Текст книги "До неба трава (СИ)"

Автор книги: Артемий Шишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

  – Сколь тебе можно седьморечать, дабы ты нож свой застил? – человек, не обращая внимания на княжну, приблизился к Вереску. – Сверкаешь так, ажно за поприще око колет.

  Подойдя вплотную к парню, он стал рассматривать что-то на облегающей тело касога одежде.

  – Асот... я... – под напором брата, Вереск несколько поутратил радость и гордость от содеянного:

  – Я деву от восин избавил.

  – Это их кровь? – удостоверившись, что повреждений на теле Вереска нет, мужчина, наконец, отступил.

  – Вертень ловительствовал. – Отмахнувшись, парень оглядел свою, забрызганную чужой кровью, одежду.

  – Добро, коли так. – Встречающий путников мужчина впервые взглянул на Асилису:

  – Ну, пожалуй в дом, супава.

  Встречающий, в коем, по рассказу Вереска, княжна признала его брата Асота, отвернулся и принялся тянуть за верёвку. Вскоре из темноты показался острый край длинного и тонкого листа-стрелки пырея. Именно к нему был привязан противоположный её конец. Поровняв привязанный лист с тем, на котором они все стояли, Асот сделал пригласительный жест рукой. Но прежде, чем пойти, Вереск снял с себя сапожки и одел их на княжну. Когда же, следуя за Вереском, Асилиса взошла на удерживаемый Асотом мост, она поняла, зачем отдал ей обувь касог. Вся поверхность узенького листа, по коему могли пройти лишь один-два человека рядом, была сплошь покрыта поперечными лезвиями. Княжна не могла рассмотреть внимательнее этот мост, но догадалась, что это дело рук самой природы. Ясно было одно: по мосту с незащищёнными ногами пройти было совершенно невозможно. Одетый в свой странный костюм Вереск, двигался спокойно и безбоязненно.

  На противоположном краю лиственного моста путников поджидала ещё одна, более плотная стена паутины, сплетённой из очень толстых и сложных нитей. На сей раз, чудо паучьей природы блестело не одномерным плетением его многоногого, мелкого собрата-мизгиря, а прямо дивило взор трёхмерной своей вязью. Узорочье паутины свивалось, связывалось, соединялось и переплеталось сложной, многомерной конструкцией. Перед ними выросла толстая и ажурная стена паучьих сетей.

  Прямо перед сходом с моста, в паутине, был проделан лаз. Княжна последовала за мелькнувшей в нём спиной Вереска.

  За её спиной внезапно послышался шелест, и пленницу обдало волной ночного воздуха. Княжна резко обернулась, и увидела покачивающийся после выпрямления мост и спрыгнувшего с него Асота. Он подошёл к паутине и привязал к ней верёвку. Ровно с этого же листа, он отвязал новую верёвку и предложив её княжне, указал рукой куда-то в темноту.

  Там, впереди и внизу, девушка увидела мелькнувший теплотой огонёк. Асилиса внимательно присмотрелась, и неожиданно огонёк этот открылся ей уже совсем-совсем рядом. То был огонёк ровного, спокойного пламени, да такого родного и доброго, такого милого, в сравнении с мертвенным светом бледно мерцающей над головой луной, что у Асилисы защекотало в носу, и глаза наполнились слезами. Она храбро схватила предложенную ей верёвку и помятуя детские свои игры, отчаянно ринулась вперёд. Ночной воздух тут же пробрался под хламиду и принялся щекотать нагое под ней тело девушки. Ладони же княжны, наоборот, начало жечь от трения о верёвку.

  Желтоватый огонёк быстро приблизился. Асилиса ударилась пятками в твердь листа и когда поднялась на ноги, увидела женщину, державшую лампу, в которой и жил тот славный огонёк. Женщина приветливо улыбалась подошедшим к порогу дома.

