Текст книги "До неба трава (СИ)"

Автор книги: Артемий Шишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

  Рассказал, как Гудим нашёл способ сострелять летунов тех, рассказал, что им удалось сбить двух и ранить одного из них, и что они вышибли бы всех, кабы те не исчезли в тумане. Рассказал, что погиб только лишь Первуша, а серьёзно ранен только Волен, да Гудим слегка. Рассказал, что после того, как атака была отбита, раненый в ногу Гудим отправился разведать путь обратно на дорогу, да и сгинул, а Шибан выставил дозоры и привёл всех коней под защиту трав. А после поведал, что хоть лошадь Первуши и пропала, но со всеми остальными животными всё в порядке. И что вообще странно, что лошадей даже не ранили, хотя могли перестрелять их в первую очередь.

  Светобора прервал Раска. Он тихо прокрался к лагерю и присел на корточки подле воеводы.

  – Радостно, что ты вновь с нами, воевода, – Раска улыбнулся Светобору. – Туман сильно поредел, но много его ещё на дороге осталось. Вокруг каменья разновеликие, травы малые да сочные, а по ту сторону – лесище трав стоит... ажно, как в сказах бабки Светлуши.

  Светобор поднялся, чтобы осмотреться, как вдруг из кустов, противоположных дороге, ввалился Гудим. Он шатался и постоянно держался то за листья, то за стебли трав, что попадались ему под руку. Воевода и Раска усадили его на плащ Светобора. Разведчик сел и устало привалился спиной к стеблю. Левое его бедро было перетянуто жгутом из длинной и крепкой травины, из-под коей сочилась кровь. Гудим бросил под ноги воеводе какие-то предметы. Светобор и Раска присели и принялись разглядывать их. А Володимир взялся за цельбу Гудима.

  – Вот, воевода, это всё, что осталось от летунов. Шелом со щёткой, да сечка боевая, да труба самострельная. – Гудим тяжело дышал и говорил короткими фразами.

  Шлем в руках у воеводы блеснул начищенным металлом. Его чёрного цвета плюмаж был когда-то чистым, и лоснился далеко не дешёвым мехом. Простой, без особых украс, он нёс лишь гравировку растительного орнамента, да три неведомых Светобору знака. То, что гридь поименовал сечкой, на поверку оказалось не длинным, размером с сулицу, ратовищем, с насаженным на неё железным полумесяцем. Клинок был крайне остёр и на вогнутой стороне имел острый шип, – в палец длинной. Металлическое навершие сечки, напомнило воеводе непропорционально длинные, широкие, шкуросъёмные ножи охотников. Трубка была из дерева, вернее сказать, из стебля травины, но не клееная, а выполненная из цельного куска. Воевода так и не смог узнать породу дерева и те три неведомых знака, что вместе с травами были вырезаны по всей поверхности трубы. Труба была полой и ровной, величиной с локоть взрослого мужа. К одному из её концов был приделан, образовывая петлю, упругий жгут. Жгут с усилием растягивался, но, будучи отпущенным, мгновенно возвращал себе прежнюю форму. Недалеко от жгута, в трубе было небольшое сквозное отверстие.

  – Своих подстреленных они забрали. Но мне смоглось углядеть одного по дороге отсюда. Вида людского. Глава, руцы, нози, живот. Всё ровно человеческое, токмо о крылах. Крыла мушиные, большие, да прозарные. Сам ростом невелик. Почитай с Раску станет. А лёгок, словно девка малая.

  Гудим выпил из фляги, протянутой ему воеводой, и продолжил свой рассказ:

  – Это, значит, я его к лесу отволок. На обрате, думаю, сберу. Пошёл далее – вызнаю, думаю, ход на дорогу. Долго шёл, всё по дороге да прямо. Уже и надежду стерял. Но добрался-таки до прямоезжей. А на оной и дюжины шагов не смог ступить. И вовсе там беда творится. Схоронился я за каменем великим и гляжу, а неподалёку с пяток мурашей многоножицу тиранят. Да роста такого великого, что мураши те, как медведь, станут. А многоножица и вовсе быку с повозкой равна будет.

