль в ране. Кричала какая-то ночная птица. Кричала не просто, не от страха, или же подзывая друга верного. Крик был предупреждающим и тревожным. Шелест не обратил бы внимания на это, если бы крик не повторился ещё, а потом ещё раз, постепенно приближаясь к избе. Когда шорох и хлопанье крыл раздалось у приоткрытого окна, выходящего в горницу, Гудим уже не спал, но чутко наблюдал за полуночным гостем. То была крупная птица чёрно-белого оперения с прямым клювом и длинным хвостом, с виду схожая с обычной сорокой и сказочной птицей, что живёт в заморских странах и славится своим дивным, великолепной красоты хвостом, но гораздо крупнее.

  Птица мелькнула белыми боками и скрылась в избе. Почти тотчас же дверь скрипнула, и хозяин заимки вышел на двор. Самого волхва Гудим не видел, но слышал его шаги за избой. Разведчика заинтересовало всё это, и он хотел было разбудить воеводу, как вдруг середину ночи переломило неожиданное событие более шумного и значительного действа, которое само разбудило всех дружинников. Внезапно тьму и воздух над схороном волхва расчертили три большие фигуры, а эфир разрезал глухой гудящий звук. Одно из существ, летевшее чуть впереди и ниже прочих, мелькнув на серебряном фоне луны, легко приземлилось у избы там, где была дверь в сени и где сейчас стоял волхв. Гула полёта это существо почти не издавало, а, приземлившись, и вовсе вернуло тишину на двор. Затем раздался тихий голос волхва и явно сигнальный свист. Вскоре ущербный лунный диск пересекли другие две массивные фигуры. Они, издавая гул и мало скрываясь, также сели во дворе. Гудим не мог разглядеть в полёте этих существ, но ему показалось, что одно из них держало что-то большое под собой. Ни крыл, ни хвостов, никаких иных деталей разведчик не углядел. Тут справа от него потянул из ножен меч воевода, и его тихому скрежету завторила ещё пара мечей.