  Княжна не смогла разглядеть самого жилища, – всё скрывала утайница-тьма, а свет лампы высвечивал лишь дверной проём, убегавшее в разные стороны сплетение листьев, да великое множество ночной мошкары, вьющейся вокруг огня. Когда прибывшие подошли поближе, Асилиса рассмотрела, что их встречает молодая женщина, старше её возрастом, круглолицая и розовощёкая. Однако она совсем не была похожа на Вереска и его брата. Волосы девушки были длинными и светлыми, а голубые, как небесная высь, глаза молодой хозяйки завораживали даже в свете лампы. И глаза, и полные уста её приятно улыбались. И княжна, словно заражённая этой улыбкой, словно одарённая каким-то общим с незнакомкой счастьем, заулыбалась ей в ответ.

  Переведя взгляд на Вереска и, подняв повыше лампу, девушка вдруг испуганно округлила глаза и всплеснула свободною рукою:

  – Да, батюшки-светлы! Да ты пошто в крови-то?

  – Здрав я, Зовия. Вот, лучше принимай гостью, – Вереск пропустил вперёд княжну.

  – Ну, проходите под кров. Не стоит ночи глаза тешить.

  Встречающая молодая женщина – Зовия – широко распахнула дверь в дом и повела всех внутрь.

  Гости разулись в тёмных сенях с мучным ларём и штабелем толстых мешков. В следующей комнате – светлице княжна заметила широкую лавку и несколько окованных сундуков. Усталые ноги Асилисы первый раз за весь день ступили на рукотканый ковёр. Он был приятно мягким, с растительным узором.

   Оставив одну из двух здешних дверей за спиной, они вошли в освещённую кухню.

  – Прошу в сокальницу. – Зовия указала рукой на широкие скамьи, что окружали большой, добротный стол.

  Хозяйка установила плошку светильника на высокую подставку, изготовленную из тёмного железа кружевной ковки, и тем самым добавила свету в помещение.

  Вошедшая и остановившаяся в нерешительности на пороге Асилиса, дивилась всему увиденному. Всё в сокальнице было ей знакомо по родным избам и палатам в княжестве у отца, но только не сам этот дом. Раскрыв уста и очи от удивления, княжна проследила плавность и непрерывность пола, большой стены и потолка, Асилиса поняла что эта такое. Сия большая изба являлась ничем иным, как одним свёрнутым, живым листом лопуха. Стены и перегородки которой, так же были выкроенные из трав и стеблей.

  В дальнем углу была сложена каменная печь. У её очага стояла лавка с покрытыми убрусом горшками, перевёрнутыми вверх дном. Стояли застланные расшитым сукном сундуки-решётки. По всему помещению были со вкусом развешаны узорчатые рушники и ширинки. Дополнял обстановку домашнего уюта пушистый, рыжий кот. Размером с небольшую рысь, он мирно дремал на лавке у окна. И если бы не типичный кошачий облик, наличие длинного пушистого хвоста и отсутствие кисточек на ушах, – то княжна бы подумала, что это пардал, лесной зверь пробрался в дом к людям и пригрелся на лавке.

  Замешкавшуюся Асилису хозяйка усадила на скамью у окна с занавесями и та, боязливо посматривая на хозяйского пардала, отодвинулась от него подальше. Животное, услышав вошедших и обвив пушистым, словно беличьим, хвостом свои когтистые лапы, село на лавке и не мигая уставилось своими серыми круглыми глазами-плошками на княжну.

  – Устала, чай, с дороги-то, по травинам скакати? – Зовия мягко и доброжелательно улыбнулась княжне. – Присаживайся покамест, а Вереск придёт – откушаете.

  Зовия выставила на скатерть с оторочью из узорчатой тесёмки большое плоское блюдо с рисованкой – узорами-коньками по краю и вышла в дверь, что спряталась от первого взгляда княжны в углу. Мужчины пропали где-то по дороге сюда, и княжне оставалась лишь компания когтистого хищника. Асилиса вновь с опаской стала разглядывать его. Кот сидел смирно, не спуская с княжны глаз, и разглядывал её с большим интересом. Казалось, что вот-вот он, наклонив голову на бок, промолвит: "Ну, и что ты за птичка такая?" Возможно, кот и задал бы сей невысказанный вопрос, если бы дверь в сокальницу вновь не отворилась. В надежде лицезреть Вереска или Зовию, княжна обернулась и увидела входящую совсем ещё юную, незнакомую девушку. Рослая и справная, ликом и повадкой она чем-то походила на Вереска и Асота. Девушка зашла и тихонько притворила за собой дверь. Увидев Асилису, она ещё с бóльшим удивлением, нежели та, воззрилась на неё. Лик вошедшей, уже не по-детски миловидный, выражал любопытство и растерянность. Кот, дотоле тихо сидевший на скамье, вдруг спрыгнул со своего места и, в два прыжка очутившись подле девушки, стал тереться о её босые ноги. Он вёл себя ровно, как ласковый котёнок в доме у Асилисы: тёрся мордой о длинную юбку, плёл льстивые кружева вокруг ног девушки, ластился и мурлыкал, щурясь от удовольствия, явно признавая её за свою. В сокальнице наступила растерянная тишина. Не ведая, что сказать сидящей на скамье незнакомке, хозяйка кота присела на корточки и, не отводя любопытного взгляда от неё, стала гладить и чесать зверя.

