Текст книги "До неба трава (СИ)"

Автор книги: Артемий Шишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

  Сегодня, на четвёртый день своего осознанного пребывания в избе старосты, Молчан решил проверить то, что ему рассказывала Аполлинария Агеевна про Закров. Парень долго шёл, когда, наконец, расступившиеся травы открыли ему огромное, пустое пространство. Нагромождение всех видов и размеров камней, рассеянных по голой земле, не навеяло ему никаких проблесков узнавания. Молчан прошёл какое-то расстояние вдоль этого мёртвого места и понял, что оно вовсе не мертво. То, что он увидел на голой земле среди огромных камней, едва не помутило ему разум. Дикие твари, огромные летающие создания, драконы из сказаний дедов, былинные полозы проползали мимо, пролетали в стороне, дрались между камней и устраивали жуткие оргии. Когда Молчан возвращался к людям, в голове у него был тихий хаос. Кто-то беззвучно кричал, надрывая горло, кого-то рвали на части, звери выли, захлёбываясь в собственном хохоте, и стекало огненными "каплями" с небосвода солнце. В этот день Молчан никого не убил. Он принёс красивые и сочные ягоды, которые, однако, пришлось отнять у их хозяев. И к концу сегодняшнего дня потери парня состояли лишь в поцарапанной щеке, да порванном лапте. Этому были несказанно рады тётка Полина, Свитка и старая, сгорбленная знахарка...

  Парень ещё спал, когда утром в избе началась молчаливая суматоха. Тётка Аполлинария несколько раз быстрым шагом пробегала мимо спящего. Хлопала дверь, и скрипела калитка во дворе. Приходили люди, звали старосту и что-то говорили ей, стоя, как казалось Молчану, подле самого его уха. Большой и лохматый пёс Листик, которому было впору именоваться Дровина, бешено рвался с привязи в сторону одних, вяло потявкивал на других, и лениво зевал на третьих. Наконец, когда всё стихло, а гул голосов отдалился в другой конец селения, Молчан встал и пошёл умываться. Он помнил о своём обещании тётке Полине до обеда не выходить со двора и посему, доев курник и выпив молока в горнице со странно примолкнувшей Свиткой, отправился во двор починять свой подранный лапоть. Староста, конечно же, наказала парню, но он и сам бы не стал вмешиваться в дела этих неведомых ему людей, даже если пришельцы суть есть ворьё да сикари, и уже без малого две женщины из селения были похищены этим разбоищем.

   Староста Аполлинария стояла, подбоченившись, на небольшой площади у ворот частокола и, слегка прищурившись, строго следила за приготовлениями. Ворота, из которых выбегала жиденькая дорожка, ведущая в чащу травяного леса, были открыты настежь, а к ногам старосты сносились из сельского амбара мешки и кули с зерном, мукой и иным снадобьем. Последнее, что положили подле её ног, – были свёрнутые стопкой ткани, и вышитые полотнища. Народу на площади было мало, но гвалту и шуму хватало. Наконец, когда один из стоявших на вышке подле ворот стражей замахал копьём и что-то громко закричал, на площади остались только самые необходимые люди.

  Из леса травы медленно выползла телега, запряжённая быком, которого вёл человек с копьём в руке. На самой телеге ехало трое, а вокруг повозки шествовало ещё пятеро. Все люди были вооружены кто как мог, и одеты кто во что горазд. Впрочем, выглядели все совершенными грабителями и хитниками. На некоторых были кожаные доспехи и круглые шлемы. Иные носили на себе части металлических доспехов и обшитые железными бляхами шапки. Лепше всех выглядел лишь один член шайки. Человек тот гордо стоял на телеге, опёршись одной ногой о её борт. Кафтан на нём был красный, расшитый серебряной нитью, из-под него виднелась кольчуга некрупного плетения. Раздобревшую талию охватывал широкий составной пояс с мечом на перевязи. Грязные штаны были заправлены в красные сапоги на каблуках. А голову пришельца венчал сильно помятый и неверно выправленный стальной шишак с ярким плюмажем, вырванным из хвоста какого-то несчастного петуха. Приблизившись к воротам и завидев встречающих, сей странный человек, явно старший, спрыгнул с телеги и быстрым шагом поспешил к людям. На ходу он оскалил в приторной улыбке свои белые, частично сохранившиеся зубы.