  Разведчик вновь припал к фляге. Пока он пил – все четверо с широко открытыми глазами смотрели на него. Горазд потрогал лоб пьющему собрату и, отрицательно помотав головой, пожал плечами. А Гудим напился, отдышался и вновь продолжил:

  – Хотел уж было я обойти разящихся, да только глянул на соседний камень, – а там и вовсе чудо страшенное сидит и на меня многоглазье своё пялит. Чудо о многих крылах, великих да прозарных. А клычья с морды торчат во все стороны. Хвост словно чешуя на доспехе чуждом. А ног и вовсе считать не сподобился. Зыркат глазьями на меня, а ходу не даёт. Тады я обрат в лесу схорониться решил. Только шагнуть и смог, как чудо крылатое снялось с каменя и на меня устремилось. Уж я петлял-петлял, ровно беляк от коршуна. Да токмо уйти не сподобился бы. Дюже ловко, да скоро летает сия гадина хвостатая. Едва не словила слёту. Да только и на этого зайца свой ловчий нашёлся. Не ведаю и откудати птица некая слетела, да прямиком на гадину ту. Птица из малых – щегол, а ростом ровно змий, о коем дед Путята сказывал. Змий, что о горах жил, да девок красть на деревню дедову слетал. Так вот, позобатился тот щегол да сидит, позыркивает на меня. А я, знамо дело, в лесу травяном схоронился, а сам поглядываю. Ну, а далече и вовсе жуть пошла. Лисица по самому краю дороги пробежала. Лисица, – терем под брюхом оставит! Порхнула та птаха в мою сторону, да только как перелетела дорогу – вмиг малой стала. Пястью объять можно. Ну, я до вас и поспешил. Людей о крылах, знамо дело, не сыскал. А только вот едва сам дотащился. Стень жжёт пламенем, дак ступать совсем не можно стало.

  Гудим кивнул на бедро, над которым сейчас работал Горазд.

  – Чевер по запаху тот же самый, что и в краении у Волена. Хотя само краение и невелико, – не отрываясь от раны разведчика, проговорил Горазд.

  – Я тоже смекал про чевер. Уж больно жар стень мает. – Гудим улыбнулся Волену и поискал глазами за спинами собравшихся. – Ничего, брат, выдюжим! Потребно ноне, чтобы Первуша...

  Разведчик рассмотрел за спинами дружинников покрытое тело воина, и внезапно улыбка осенним листом под порывом ветра слетела с его губ. Гудим отодвинул руку Горазда и, пошатываясь, подошёл к погибшему другу. Он так же, как и воевода до него, встал на колени и, взяв павшего за руку, стал глаза в глаза прощаться с ним.

  В маленьком лагере повисла тишина. Горазд вновь взялся за Волена, Раска вертел в руках трофейный шлем, пытаясь его примерить, а Светобор вновь взялся изучать деревянную трубу.

  Несложная вещь была выточена из травины, подобной одной из тех, что окружали сейчас отряд. Со жгутом у воеводы вышло затруднение – ничего подобного он прежде не видывал и не ведал, как такое можно было вообще сотворить. Жгут был одновременно похож и на жильную тетиву, и на не окончательно застывшую смолу. Среди принесённых с дороги Гудимом трофеев, была толстая деревянная стрела, раза в два короче трубки. Венчал её металлический и зазубренный наконечник с небольшим шипом, торчащим вверх. Оперение было коротким и чересчур жёстким, выполненным из плотной материи, крашеной в чёрно-жёлтый цвет. Светобор осторожно взял её в руку и, поднеся к глазам, увидел маслянистое нанесение болотного цвета, оставшееся на кончике. Воевода несколько раз воткнул стрелу в землю и, вытерев её об мох, вложил в трубу. Внутри снаряд сидел не слишком плотно, оставляя место для узкого оперения и металлического зубца. Уперев тупой конец стрелы в жгут, воевода несколько раз натянул его, проверяя ход. Стрела двигалась в трубке уверенно, с приятным шорохом, но с небольшим люфтом. Светобор натянул сильнее, слегка приподняв оперённый конец вверх, и железный зубец, царапнув дерево, вошёл в одно из отверстий. Воевода отпустил древко стрелы, и та осталась в натянутом положении и в ожидании смертельного броска.