  – Добро тебе, дитя, – решила развеять неуместную тишину Асилиса.

  – Я не дитя. Мне должно быть не многим меньше твоего, – молодая хозяйка кота слегка сдвинула чёрные стрелки бровей.

  Глаза её были самым ярким и удивительным дивом девичьего лика. Они сами притягивали чужие взоры. Очи девушки-подростка не были особо большими, они не цвели красотой сапфира, лазури или изумруда, но их смело можно было назвать незабываемыми. Тёмно-ночными омутами они крали внимание любого смотрящего у правильного носика, у славянских скул, у алых прелестных уст и даже у роскошной каштановой косы до пят.

  – Как же величают тебя, дева? – молодая хозяйка рыжей рыси заинтересовала Асилису.

  – Гостю первому должно представляться, – девушка упрямо отказывалась от предложенной княжной улыбки.

  Асилиса поднялась из-за стола и, приосанившись, положила руки на стол:

  – Я – княжна Сарогпульская Асилиса Ладимировна. – Княжна оправила на себе изрядно замызганную хламиду и напустила на себя гордый и высокомерный вид.

   – Ну, а как тебя прозывают?

  Асилиса снисходительно улыбнулась девушке. Та приоткрыла рот от удивления, но через миг весёлый и звонкий девичий смех забился о стены сокальницы. Девушка смеялась незлобно и задорно. Она смотрела на княжну снизу вверх и прикрывала ладошкой сверкающие белизной в отсвете лампы снежно-белые зубки. Княжну захватили возмущение и растерянность, из-за коих она упустила момент, когда дверь, через которую она пришла, снова распахнулась, и в кухне показались Вереск и Зовия.

  – Её величают Окой. – Зовия бросила недовольный взгляд на девушку.

   – А ты, Осока, лучше помоги мне. Нечего зубы-то скалить.

  Они стали накрывать на стол, а Вереск присел на скамью в самом углу стола. Асилиса поняла, куда он уходил. Парень полностью переоделся и теперь выглядел точь-в-точь, как мужчины, которые ходят у княжны дома: свободная белая сорочка с узорами по оторочью, да светлые штаны. Босой и умытый, Вереск весело улыбался.

  Зовия подала Оке, которая оказалась её дочерью, полотенце, и та тоже повела Асилису умываться. Они вышли в маленькую дверь и оказались на воздухе. Большой навес закрывал звёзды. Ока повесила полотенце на столбец и отошла в сторону.

  – Сымай портарь, – её голос раздавался откуда-то из темноты, которая скрывала от глаз княжны всё, что было в шаге от неё. – Поди, измотал он тебя – тяжёлый такой.

  Асилиса припомнила, что "портарь" – это одежда, кою дал ей Вереск. Она сняла его и передала Оке, что возникла опять рядом с большим кувшином в руке.

  – Ты прости за то, что давеча насмеивалася. Уж больно мне твоё одеяние посмехливым показалось, – повинилась Ока.

  Она повесила Асилисин портарь на крючок и стала поливать княжне из кувшина на подставленные ею ладони.

  – Ты же из-за Закрова? Там такие одеяния вздевают? – блеснула девушка в свете луны белизной зубов и колкостью насмешки.

  Вода была чистой и очень холодной, отчего у княжны перехватило дыхание и вымело желание ответствовать на шутку.