  – Аполлинария! – человек, с хвостом петуха на голове, распахнул свои пылкие объятия. – Ты ещё жива, старая ты ведьма?!

  Староста сжала в узкую полосу губы и резко отвернула голову в сторону.

  – Вижу, вижу! Не сдохла ещё! – человек подошёл к старосте и похлопал её по плечам.

  – Вот, уговоренное, Збигнев, – староста указала на собранные за её спиной припасы.

  – Забирай оброк, и прощай до следующего месяца!

  – Ах, Аполлинария! Месяц с прошлого раза пролетел, как день! – продолжал ломаться Збигнев. – Нам так не хватало тебя! А точнее, – твоих припасов!

  Он заржал конём и махнул рукой вползающему в ворота обозу:

  – Давай, ребятушки, навались дружно! Хозяева добрые, – добрые дары приготовили!

  Староста с отвращением наблюдала, как повозка остановилась, не доезжая до сложенных мешков, и четверо "молодцов" дружно принялись стаскивать приготовленное в телегу. Один из шайки, сунув из телеги что-то себе под мышку и опасливо оглядываясь по сторонам, заскользил вдоль забора по направлению к избе знахарки. Среди разбойников также был рядившийся под человека двуехвост. Тот деловито подошёл к мешкам, и внезапно остановил уже ухвативших их удальцов. Его узкие, хитрые, цепкие глазёшки обшарили весь приготовленный оброк. Он бросил лукавый взгляд на старосту и остановил его на Збигневе:

  – Э! Сол нет, – тявкающий лисий голос резал слух. – Подавай сол!

  Збигнев приблизился к мешкам, и с мерзкой улыбкой лично взялся за подсчёты, по итогам которых он повернулся к старосте и, притворно удивляясь, продолжил паясничать:

  – Аполлинария, а соли-то и впрямь нет! Хозяйка, ты ж соль-то позабыла своим верным защитникам подать!

  – Вся соль к этим пошла, – староста кивнула в сторону двуехвоста, – с него и взымай.

  – Осалыг, друг мой, – обратился главарь к двуехвосту, – это как же так? Твои соль забрали, а нам ничего и не поведали о том?!

  – Что ты! Что ты такое молвишь! – двуехвостая тварь поддержала паясничание хозяина. – Мои сол не брали! Лжёт баба!

  – Ну как же так, староста? – бандит подошёл вплотную к тётке Полине и одной рукой приобнял её за плечи. – Соли-то нет!

  – Черноспинные соль забрали, – Аполлинария скинула руку Збигнева. – Второго дня приходили требовать.

  – Да? – играл главарь. – И с чего же это они приходили требовать? Не с того ли, что десяток своих с разбитыми черепами сыскали?

  Староста закусила губу и отвернулась.

  – Не отбирай последнее! Оставь соль людям, – Аполлинария смягчила голос, и с мольбой посмотрела на главаря. – На зиму мясо солить нечем будет. Сколь людей по весне без засола на свет выйдет?

  – Двуглав, чё с этим делать-то? – стоявшие в нерешительности с мешками в руках бандиты потеряли терпение. – Грузить, али как?

  Двуглав Збигнев, не глядя, махнул им рукой, и работа у телеги продолжилась. Он снова приобнял старосту за плечи и развернул её к дому.

  – Два старосты всегда найдут, как сговориться, – заулыбался он, подталкивая Аполлинарию. – Пойдём, тётка, чаем гостя дорогого попотчуешь.

  – Послушай, Двуглав. Некогда мне с тобою чаи распевать. Забирай положенное, и давай прощаться.

  Староста вывернулась из-под руки главаря, но тот уже, не обращая внимания на её протесты, скалясь во весь рот, направлялся к её избе. Старосте ничего другого не оставалось, как поручить Бородеду и другим людям присматривать за погрузкой, а самой поспешить за бандитом.

  Она нагнала его уже в калитке. За своим хозяином увязалась пара "шавок". Один из них, вооружённый копьём, принялся дразнить рвавшегося с привязи Листика. Сам Двуглав встал, подбоченившись, посередь двора и громко позвал:

  – Свита! А ну, глянь, кто пришёл навестить тебя!