  "Хитро удумали, стервецы". – Цокнул языком воевода. – "Взведи самострел сей, да и посиживай в засаде".

  Светобор поднял руку с трубкой, отвёл её в сторону чащи и, нажав большим пальцем на торчащий из дырки кончик зубца, легко спустил стрелу.

  "Далече такая стрела не слетит", – подумал воевода, когда снаряд, молнией спущенный с тетивы, скрылся в траве. – "Да и добрый доспех не прошибёт. Но вот сблизи, да по слабо защищённому телу такая чемеритая стрела может смертельную рану принести".

  Светобор отложил оружие в сторону и отправился на дорогу к Шибану. Когда они возвращались, то рядом с ними шёл живой и здоровый, последний воин их отряда – Смеян Светлов. Тиверец, как его все называли, улыбался постоянно, и улыбка та всегда отражала его душевное настроение. Сейчас на красивом и сильном лице молодого мужчины скорбела тихая, скованная лёгкой грустью, улыбка. Светобор уже поведал о гибели Первуши.

  – А я его лошадь сыскал. Малость поодаль привязал, – проговорил Смеян, подходя к другу для прощания.

  Сидевший на земле Гудим обрадовался Тиверцу, и вовсе не удивился тому, что сбежавшую в испуге лошадь, сыскал именно он. Смеяна любили и слушались все лошади, которых только мог припомнить разведчик в многочисленных совместных походах с ним. Да и сам Тиверец отвечал животным добротой и лаской.

  Вскоре, собрав вокруг недвижного Волена всех оставшихся в живых воинов своей дружины, Светобор оглядел их пристальным и требовательным взглядом. Он попросил Гудима ещё раз пересказать вкратце историю его хождения на прямоезжую дорогу. После рассказа разведчика наступила тишина, кою осмелился прервать один лишь Шибан.

  – Сколь углядником ныне стоял, а ничего подобного не узрел. Зверьё, птицы, букаши какие... все должного размеру. А живности в лесах... тьфу... травах... Одним словом, – великое множество.

  – Мнится мне, что, когда сошли мы с дороги прямоезжей, ворожба на всех нас напала. – Печально покачал головой Светобор. – Мурашами малыми мы обратилися. И назад дороги нет, потому как ноне до княжества нам и до зимы теперь не добраться, а вдобавок сожрать нас схочет и любая букава здешняя. Видать, есть где-то черта заповедная, через кою переступишь – мурашом станешь. В том, видимо, пропадшее место и есть.

  Сии слова светоборовы тяжким камнем правды легли на каждого слушающего. Волен вновь закрыл глаза от накатившей слабости, Шибан поскрёб затылок, а Раска застыл в изумлении. Воевода зыркнул на него глазами, и паренёк испуганно потянул из-за пазухи обережный клык.

  – Ну, вот что, – решительно заговорил Светобор. – В обрат пути нет. Сидеть здесь – какое иное злообстояние высиживать. Следует немедля шествовати во путище. Коли есть тут злые люди – сыщутся и добрые. Да и туман уже иззыбился.

  Воевода взглянул на Горазда, – тот кивнул в ответ. Шибан также подтвердил готовность следовать за воеводой.

  – Верно. Коней у нас достаёт. Воды во влагалинах травных – хоть отбавляй. Корму и оружия также, – голос стоявшего со скрещёнными на груди руками Смеяна был низок, красив и мелодичен. – Коли тещи далее по обочине, то кого-нибудь да и сыщем. А как сыщем, – всё и вызнаем.

  – Верное решение, – кивнул головой Гудим, когда очи Светобора в немом вопросе остановились на нём. – Коли мне не поблазилось, то я ещё побрезгу следы вершника на Страте узрел. На стороне, супротив этой.

  – Добро. – Светобор кивнул разведчику. – Мне потребуются твои очи соколиные и нюх волчий твой. Спреди мыслю тебя поставить.