  – Я из княжества Сарагпульского, – переведя дух, сказала Асилиса, – а портки эти для меня Вереск сделал.

  – Ах, с тобой восины кратьбу учинили? – сочувственно охнула девушка. – Эти псы крадливые завсегда девок голомысыми в ремки свои пеленают.

  Княжна почувствовала на себе пытливый и насмешливый взгляд юной девушки.

  – Теперь ясно, отчего Вереск с тебя очей не сводит, – звеня колокольцами в голосе, вновь проговорила Ока.

  Асилиса укрыла порозовевшие от стыда воспоминаний свои щёки в мягкости чистого личника, поданного ей хозяйкой.

  Когда девушки вошли обратно в дом – главу стола занимал Асот. Он сидел, облокотившись спиной о стену, и отхлёбывал из большой кружки. Асилису усадили обратно на своё место, между Вереском и подсевшей подле края стола Окой. Когда все расселись, пустующее место на краю лавки занял рыжий кот.

  – А сей бездельник что здесь делает? – Асот строго взглянул на кота, спрятавшегося при этих словах за сидящую рядом молодую хозяйку.

  Зовия поставила перед Асилисой и Вереском по тарелке с варёным мясом и по кружке с каким-то напитком. Кроме этого, на столе стояла прежняя тарель с нарезанным крупными ломтями хлебом и большая миска с чем-то, залитым мёдом.

  – Откушай нашим хлебом, не побрезгуй, – пригласила хозяйка дома Асилису.

  Голодная, почитай что с самого утра, княжна, не дожидаясь когда начнёт трапезу сам хозяин, набросилась на еду. Всё: и отварное с травами мясо неведомого зверя, и сладкий ягодный сок, и особенно мягкий белый хлеб, мздрастый и недавно испечённый, – показались голодной девушке необычайно вкусными. Она даже не заметила необычный вкус хлеба, кой не ведал ни ржи, ни пшеницы в своём составе.

  Пока Асилиса ела, Вереску, отсутствовавшему два дня, рассказали о делах, творившихся без него. Так, княжна узнала, что подле хозяйства вновь объявился вертень и что, скорее всего, Вереск встретил именно его, а также, что к ним вскоре прибудет гость, отцов коленьник – дядька Ратуй. Что дуралей их, рыжий котище, снова стал скычать дичь из сетей, Василёк, средний сын Асота – сплёл первую нить, а старший из сыновей – Тривол – всю ночь караулил восин подле дома, и что он – вылитый его дядька Вереск.

  Когда Асилиса, отставив в сторону пустую тарель, принялась за чашу с оказавшимися там орехами в мёду, разговор плавно перешёл на вересковые дела. Тот, уже отужинав и попивая из кружки, рассказал, что первый день своего отсутствия он провёл впустую, а вот во второй день ему повезло. После полудня он увидел восинского гонца-скоропара, который на борзе пронёсся в сторону Трибуса. Ловить его Вереск не стал и, как оказалось, правильно сделал. Скоропар нёс весть о приближающихся к Закрову людях, и верно, вскоре по направлению к дороге пронёсся целый отряд. Касог затаился и приготовился. Он увидел, как на обратном пути этот отряд нёс запелёнатого человека. Ну, а дальше Вереск дождался нужного момента и перерубил сдерживающие западню верви. Травина выправилась и потянула за собой вязки, сеть расправилась и туда угодила большая часть восин. Оставшейся на свободе старухе, в которой Вереск узнал матрой – няньку принцессы, оставалось только без толку нарезать круги в воздухе.

  Асилиса задавалась вопросом о том, зачем Вереск караулил восин, и допивала сладкий сок из своей кружки, когда разговор дошёл до неё.

  – Ну, а ты коим образом сюда попала? – задал вопрос Асот, и все перевели свой взгляд на княжну.

  Асилиса рассказала обо всех своих злоключениях, произошедших после того, как они с Яромиром свернули с большой дороги, умолчав о том, что за дело повело её от родного дома. Её никто не перебивал, а когда она закончила, Асот почесал свою коротко стриженую бороду и сказал:

  – Да-а-а, дева, круто у тебя жизнь ныне попеременилась. Ни в одном многосонье не узришь. – Он посмотрел в глаза девушке, – и не свидишь ты боле ни отца, ни мать родных, да и вообще ни единого знакомца не встретишь. Это наперво дóлжно разуметь.