  – Нет её, – кинулась к нему хозяйка, – с зари в лес с бабами ушла.

  – Ах, какая жалость. А может, она всё ж в избе прячется? – Двуглав уже не паясничал. – А ну, старуха, кликни сюда девку! Некогда мне по норам твоим рыскать. – Он кивнул второму своему подручному:

  – Вторяк, глянь-ка вокруг избы.

  Второй бандит стал обходить дом сбоку, и увидел сидящего на скамье и починяющего лапоть Молчана.

  – Двуглав! Поглянь, какого лешака я сыскал! – заорал он.

  Збигнев, заинтересованный воплем Вторяка, тоже подошёл взглянуть на диковинку.

  – Ого! – заржал он. – Это что за медвежий сын?

  Аполлинария схватилась за голову. Она знала, какого рожна припёрся сюда этот "червяк", и Свитку выдавать вовсе не желала. Но и встреча с Молчаном также не сулила ничего хорошего.

  – Помощник мой. Молчаном звать, – встала она между парнем и Збигневом.

  Но осторожный Двуглав и не собирался приближаться к этому богатырю, и продолжал насмехаться над ним поодаль:

  – И с чем же это он тебе помогает? Никак кур щипать? Старых и одиноких кур!

  "Шавка" главаря тоже не остался в стороне. Под дикий хохот хозяина он осмелился подойти и толкнуть Молчана в плечо. На последнего же это никакого видимого действия так и не произвело.

  – Он что у тебя, к месту присох? – ржал главный бандит. – Даже чтоб старую курицу пощипать, – всё равно прыть потребна!

  Не получивший желаемой реакции, Вторяк пнул ногой в плечо Молчана, и тот завалился назад, упёршись спиной в стену избы.

  Двуглаву быстро надоело развлекаться с неповоротливым "болваном", посему он крикнул человеку с копьём:

  – А ну, пощекочи-ка эту псину. Может, на её зов кто и выйдет?

  Остриё копья проткнуло плечо животного, и двор наполнился жалобным скулежом, переходящим в злобный, отчаянный лай. В тот же миг на крыльце появилась младица. Она прижимала руки к груди и была бледная, как снег. Девушка медленно спустилась со ступеней и пошла к собаке. Збигнев ловко ухватил её за руку и подтащил к себе.

  – Ну вот, я же говорил! Стоило только позвать хорошенько. – Он крепко сжал руку девушки и склонился над ней:

  – Так-то ты гостей дорогих встречаешь? Так-то ты за добро платишь?

  Аполлинария бросила быстрый взгляд на вновь усаживающегося на скамейку Молчана, и кинулась на защиту Свитки:

  – Не тронь её! Слышишь?! Пусти, дитя она ещё!

  Вторяк бросился ей наперерез и, схватив старосту за плечи, резко бросил её наземь. Аполлинария попыталась встать, но к её голове тут же был приставлен кривой кинжал.

  – Отдам я тебе соль! – кричала с земли хозяйка. – Отдам, сколько надо, только оставь в покое девку!

  – А вот посмотри, что я тебе в подарок привёз, – Двуглав уже не обращал никакого внимания на старосту. Он вытащил из-за пазухи малахитовую ткань и протянул её Свитке:

   – Примерь подарок, красавица. Порадуй меня.

  Девушка вырывалась из крепких рук Збигнева, как могла, но тот, скаля зубы в звериной улыбке, ещё сильнее притягивал и прижимал её к себе.

  – Всю соль отдам! Збигнев! Всю! – Аполлинария вновь попыталась встать, но её опрокинул удар ногой. – И жёлтую, и белую отдам! Только пусти её!

  В это время Свитка, рвавшаяся из лап похотника, случайно махнула рукой и смазала Двуглаву по морде.

  – Соль, говоришь?! – вскипел тот. – Даже белую соль отдашь?! Теперь только белизна её тела сможет искупить моё оскорбление!

  Збигнев в ярости рванул сарафан на Свитке. Послышался треск разрываемой ткани и пронзительный крик девушки.

  – Не желаешь по-хорошему подарок надеть?! – Двуглав махнул тканью, и та развернулась красивым расшитым платом тонкой работы. – Что ж, девка, по стыду прикроешься!