  – Предтеку, коли надо. – Гудим весело улыбнулся. – Чай не впервой.

  На сим совет был окончен. Все быстро собрались и оседлали коней. Дабы раненому Волену не растрясти кроение, решили его привязать к седлу и ехать медленно. Первуше, после того как последний вой отряда попрощался с ним, закрыли глаза и с особым тщанием тело спеленали в плащ. Раненая Первушина лошадь досталась лёгкому Раске, а его личный конь повёз скорбную ношу. Расставив охронение вокруг, сам Светобор выступил во главе отряда. Впереди же всех, на расстоянии пары десятков лошадиных корпусов, двигался разведчик. Его маячившая на коне фигура, то появлялась, то вновь пропадала в придорожных зарослях. Ближе к полудню, в небе снова появились крылатые люди. Они носились по воздуху с большой скоростью и, пикируя тройками, атаковали отряд. Пришлось делать остановку и принимать бой. Дружина скоренько отнесла раненых под защиту чащи, а сама вооружилась луками. Но после того, как опробованная утром тактика Гудима сработала и на сей раз, летуны внезапно прекратили свои нападения. В короткой, но потребовавшей напряжения всех сил и ловкости от людей борьбе, люди остались в победителях. Если не считать синяков и шишек от тупых ударов по броне, то самой тяжёлой раной стало попадание стрелой в круп лошади Первуши. У врагов потери были много ощутимее. Один из летучих существ получил стрелу, и камнем рухнул куда-то в травяной лес. Ещё один был ранен, но смог самостоятельно скрыться из виду.

  Летуны отступили, однако из виду маленький отряд выпускать не собирались. Большая их часть скрылась в неизвестном направлении, а три существа остались в дозоре и постоянно проносились над дружиной на недостижимой для стрел высоте.

  Воины ехали до полудня, а затем на подвернувшейся прогалине в травяном лесу, учинили передых. Выставили дозор, развели костёр на лекарские нужды и дали роздых, начавшим понемногу привыкать к новому миру, лошадям. У Первушиной лошади Смеян промыл рану, выжег, как мог, из неё яд и, перевязав, отпустил её жевать высокую и сочную траву.

  Светило ластилось к животным и нежило открытые части тела людей, и хотя все смертельно устали, но сон так ни к кому и не пришёл. Мужики таращили глаза на диковинный лес и перешёптывались, углядев здесь нечто чудное и необычное. Принюхивались и прислушивались к запахам и звукам нового мира. Разминали в руках громадные листья, щупали молодые ростки на великих травинах и надрезали их стебли, получая ароматные капли сока. Но ощущение необычайной лёгкости воздуха вокруг человека, так и оставалось непривычным. В этом воздухе дышалось просторней, тело двигалось значительно легче, а каждое своё шевеление людям приходилось соизмерять по совершенно новым законам, чтобы ненароком не сломать, или не сшибить что-нибудь. Руки летали лёгкими крылами, ноги вздымались, словно специально подбрасываемые воздухом, а уж оружием помахать всем было одно удовольствие.

  Наконец, солнце сдвинуло и укоротило глубокую тень от стены зелёного травяного леса на противоположной стороне дороги, и нередкие крины цветов, видневшихся где-то высоко, под самым небом, раскрылись во всю свою красу. Запах разнообразился теперь ещё их благоуханиями, а звуки леса наполнились дневным щебетанием порхавших с травины на травину, с листа на лист, великим множеством птах. Все эти щеглы, воробышки, жаворонки и птицы покрупнее, – были ведомы воинам отряда, но совершенно странно было наблюдать их, сидевшими на тонкой стрелке огромного пырея, или гулявшими по широченному листу гигантского подорожника.