  – Мне Яромира, жениха своего сыскать надобно. – Губы у Асилисы дрогнули. – Опосля же, выбираться из земель ваших, – страшенных да беззаконных.

  – Яромира тебе уже вряд ли сыскать. А выбраться из-под Закрова ещё ни единой живой душе не случалось. Сожрут. Многоножица али мравий какой. Их там, за Закровом-то, аки звёздами посыпано. И самая малая букава та – росточком медведю ровня.

  Асот отхлебнул из кружки и, помедлив немного, не последует ли вопросов, продолжил рассказывать. Он поведал о черте, перейдя кою, любое живое существо уменьшается размером. И о том, что обратного пути нет, – вернуть прежний облик не удавалось ещё никому.

  – Да ты и сама должна разуметь, очи чай имаешь, – всё зришь. До небу травы, что ни цвет – шатёр да бестии со мушиными крылами. А что вдале изришь, – то может поболе чудным и затейным явиться, – закончил он.

  – На дорогу мне надо поспеть... – Асилиса упрямо нахмурила чёрные брови, старательно сдерживаясь, чтобы не расплакаться, – очень надо.

  – Я всё разумею, что ты молвишь. – Асот понимающе покачал головой, – но и ты уразумей. С этакой смертоносной раной на главе ночью кажному изгибель. Восины не добили, дак Шестиглав докончит. Восин не прирежет, дак вертень выпотрошит. Да и что, мало хищного зверья по ночам мается?

  Асилиса отставила пустую кружку в сторону и сжала кулаки, положив их перед собой на стол. Лик её был хмур и выражал упрямство.

  – Да узри же ты, девка, – глубоконощье на дворе! – Асот начинал терять терпение.

  – Я в одиночку отсюдоши токмо ко пятому дню дойду, а с тобою и за седьмицу не дотащиться. Касоги мы, а не восины скорокрылые! Разумеешь?

  – Наипаче тогда ж было б остаться у людей со крылами. – Асилиса упрямой козочкой наклонила голову:

  – Небось, сговорилась бы на дорогу снести, коли изначально не смертвили.

  – Они бы тебя и подавно не смертвили бы, – невесело усмехнулся Асот. – Вот только от жизни такой, коя у крыс этих крылатых, тебя бы ждала – иные девки сами себя жизни лишают, а иные и ума лишаются. Поелику похаба та нечеловечья, звериная похуже смерти и бесчестия будет.

  Кулачки княжны разжались сами собой. Она подняла взгляд на Асота и, зардевшись, вновь опустила голову.

  – Я к Яромиру хочу... – глаза девушки заблестели слезами, – меня тятя будет искать...

  Асилиса посмотрела на грустно взирающего на неё в ответ Вереска, и перевела взгляд на Зовию. Из ясных очей княжны полились слёзы. Она закрыла лицо ладонями. Зовия оставила в покое ткань своего передника, которую за всё время разговора нервно теребила, и решительно поднялась со скамьи:

  – Ну всё, довольно. Ночь-полночь на дворе. Утром всё договорим. А сейчас почивать пора уж давно. – Она обхватила Асилису за плечи и помогла ей подняться:

  – Пойдём, красавица, положу тебя у Оки в комнате. Ока! Поди, застели ещё одну постель.

  Дочь недовольно сдвинула брови, но перечить матери не посмела. Она резко и порывисто поднялась. А затем, вскинув гордо и обиженно голову, быстрым шагом и нарочито громко топая голыми пятками, прошествовала вперёд.

  Поддерживая Асилису за плечи, Зовия провела её через тёмную светлицу, вывела на улицу и через небольшой подвесной мостик, идущий наверх, препроводила до опочивальни Оки. Когда они вошли, широкая скамья у противоположной стены от не менее широкого ложа хозяйки комнаты была разобрана, а на небольшом столике у окна горела лучина. Зовия усадила Асилису на предназначенный ей одр и, пожелав спокойного сна, вышла. Княжна утёрла слёзы и осмотрелась. Маленькая, стоявшая на красивой кованой подставке лампа, давала лишь необходимое количество света для того, чтобы девушка увидела занавешенное окно, стол с резными ножками да пару сундуков – большой и малый, кои тускло блестели медью по углам комнаты. Сия горница-дом также была свёрнута из единого лопушиного листа.