  Лежавшая на земле Аполлинария вдруг увидела, как впервые поднял голову Молчан. Она попыталась закричать и остановить его, но было уже поздно.

  Молчан только взялся за лапоть, когда услышал треск разрываемой ткани и рвущий душу девичий крик. Крик не боли, но крик страха. В его голове что-то промелькнуло, и "игла" памяти больно кольнула его нервы. Верно, он уже слышал подобный крик. Слышал, ровно перед тем, как окунуться в пустоту своей памяти. Молчан поднял голову и посмотрел, как бьётся в цепких лапах бандита с петушиными перьями Свитка в разорванном сарафане. И тут его взгляд застыл. Непочинённый лапоть выпал из рук. Казалось, время остановилось. Молчан долго смотрел и не мог отвести взора. Но вовсе не от петушиного хвоста, и даже не от белоснежной девичьей груди, потревоженной супостатом. Его взгляд застыл в болевой волне воспоминаний, прикованный к одной лишь знакомой малахитовой точке во всей чуждой ему картине этого мира. Узор плата сплетался в знакомые картины, выписывая мотивы прошлой жизни. Его жизни. Там была пожилая мать, добрый, но строгий отчим, сёстры и братья, уютная изба, большое хозяйство. И ровный, густой голос нечасто появляющегося в его жизни отца, привыкшего, чтобы все окружающие внимали силе его. Там была его служба и редкие, но очень важные и глубокие по смыслу и мудрости разговоры с отцом. Был князь. И в самой середине малахитовых воспоминаний серебряной росшитью белой лебеди с распростёртыми ввысь серпами изящных крыл была она, – княжна Асилиса. А с ней, с её нежным и звонким девичьим голосом, шепчущим струящуюся из сердца гордой птицы искреннюю любовь, было его имя.

  Парень встал и, поглощённый раскрывающимся малахитовым цветком воспоминаний, медленно двинулся к спасительной зелёной точке. На полпути его грубо остановили толчком в грудь. Молодой человек поднял голову, и увидел стоящего перед ним бандита, с кривым ножом в руке. Нож поднялся и упёрся ему в подбородок. И тут же в голову врезался истеричный голос:

  – Лучше тебе сидеть на своей лавке и штопать драные лапти. Слышишь, лешачина?

  Парень почувствовал, как остриё ножа уже в который раз колет ему шею.

  – Давай-давай, лешачина, плети свои лапти. А не то я...

  Договорить Вторяк не успел. Огромный кулак без особого размаха резко врезался ему в живот. Длины руки его хозяина хватило, чтоб даже не делать встречного шага. Вторяк выпучил глаза и, как выброшенная на брег рыба, стал хватать воздух ртом. Нож выпал из его рук и глухо ударился оземь. Саданувший Вторяка парень, оттолкнул его и продолжил свой путь к платку. Бандит рухнул подле застывшей в страхе и изумлении Аполлинарии. Второй разбойник, тыкавший в пса копьём, оставил это занятие и, повернувшись на шум, замер с открытым в растерянности ртом. В тот же миг быстрая, гибкая тень перемахнула небольшой соседский забор, и рванулась к выпавшему из рук Вторяка ножу. Паренёк-сосед и помощник Свитки, подхватил с земли оружие и метнулся к рвавшемуся с верёвки Листику. Ещё мгновение, и огромный пёс, уже давно выбравший для себя цель, стрелой яростно рванулся с места. Бандит с копьём не успел сделать и пары шагов к своему хозяину, как со спины на него набросился пёс. Падая, человек лишь смог развернуться, и сунуть поперёк в пасть мстителю древко своего оружия.

  Всё это время юноша шёл к своей малахитовой цели, не обращая внимания ни на схватку бандита с животным, ни на растерянность в глазах и позе главаря, ни на делавшего попытки доползти до калитки Вторяка. Он ничего не замечал, да и не мог, пока ему вновь не преградили путь. Двуглав внезапно выпустил Свиту и выхватил из ножен меч, который стальной молнией взрезал воздух перед надвигающимся на него парнем. Тот остановился и, кажется, в первый раз посмотрел на Збигнева.