  Далее воины вновь ехали по дороге, и ближе к вечеру разведчик Гудим Шелест отыскал под пологом леса небольшую и скрытую со стороны дороги прогалину – свободный от кустов и травин пятачок с мелкой и сочной травой. Развели костёр, наварили похлёбки и распределили дозоры. Но спалось всем плохо. Кони храпели и часто испуганно ржали, почуяв неведомую тварь в ночных потёмках. Раненые стонали во сне и метались в горячем бреду. Стража то и дело вскидывалась, когда во тьме травяного леса кто-то приближался к костру, или беспокойно маячил поблизости. А за пределами светового круга явно ходили и бродили неведомые и внушительные твари. Тёмные тени мелькали в отсветах костра, крупные туши проламывали себе путь в кустарниках, а грозные рыки сопровождали ход луны по небосводу. Зверьё отпугивал огонь и значительное число вооружённых людей, но было ясно, что в одиночку по сим местам не погуляешь.

  Когда же, наконец, зарделась заря нового дня их странных приключений, люди и животные были несказанно рады восшествию на небесный путь долгожданного и спасительного светила. Подъём и сборы были коротки и молчаливы. Целения Горазда и ночной сон пошли Гудиму на пользу, и он, хоть и с болью в ноге, всё же взгромоздился на своего коня и выступил первым. Волен был плох и вовсе не держался в седле. Однако весь отряд, настроенный решительно, шёл ходко и споро.

  Но конца дороги на этот день не оказалось. Путь вдоль лесистой обочины, передых, большой привал с едой и цельбой, вновь дорога и вновь, полный тёмных тайн, сумеречных видений и чёрных дум ночлег в лесу.

  Следующее утро настало, как должно. Добрым выдался день, и солнечная погода цветила и радовала округу. А в отряде было тихо и мрачно, но по-деловому собранно. Всю дорогу мужественные лица дружинников упрямо и молча вглядывались в каждый поворот дороги.

  Воевода наотрез отказался, хотя этого и требовали законы похода, хоронить тело павшего бойца в этой незнакомой земле. Тело Первуши туго перемотали найденными в лесу листьями мяты, которые обычно использовались при бальзамировании, благо они были здесь размером с хороший саван, и по-прежнему везли скорбной ношей в центре отряда. Гудим держался неплохо, а вот Волен был очень худ. Горазд, как мог, целил обоих, но хотя трав и было великое множество – действовать на вражий яд целило отказывалось. Оба раненых постепенно теряли свои жизненные силы.

  После полудня воевода был вынужден сделать привал, так как Волен потерял сознание, и у него вновь открылась рана на боку. Гудим, в который раз, пропал и появился уже, когда Горазд, исполняющий в отряде роль лекаря, сумел запечатать рану варяжичу, а все прочие отдохнули и перекусили вяленой рыбой, запив её водой.

  Разведчик буквально свалился с лошади.

  – Есть..., заимка далее по дороге есть. Дым из трубы идёт и едой пахнет.

  Он отказался от рыбы и лишь прильнул к фляге. Он поведал, что дальше по дороге большой воронкой имеется ответвление в сторону травяного леса. Неширокая тропка, выходящая из воронки, ведёт к чьей-то избе. Большой, светлый и ладно срубленный дом стоит на расчищенной от зарослей леса площадке. При доме – малый сарай и баня. Во дворе – громадная собака и куры. Городьбы большой нет, лишь плетень да палисад. В избе точно кто-то есть, так как Гудим слышал звуки, исходящие оттуда. Его облаяли ещё две собачонки, но из избы так никто и не показался.

  Быстро собравшись и поглядывая с опаской на небо, отряд выступил в путь.