  Подле большего из сундуков, стоя на коленях, перекладывала вещи Ока. Она быстро нашла то, что там искала и, поднявшись на ноги, закрыла крышку.

  – Вот, можешь это надеть. – Ока подала Асилисе ночную рубаху и, прищурившись, осмотрела княжну:

  – Думаю, тебе подойдёт.

  Поскольку усталые пальцы княжны напрочь отказывались её слушаться, касоженка сама помогла гостье разоблачиться из своего странного и необычного одеяния.

  – За куполом все княжны кожей такие белые? – Ока добродушно улыбнулась, глядя на обнажённую Асилису.

  Та смущённо отвернулась, и поспешно надела сорочку. Рубаха была длинная, ниже колен, снежно-белая, и ароматно пахнущая мятой. Девичий узор – ромбы с четырьмя точками по углам, украшали красной искусной вышивкой орнамента её края. Асилиса устало опустилась на край постели.

  – Ока, это правда? Правда то, что Асот молвил? – княжна снизу вверх посмотрела на девушку. – Он мёртв, и родных мне боле не свидеть?

  Ока бросила в угол комнаты кучу тряпья, бывшую недавно единственной княжниной одеждой, и присела подле своей гостьи.

  – Да, отец завсегда правду молвит. Но ты не держи на него обиды, он не камнесердый, но просто промысливает обо всех и держит ответ за многих. – Ока приобняла Асилису одной рукой за плечи, а другой утёрла платком ей со щёк солёные капельки:

  – Ты очи не слези. У нас мама ровно, как и ты, из-за Закрова. Они с бабушкой и дедом ехали из города и попали сюда. Деда вмиг убиша, а бабушку с мамой, – она тогда ещё младицей была, восины кратьбу учинили. И кончить бы ей свои дни лютой и похабной смертию, коли отец бы мой и не спас. Ровно как тебя, Вереск.

  – А почто восинам жёны? Они их едят или бесчестят? – Асилиса подняла глаза на Оку и впервые увидела в них глубокое сострадание.

  – Им нужны отроковицы... – не досказав, Ока вздохнула и поднялась. – Почивать пора, а то вон – глубоконощье за окном.

  Она задула лучину и стала стягивать с себя одежду. Лунный свет высеребрил её красивое и полное сил, крепкое и натренированное от постоянных лазаний по стеблям, девичье тело. Стоя спиной к Асилисе, Ока надела ровно такую же рубаху, какую дала ей, и юркнула под одеяло. Княжна последовала её примеру. Постель была мягкой и пахнущей свежестью, а деревянные доски лавки нимало не ощущались под толстой периной. Большая и мягкая подушка сразу же похитила волю девушки, а долгожданный сон медленно растёкся по мыслям и воспоминаниям. Сквозь полудрёму Асилиса услышала голос Оки:

  – Спи, Асилиса, Род уже простёр над тобой свои длани, раз ты жива осталась...

  И уже через мгновение, княжна спала крепким сном и снился ей Яромир и клятвы, которые он давал ей. Впервые, Яромир поклялся оберегать Асилису когда его приставили к ней гриднем, лета эдак три назад. И второй раз уже ей лично, наедине, держа её руки в своих руках, стоя подле осёдланного и собранного коня. Дюжий и по-медвежьи грубоватый Яромир совершенно переменился за эти два года, став единственно любезным её сердцу. И хотя плечи с "подставышем", могута богатырская и великомощие Асилисиного избранника увеличились от роду, но вот осанка, витийствование, обходительность, приобретённые за это время, княжна приписывала исключительно своим заслугам. Блистал Яромир и доблестью ратной, не единожды выезжая со дружиною княжескою на бранные дела. Даже воевода Светобор завсегда благохвалил его перед князем. Горячо благовосхвалял, покудова не узнал об их любви...

  Клятвы, и пламенная вера Асилисы в то, что Яр исполнит их, хранили княжну от отчаяния и последнего в её жизни прыжка в зелёную бездну.