  – Откуда у тебя плат сей? – с хрипотцой в горле проговорил он.

  – Я с тупыми пнями не разговариваю, – Двуглав уже не паясничал, – я их разрубаю.

  С этими словами он кинулся на парня, рубанув снизу вверх. Молчан отклонился в сторону и ушёл от удара. От следующего удара, на обратном ходе, он отшатнулся назад. Третий удар был колющим, направленным в грудь, но и тот не достиг человека. Парень тыльной стороной ладони поддел плоскую сторону меча. В тот миг, когда рука с оружием подлетела вверх, всё тот же здоровенный кулак, что свалил Вторяка, впечатался в челюсть Збигневу. Голова его резко откинулась вверх и в сторону. Клацнули зубы, раздался хруст и чавканье. Бандит взмахнул руками и рухнул на спину, напрочь потеряв сознание. Зелёный плат следом за ним плавно приземлился рядом. Парень поднял его и осмотрелся по сторонам. У собачьей конуры сидели на земле староста и Свита, а подле них стоял сосед-мальчишка, держа перед собой кривой бандитский нож. Пёс Листик довольно ловко справился с древком копья и, несмотря на торчавшее из его бочины остриё, уже подбирался к горлу обидчика. Вторяк, тут же почувствовавший себя лучше и движимый огромным желанием непременно спастись, на корячках дополз до калитки и поднимался на ноги. Парень большими шагами двинулся к нему.

  – А-а-а-а-а-а! Помогите! – увидев свою смерть, заорал на всё селение Вторяк. – Осалыг! Созывай всех! Двугла-а-а-а...

  Вторяк вновь не успел договорить. Его ноги, оторванные от земли, задёргались, ища опору, а ладони обхватили сдавливающую его горло руку.

  – Откуда это у твоего хозяина? – молодой человек поднёс к лицу Вторяка вторую руку, сжимавшую в кулаке платок.

  Вторяк замотал головой, но вместо покаяний попытался дотянуться своими пальцами с грязными и обломанными ногтями до очей парня. Тот резко дёрнул рукой и сильнее сжал кулак. Раздался хруст, и тело бандита обмякло. Отпустив его, парень выглянул за калитку. Там по улице уже бежало четверо вооружённых воинов. Не мешкая, парень сунул плат себе за ворот и широким шагом пошёл к избе. Он проследовал мимо Свитки, вытаскивающей из бочины пса застрявшее там остриё копья, и мимо застывшей в немом ужасе Аполлинарии. Когда он подошёл к стене избы, где была приставлена дубина, наводившая уже пару раз ужас на его противников, за его спиной своё прежнее место занял сосед-парнишка. Теперь в его руках был меч Двуглава. Парень взял дубину и повернул назад, но на обратной дороге его остановил испуганный возглас:

  – Молчан! Не ходи, прошу тебя!

  Он оглянулся, и увидел заплаканные глаза девушки, с мольбой и страхом глядящие на него. В её руках был платок Аполлинарии, коим она зажимала рану собаки. Сама же староста явно не знала, что делать. Она сидела с растерянным видом и попросту взирала на парня.

  – Яромир, – спокойно проговорил он. – Меня зовут Яромир.

  Он улыбнулся девушке и двинулся навстречу вбежавшим, снеся напрочь калитку, четверым бандитам.

  Вооружены они были словно лапотное ополчение на стадо бодливых коз: сучковатые палицы, укороченный бердыш, кривые засапожники и лишь один ржавый меч. Вот его то, хозяина, Яромир постарался "угомонить" в первую очередь.

  Чтобы не быть окружённым, парень отступил на шаг, ушёл от бердыша, отбил палицу и, пропустив сбоку меч, ударом торца травины у себя в руках, проломил мечнику лбину. Далее, ухватив своё бревно за один конец, он, так и не подпустив к себе оставшихся бандитов на расстояние их удара, попереломал двоим из них хребты и шеи. Последний, получив дубины мощный удар под дых, рухнул на колени пред воем.

  Оружие само выпало из рук оставшегося в живых воина. Он пал на колени и засипел, судорожно втягивая воздух в лёгкие. К нему подступил Яромир и поднял свою народную дубину для последнего удара.