  Идти и впрямь долго не пришлось. Вскоре чаща с той стороны, по которой двигался отряд, расступилась, и образовалось большое воронкообразное пространство, из которого, как из горловины узкогорлого кувшина, вытекала вглубь леса небольшая тропка. Свернув на неё, отряд поменял порядок. Вперёд выехал воевода, а Раска и Горазд сопровождали его по бокам. Их кони ступали по брюхо в траве. Замыкал процессию Шибан. Показавшись из-за очередного поворота, обещанный Гудимом дом и впрямь соответствовал его описанию. Но вот собак оказалось только двое – тот зверь, что находился при конуре, собакой явно не являлся. Огромный волчар, о коем споведовал разведчик, лежал в тени собственной будки и грозно глядел на них, скаля свои длинные мощные клыки. Когда же весь отряд ещё оставался за поворотом, а на упиравшуюся в подворье тропку успел выехать один воевода, – из-под крыльца на него выскочили две собаки. Они были невысокими, но звонкими на голос и вёрткими. Собаки носились вокруг отряда, появляясь то сбоку, то впереди коня воеводы, клацая зубами подле задних ног коня Шибана. Шустрые охранники ныряли в заросли высокой травы по обочинам и выныривали из неё в самых неожиданных местах. Звонкого и заливистого лая от них было на весь травяной лес. В таком вот сопровождении отряд достиг ворот, кои представляли собой три длинные продольные жердины, скреплённые тремя другими – короткими, поперечными. Приученные не страшиться собак, кони дружинников учуяли дух иного, дикого хищника и стали выказывать нервозность и беспокойство.

  Из дверей дома показался мужчина старше средних лет, почти старик. Он был одет в длинную грубую рубаху серого цвета с широким воротом, опоясанную ремнём, и чёрные штаны. Штаны были подогнуты снизу и открывали голые ступни и щиколотки. Волосы человека седыми, чистыми прядями спускались на спину и имели на лбу перевязь широкого, вышитого торока. Лицо хозяина лесной заимки не имело усов и бороды и, казавшееся от этого более молодым, улыбалось гостям. Спустившись с крыльца, мужчина направился к ожидавшим его у ворот людям. По дороге он свистнул двум своим "колокольцам", и обе собаки тут же залезли обратно под крыльцо. Когда же хозяин проходил мимо будки с волчаром, воеводе показалось, что человек обменялся со зверем многоговорящим взглядом.

  Хозяин заимки подошёл к поросшим травой воротам, и облокотился о верхний их хлыст.

  – Здравы будьте, вои, – мягко и с улыбкой поприветствовал он дружинников.

  – Здрав будь, отец, – кивнул ему в ответ воевода и спрыгнул с коня. – Только здравие нам грезится ныне. Карачун да язва беркутами над нами кружат.

  – Да... Вижу, что павшего везёшь. – Хозяин быстро обежал взглядом вершных путников. – Вижу уранение у некоторых твоих воинов. Коли скорую цельбу не сотворить, ещё больше людей через седло повезёшь, воеводец.

  – Ну, вспомошествуй, коли целило верное знаешь. – Светобор положил крупную свою ладонь на сухую, но жилистую руку хозяина. – Избавишь моих другов от смерти – век благодарен буду.

  Хозяин вновь улыбнулся и, выпрямившись, стал отвязывать верёвочку, которой были привязаны ворота.

  – Почему бы не избавить? Избавим! – он развязал свой нехитрый замок и взялся за жердину. – Только, чур, уговор: во всём, чтобы я не сказал, меня слушаться, и слово последнее во всём – за мной.

  Светобор на миг застыл, задумавшись, но, посмотрев на дружей и пожевав свой длинный ус, согласно кивнул хозяину.

  – Ну, полководец, пособляй. Вершники у меня редко бывают в гостях, – кивнул на свои хлипкие ворота человек.

  Вместе они приподняли и открыли вовнутрь ворота, через которые въехал весь отряд. Хозяина лесного дома звали Свитовинг. Он представился как волхв и одинокий обитатель леса, живущий целительством, да прочим волхованием. Так же, волхв огородничал и по его же словам, выводил полезные людям травы и плоды на них. Тому были подтверждением огромные, размером с баню, разлапистые кусты земляники, черники и иных ягодных и ореховых травин, росшие вдоль жердевого забора вокруг всей заимки.

  Павшего Первушу, волхв велел положить в погреб под сараем, в тень и холод. Раненых завёл в дом и разместил на широких лавках, предварительно застлав их мешками с соломой. Остальных отправил за дом, где обнаружился большой тенистый навес, наполовину забитый сеном. Там-то и расположились оставшиеся дружинники. Вскоре появился Свитовинг с большим жбаном кваса и потребовал кого-нибудь себе в помощь. На зов поднялись привычный всем пособлять Раска и любопытный до целительства Горазд. Но, посмотрев пристально на последнего, хозяин указал на Светобора. Воевода послушно поднялся и последовал за Свитовингом, минуя огромного волка и две пары зорких, неусыпных глаз, что блестели из-под крыльца.