  В сокальнице за столом сидели два человека. Асот долгим и усталым взглядом смотрел на Вереска:

  – Знамо, придётся тебе вести княжну свою на дорогу, – насмертника её рыскать.

  – Ведаешь сам, – не сыскать его там. – Вереск устало откинулся о стену. – Зверьё, да ночь все следы укроют.

  – Вот пущай сама и узрит. Опосля, как очи-то просохнут, сама за тобою последует. – Асот потёр ладонью загривок и зевнул. – А иначе как же? В обрат ходу нет, в Лодь дойти ещё потребно, да и свои такие же княжны имеются, а у чернолатников, коли встретит их, сама не схочет остаться. Не смереть же ей на дороге этой? Это она за Куполом княжна – хоть награду, хоть выкуп сполучить можно. А тут она – самая обычная девка. Шестиглаву на профит, крысам летучим на поругание.

  Тут вернулась Зовия и принялась убирать со стола.

  – Почивает твоя княжна, – мягко улыбнулась она Вереску.

  Асот широко зевнул в ладонь и поднялся.

  – Ничего, сведи её на дорогу. Поплачет, слёзы утрёт, – вот и веди тогда в обрат. – Сочувственно похлопав брата по плечу, Асот вышел в дверь, ведущую в светлицу. За ним поднялся и Вереск.

  – Благодарю тебя, Зовия. Добрая ты и ласковая. – Касог в раздумьях поплёлся следом за братом.

  – Вереск! – окликнула его Зовия. – Она подошла к нему и погладила по голове, взъерошив волосы, как это обычно делала его мама.

  – Вереск, милый, княжну своего сердца можно найти не только в своей паутине. Её надо сперва отыскать у себя в сердце.

  Парень заглянул в понимающие глаза Зовии, которые тут же перелили свою улыбку в его очи. Он улыбнулся ей в ответ, и отправился спать.

  Лёгкий ветерок проникал в открытое окно и, отворачивая край плотной шторины, подглядывал за спящей. Ветерок был робок и ограничивался лишь лицезрением. Лучик солнца, который появлялся в прорехе каждый раз, когда та образовывалась, имел характер намного смелее и настойчивее. Его длинная полоса постепенно чертила линию от окна до самой девушки. С течением времени, солнечный луч приближал свой свет всё ближе и ближе к спящей. Казалось, что солнце только для этого и гуляет по небу, чтобы обязательно достать своим лучом до лица Асилисы. Однако ему всего лишь было обидно, что давно освещаемый им мир был совершенно далёк от почивающего не по времени человека. Призвав в помощь ветер, свет добился-таки своей цели. Солнце нашло, наконец, нужное место на небосводе, когда протянувшийся от него луч прямой стрелой лёг на лицо девушки, и достал её веки, смежённые сном.

  Асилиса проснулась. Она видела во сне свой терем, батюшку, молодую девку Лушу, которая ей прислуживает, и даже то, как княжна даёт Луше наказ разбудить её рано поутру. Луша как всегда смеётся и только кивает головой, а Асилиса сердится и вновь ей выговаривает. Не открывая глаз, княжна потянулась и хотела перевернуться на другой бок, подальше от лучика, но что-то её остановило. Вместе со сном мигом улетучились спокойствие и безмятежность. В память ворвался вчерашний день, и страшная действительность до боли сжала сердце девушки. Она открыла глаза и огляделась. Вчерашняя комната выглядела гораздо веселее, чем при свече. Вышитые платы красивым своим узором красили стены комнаты. Оба сундука оказались ярко раскрашенными растительными орнаментами: цветами и ягодами. Сама чудесная горница оказалась милой и очень уютной.

  Осоки в комнате не было, а её постель была ровно заправлена. Княжна села и обнаружила на ближайшем сундуке одежду. То были длинная юбка, рубаха, сарафан и пара платков. Асилиса выбрала рубаху с юбкой и однотонный синий платок. Выбор обуви не предполагался. Единственная ныне присутствующая обувка – плетённые из толстых листьев лапти, которые оказались точно впору, и мягко обвили ступни княжны.