  – Постой, воин. Постой. Не лишай жизни! – отдышавшись, бандит выставил перед собой ладонями вперёд руки, в неподдельном страхе обращаясь к Яромиру:

  – Я не ведаю, кто ты, и ты не знаешь меня. Так давай же разойдёмся с миром.

  Яромир крепче сжал свою травину, и хотел было довершить начатое, но на его плечо внезапно опустилась рука старосты.

  – Погоди, парень. – Она уже не выглядела растерянной. – Я знаю этого сикаря и сама с ним разберусь.

  Аполлинария подошла к стоящему на коленях бандиту, держа в руке кривой нож и верёвку, за которую ещё недавно был привязан Листик.

  – Двуехвост, тот, что у телеги, – проговорила староста, связывая за спиной руки бандиту. – Будь осторожен, он луком бьёт. С последним сикарём мы сами разберёмся.

  Яромир отодвинул слетевшую с петель калитку, и пошёл вдоль улицы к воротам. Он не успел вывернуть из-за угла, как перед ним в сухие стебли забора вонзилась стрела. Не дожидаясь второй, Яромир метнулся обратно за угол. От телеги, стоящей всё ещё у распахнутых ворот, послышалась ругань и тявкающий лисий голос, кого-то громко зовущий. Яромир рванул через улицу и укрылся за противоположным забором. Точно в то самое место, где пережидал парень, но всё же с запозданием вонзилась вторая стрела, пущенная по его душу. Из нового укрытия Яромир увидел, как Аполлинария возле своего дома что-то говорит какому-то человеку и направляет его в сторону ворот, после чего посланник стремглав бежит по улице и прячется на прежнем месте Яромира. То был один из охотников, коего нашли на дороге. Он кивнул парню и указал на сложенные невдалеке горою мешки с оброком. Яромир понял, что от него требуется, и помчался до них. По дороге он увидел, как из-за борта телеги показался двуехвост, который выпустил в него третью стрелу. Яромир, не добежав, высоко подпрыгнул и укрылся за горой мешков. В тот же момент, охотник высунулся из-за угла и спустил уже натянутую тетиву. Стрела, пущенная в парня, застряла в мешках, а вот выстрел человека с луком не прошёл мимо цели. Двуехвост заорал от боли и спрятался обратно за телегу. Из-за мешков Яромир смог разглядеть, как двуехвост, зажимая рану в плече и петляя, как заяц, удирает через ворота в травяную чащу. После чего он оглянулся и увидел растерянного охотника, явно не знающего, что ему дальше делать. Но вскоре подоспела Аполлинария с пятью мужиками и одной женщиной. За спиной одного из мужчин был горит. Староста быстро оценила ситуацию. Она принялась чётко раздавать команды приведённым ею людям. Трём мужикам с палицами староста дала наказ срочно идти к знахарке и привести находящегося там недужного бандита, ушедшего туда на излечение. А единственную, пришедшую с ней женщину, она отправила созывать всех в било.

  – Ваг! – обратилась Аполлинария к бородатому стрелку, ранившему двуехвоста. – Ваг, бери Скорика и поспешайте за черноспинным! Рысью бегите, вертнем извернитесь, но не дайте ему уйти!

  Бородатый Ваг и Скорик, молодой человек с горитом за спиной, сорвались с места, словно их же собственные стрелы, в стрельбе которыми им не было равных.

  – Всех пришлых, и умёртвых, и живых, – сносите к общинному амбару!

  Аполлинария обратилась к последнему мужику, и тот опрометью бросился выполнять приказ. Сама она подошла к мешкам и, вытащив застрявшую стрелу, бережно перевязала дыру верёвкой.

  – Ох, и задал ты нам дел, Молчан..., или как тебя там... – староста устало присела на тюк с тканью. – Что же теперь будет-то...

  – Яромир, – напомнил парень, и кивнул в сторону скрывшихся в чаще двух лучников:

   – Догонят?

  – Лучше у нас всё равно нет, – всплеснула руками староста. – Алаух с подраненной ногой лежит и раньше трёх дней не встанет.