  Вечерняя сень и тень от травы до неба забрали всю заимку волхва. Сам хозяин называл её схороном. Отлёживавшиеся после трудного дня, люди уже привыкли к этому названию, тем более, что точно также обиталище волхва назвали бы и в их княжестве. За это время Раска и оба Володимира привыкли много к чему: и к периодическому звонкому лаю двух собачонок, и к внимательному взгляду волчьих глаз, и к необычному сену, на котором они отсыпались в полуденный зной, и даже к настойчивому чувству голода, что не могли заглушить ни вяленое мясо, ни последние куски сала. Оставалась ещё вяленая рыба, и можно было бы приготовить неплохую шарбу, но никто не мог набраться духу и выспросить о сем у часто пробегавшего мимо них, хозяина схорона. Всё это время Тиверец был подле коней, коих расположили под навесом в противоположном конце заимки, а воевода Светобор со тщанием помогал волхву. Он носил из амбара какие-то мотки, а иногда бегал под навес и лазил в суму с травами и целилом. Порой из избушки волхва раздавались ужасные крики Волена, ревевшего диким барсом. И тогда воевода бежал с пустым ведром к колодцу и возвращался в дом с чистой ледяной водой. Какова та вода на вкус, трое мужчин узнали сами, когда бедовый парень Раска, набравшись смелости, прогулялся мимо будки с волчаром до колодца и обратно. То, что зверь сей был волчаром, воинам поведал сам Свитовинг, предупредив, что им не следует к нему подходить, равно как и выходить со двора. Раска принёс большой ковш колодезной воды, и вся троица умылась и освежилась. Волчар тоже слегка попривык к гостям своего хозяина. К вечеру он уже перестал скалить свои длинные белоснежные клыки и только лишь изредка открывал глаза, дабы проводить взглядом пробегавшего мимо воеводу.

  Вечер был в самом разгаре, когда под навес, где находилось сено и четверо томившихся в ожидании мужчин, пришёл Светобор. Он едва стоял на ногах и, дошатавшись до стола со жбаном кваса, схватив его обеими руками и, оставив в стороне ковш, стал жадно пить спасительную влагу. Выпив быком остатки, он обтёр тыльной стороной ладони свои губы и рухнул в сено. Наблюдавшие за воеводой мужчины, молча переглянулись.

  – Ну, что с ним? – решился спросить Горазд.

  Светобор устало отмахнулся:

  -С пяток дней придётся поваляться в постели. – Воевода ногами стянул с себя сапоги. – Апосля, посмотрим. Свитовинг молвит, что через седмицу уж верно плясать станет.

  Настала тишина. Володимиры переглянулись, а Шибан осторожно спросил:

  – А Волен что ж, сдюжил? Али... сгинул?

  Светобор открыл доселе свои закрытые глаза:

  – Что баешь-то? Я ж про варяжича и молвил. – Он улыбнулся слушающим собратьям. – На четвёртый день уж коня свого оседлает. А Гудим и подавно... К завтрашнему пробрезгу на ногах станет.

  От тех слов юный Раска растёкся в улыбке, и чувствовалось, что и остальным на душе стало легко и спокойно.

  – Ну, волхв... – Горазд в восхищении покрутил головой.

  – Чего же он потребует себе в оплату? – Шибан, напротив, озадаченно сдвинул брови.

  – А чего бы ни потребовал: жизнь – положу жизнь, душу – выну и душу, коли скажет. – Светобор закинул руки за голову и вновь смежил уставшие веки.