  Обрядившись, Асилиса открыла дверь и ступила на небольшой островок листа, который располагался сразу за дверью и напоминал балкон. Княжна ощутила яркие и дурманящие запахи этого огромного травяного мира. Невидимые глазу цветы манили сладкими ароматами, и что-то неизвестное слегка дурманило голову горьковатым и терпким полынным запахом. Асилиса вспомнила мгновенное ароматное потрясение, которое испытала вчера. Потрясение не менее сильное, нежели от увиденного и ощущаемого, как только они с Яромиром оказались под Закровом.

  Перил на балконе не было, но к нему крепился конец подвесного мостика, на коем были поручни и который другим своим концом утыкался к соседнему листу. Лист тот рос ниже и был гораздо больше девичьей спальни, хотя и был собран по тому же принципу. Княжна догадалась, что на противоположном листе находится вчерашняя кухня.

  Она осторожно ступила на мостик, который плавно прогнулся под её весом. Под неплотно подогнанными досочками виднелась пучина зелени всевозможных оттенков. Княжна остановилась на самой середине моста и, перегнувшись, глянула вниз.

  Земли она не увидела – всё застилали листья. Они были под девушкой и вокруг неё. Стебли, соцветия, побеги, ростки – полное господство всего зелёного. У Асилисы закружилась голова. Она посмотрела наверх – и там, над её головой, тоже была зелень. Зелень яркая, сочная и солнечная. Тоненькие лучики светила пробивались сквозь растительную завесу, отражались на влажностях, искрились в оставшихся кое-где капельках воды, перепрыгивали с листика на листик и просто лежали большими яркими лужами на открытых местах.

  Сбоку от мостика княжна увидела толстый стебель растения, на котором и находился дом касогов, как назвал его Вереск – "летовье". Это был лопух. Вниз его стебель уходил в тень огромных листьев, и постепенно становился коричневатым. А вот вверху картина была более разнообразной. Там листья были намного меньше и, сходя на нет, открывали большой лоскут синего неба. Кроме почивальни Оки и кухонного дома, ещё три лопушиных листа были свёрнуты в комнаты-избы.

  Девушка пошла дальше и, открыв дверь в общий дом, попала в знакомую светлицу. Она, как и вчера, была пуста. В сокальнице, где ночью трапезничали гости, также пусто. Диковинного зверя видно не было, а на столе стояла большая миса, покрытая полотенцем, от которой по всей кухне шёл сладкий ягодный запах. Из-за двери, через кою Асилиса ночью выходила омываться, слышался звонкий ребячий смех. Девушка вышла на большое пространство широкого лопуха. Глубокая тень навеса скрывала её от полуденного солнца и взглядов присутствующих здесь людей. Почти на краю листа стоял Асот с большим мотком бесцветной нити. Один из её концов уходил в переплетения ещё только начавшей образовываться сети, другой конец был закреплён на длинном шесте, вбитом прямо в лист под ногами. Асоту помогал молодой паренёк – его сын. Он был крепко сложен и светловолос. Парень держал незаконченную часть сети, и с серьёзным видом помогал отцу. Он изредка бросал взгляды на резвящихся в большой сети, натянутой над соседним листом, трёх мальчишек. Они были почти что голые и с азартом, цепко и быстро перебирая руками и ногами, шумно играли в ячейках сети. Паутина тянулась наискось от нижнего листа к верхнему. Нижний чашеобразный лист вмещал в себя прозрачную и блестящую на солнце воду, в которую периодически срывался очередной зазевавшийся мальчуган. Поднимались фонтаны брызг, но, выбравшись, мокрый ребёнок вновь упрямо карабкался наверх.

  Асилиса вышла на свет и подошла к хозяину летовья.

  – Доброе утро, Асот, – улыбнулась она.

  Паренёк, помогавший Асоту, во все глаза смотрел на подошедшую девушку. В отличие от своих братьев он был одет в штаны и рубаху.

  – День добрый, – отозвался Асот. Он глянул спокойным взглядом на княжну и продолжил плетение.

  Асилиса помялась на месте. Она не знала никого из этих людей и чувствовала себя очень одинокой. Спасший её Вереск был единственным человеком, которого она могла назвать близким в этом, совершенно ей чуждом, новом мире.