  В это время откуда-то из-под земли, глухо, будто в подземелье спрятали колокол, раздались удары била. Звук был громкий и своей мерностью и глубиной содрогал всю гору, и стоявшую на ней деревню. В отличие от воспоминаний Яромира, доступ к коим для него теперь был невозбранно открыт, и в коих струился чистый и звонкий колокольный звон со звонницы, лившийся окрест всего города и подымавшийся, казалось, до самого верхнего неба, этот звук неведомого инструмента густой патокой растекался внутри самой горы. Яромир даже почувствовал вибрацию земли под своими ногами. Этот гул и эта вибрация неведомого била созывали из своих изб людей. Калитки и ворота отворялись, и на улице показывались всё новые и новые жители селения. Они один за другим шли вверх на гору, туда, где был вход в подземные зимовья. Где была огромная чёрная нора, отвесно уходящая в неведомые селянам глубины, нора, отгороженная у пологого поворота сплошной стеной из толстенных травин, и заваленная грудой камней. Чёрную дыру закрывал стоявший на ней большой и приземистый амбар с общинными припасами. Староста выкрикнула имена троих мужчин, кои направлялись вверх по улице, а когда те подошли, наказала им грузить весь оброк в телегу и вести быка к тому же амбару.

  – Любит тебя Род, Яромир, – она повернулась к парню и подала ему стрелу, вытащенную из мешка. – Любит и хранит. Хочу, чтоб он так же хранил и моё поселение.

  Яромир взял стрелу и повертел её в руках. Он хотел спросить у старосты об этих бандитах, но Аполлинария уже не смотрела на него. Она махнула руками стражам на вышке и закричала:

  – Ну, почто варежки раззявили-то? Затворяй ворота! Али кого ещё ждём?

  Яромир повернулся и пошёл вверх по улице. Он решил сам вызнать, вызнать из первых уст все ответы на свои вопросы. Он шёл широким шагом, и ему казалось, что вместе с памятью к нему вернулась вся боль от полученных за эти слепопамятные дни ранений. Ныли на груди и спине глубокие шрамы от клыков и когтей волчара, болела в боку рана от стрелы, но паче всех кровоточила и рвала душу рана на сердце.

  Когда Яромир поднялся на самую вершину, то увидел отворённые внутренние ворота и многолюдье во дворе подле амбара. В тени у глухой стены уже лежали некоторые знакомые ему по схватке бандиты. Они вели себя смирно и лишь глядели в небо. Их было пятеро, и никто их уже не охранял. На солнечной стороне амбара сидели двое бандитов. Один из них всё ещё был одет в шелом с петушиными перьями, и придерживал рукой нижнюю челюсть. Второй сидел со связанными за спиной руками и, низко склонив голову, поджимал к груди связанные ноги.

  Двуглав же был не связан, и вокруг него толпились мужики с палицами и вилами. Охранники были явно озадачены и обеспокоенно поглядывали на своих пленников. Вслед за Яромиром вошли, таща за собой ещё одного упирающегося тощего бандита, трое мужиков с палицами. Они бросили связанного пленника рядом с двумя его подельниками и встали неподалёку.

  – Со спущенными портками застали, – буркнул один из мужиков. – У знахарки в травяном настое отпаривался.

  У бандита действительно штаны едва болтались на бёдрах. Яромир, опираясь на свою травину, подошёл к Збигневу и бросил её к ногам. Двуглав медленно поднял голову. На него смотрел его грозный "пленитель". В одной руке у него была зажата стрела, другую же он протягивал ему. В огромном и так знакомом Двуглаву кулаке был всё тот же заветный платок:

  – Откуда у тебя плат сей? – голос парня уже не звучал потерянно и хрипло. Он излучал силу и решимость.

  Двуглав хотел было что-то сказать, но тут же скорчился от боли и схватился рукой за челюсть. Яромир спрятал за пазуху плат и наклонился к главарю банды. В руке у него блеснула стрела.

  – Молви, гнида! Откуда у тебя плат сей? – прорычал ему в лицо Яромир и, схватив за грудки, подтянул Двуглава к себе.

  Тот задёргался и засипел нечто невразумительное. Парень поднёс к его правому глазу остриё стрелы, и повторил вопрос. Двуглав принялся сипеть ещё громче и схватился руками за руку Яромира, пытаясь отклонить стрелу. Но Яромир явно был сильнее, и из раны под глазом бандита появилась капля крови.

  – Очи твои поганые повыйму, коли не скажешь, – продолжал настаивать Яромир, когда ему на плечо вновь легла знакомая рука. Рука тяжёлая, привыкшая и имеющая полное право указывать.

  – Погоди, Яромир, – Аполлинария отвела его руку в сторону. – Ты ему рыло набок свернул, и челюсть вышиб. Он теперь только мычать и может.

  Яромир выпустил главаря и подошёл к бандиту, коего привели последним. Тем же самым образом, что и его хозяина, он подтащил сего пленника к себе и, не говоря ни слова, чиркнул по лбу стрелой. Бандит заорал и задёргался в руках парня. Затем Яромир повторил свой вопрос и приставил стрелу к его глазу.

  – Не ведаю я, плат сей! – вопил, мотая головой, бандит. – Малый я человек в сем деле!

  Он засучил ногами, и его штаны окончательно спали до колен. Бандит задёргался и заорал ещё сильнее, когда остриё его же собственной стрелы вонзилось ему в нижнее веко.

  – Истинно, не ведает он. Шестиглава плат сей. У него Двуглав его и выменял.

  Яромир отпустил стрелка и выпрямился. Все смотрели на добровольно сдавшегося бандита. Тот по-прежнему сидел, подтянув к себе ноги, и низко склонив голову. Двуглав яростно зашипел на него, но тут же получил пинок от Яромира.

  – Где сыскать Шестиглава сего, ведаешь? – продолжал допрос парень.

  – Я ведаю, – ответ бандита опередила молчавшая до сих пор, и только внимательно вслушивающаяся в разговор Аполлинария. – Эти, всё одно, коли и знают, дак не скажут. А коли и скажут, то соврут.

  Збигнев издал что-то похожее на смешок, но получил пинок уже от старосты.

  В это время в открытые ворота, громыхая колёсами, въехала телега. Бык втянул её на гору и остановился подле ворот амбара.

  – Стаскивай всё обратно в амбар, – распорядилась староста и, обратившись к Яромиру, добавила шёпотом:

  – Свитка знает дорогу, она и сведёт. Обожди малость.

  Аполлинария принялась отдавать команды. Все забегали и засуетились. Был распряжён бык и отведён в хлев, телега откатана за амбар. Пленных бандитов обыскали и сняли с них все доспехи. Затем, крепко связав Двуглава, их отвели в подземную часть селения. К тому времени, как телеги во дворе не стало, на её месте образовалась большая куча из оружия и доспехов, которые селяне не постеснялись снять со всех мёртвых и живых бандитов. Под конец в ворота втащили, держа под руки, чёрной спиной вверх беглого двуехвоста Осалыга. В его спине и затылке торчали две стрелы. Тело двуехвоста также было брошено подле остальных и обыскано. Яромир подошёл к Осалыгу и теперь по-новому смотрел на этого двухвостого стрелка. Никогда в своей жизни он не видел, да и не мог себе даже представить, что на свете живут такие бестии.

  Распоряжения старосты дошли и до кучи с оружием. Она предложила Яромиру забрать себе всё, что он пожелает, и когда тот из всех трофеев выбрал бердыш на длинном и массивном топорище да широкий, набранный пояс Двуглава, Аполлинария раздала оставшееся селянам. Яромиру ещё с первого раза понравился сей бердыш. Когда-то это оружие с широким и массивным полукруглым лезвием, с одним трёхгранным шипом на противоположной его стороне и ещё одним, таким же на его верхнем торце, был насажен на длинное древко. Но сейчас, укороченный в два раза по длине рукояти, он устраивал Яромира как нельзя лучше.

  Когда люди стали потихоньку расходиться, Яромир увидел зарёванную Свитку с собачьим ошейником в руках. Он, застегнув пояс и заткнув за него палаш, подошёл к девушке. Свита подняла на него всё ещё полные слёз глаза и шмыгнула носом.

  – Свита, ты меня сведёшь к Шестиглаву? – обратился к ней Яромир.

  Девушка растерянно заморгала глазами.

  – Я не знаю... – всхлипывая, начала она.

  В это время её прервала Аполлинария. Она встала между парнем и девушкой и ласково прижала Свиту к себе.