  В это время скрипнула дверь избы, и все пятеро сели в ожидании. Из-за угла показался Свитовинг. Он нёс в одной руке большую плетёную корзину. Проходя мимо волчара, хозяин улыбнулся его внимательным и преданным глазам, и махнул рукой в сторону леса. Волчар поднялся и, потянувшись, большими прыжками скрылся в тёмных вечерних зарослях. У воеводы и Раски при виде этого, дыхание перехватило и рты пооткрывались. Они оба столько раз проходили мимо сего дикого лесного хищника, не ведая, что сидящий лишь на привязи хозяйского запретного слова, волчар мог в любую минуту сорваться, и с лёгкостью отворить их горла наружу. Хозяин подошёл и поставил корзину на стол.

  – Отведайте. Чай, с самого утра не едывали, – сказал он, и стал выкладывать из корзины принесённое.

  На столе появился большой каравай белого хлеба, холодный поросёнок, рубленые солёные грибы и большая кружка с янтарным, тягучим, как смола, мёдом. Последними из корзины появились ложки – ровно пять штук – и большая плетёная коробушка с чем-то белёсым, варёным и вкусно пахнущим. Пятеро оголодавших мужчин быстро разобрали широкие колоды, что стояли с каждой стороны стола, и расселись по местам.

  – Добро. Откушайте, да на боковую, – улыбнулся волхв.

  – Отведай и ты с нами, хозяин. – Светобор взял со стола глубокую резную ложку.

  – Нет, благодарствуйте. – Свитовинг ногой подкатил откуда-то из-за навеса маленький чурбачок и, поставив его на попа подле внешнего столба навеса, оседлал деревяшку. – Мне бы тоже почивать идти надобно, да на вопросы вам отвечать некому станет.

  – По чести молвить, многое надобно повыспросить у тебя. – Воевода достал широкий нож и встал, чтоб отрезать хлеба.

  Он держал хлеб, бережно прижимая его к своей груди, и отдавая, тем самым, ему дань благодарности. Острый славянский нож ловко резал в руках Светобора, и вскоре хлеб был поделен на шесть ровных частей.

  – Уязвлённых ваших я уже покормил. И травы им дал, чтобы почивалось крепче. – Свитовинг заметил шесть нарезанных кусков. – А пробрезгу пошли мне воевода человека умелого – зверя добыть. А то я такую ватагу не прокормлю.

  – Кого же в столь дивном лесу бить-то можно? – Горазд подцепил ложкой незнакомое с виду варево. – Изведанного зверья не сыскать. Вроде как все знакомые, ан нет, – у каждого своя чудинка найдётся.

  – Стреляй кого и в своём миру стрелял. Благорасленно будет на первах бить токмо лишь зверьё да птицу. А быльё да травы – стороною обходить. – Хозяин устало прислонился спиною к столбу. – Опосля, как обвыкнитесь да разузнаете, что к чему, и зелень рвать станете.

  Он посмотрел, как гости уминают варёный стебель осота, и добавил:

  – Высокотравье или Вышетравье, как её ещё величают, – страна богатая. Коли захочешь да с усердием подойдёшь, все свои кладовые отворит.

  – Уж ты нам поведай о крае этом диковинном. – Светобор захрустел солёненьким грибочком. – Сделай доброе дело, хозяин.

  – Уж на то и остался вечерять с вами. – Свитовинг закрыл глаза, прислонил главу к столбу и вытянул скрещённые ноги. – Внемлите. Сказ долгим станет.

  Старый волхв повёл свой рассказ. Он специально подбирал подходящие слова для описания или замены неясных пришлым людям местных слов и понятий. И так ладно, да споро получалось у него сиё сказание, что слушающим его казалось, будто в сумерках это старый дед Путята бает древнюю быль:

  Он говорил, а дружина внемлила ему. Но с каждым словом, великокняжеским воинам, сказка сия становилось всё более и более диковенной и даже дикой. Но всё пережитое дружиной ранее, да обёрнутое в саван тело павшего их товарища, подтверждали правоту слов волхва. Не сказка то была, но быль.

  Быль о том, как во дни старые да древние жила в доме том, который и по сию пору виден с дороги, большая семья. Хозяйство небольшое и немалое Великим князем воеводе своему в вотчину отдано было. Род ширился, и двор рос. И вот уж поставили богатый дом на две семьи – отца и старшего сына. Были также в семье девки, да пришла пора, – разлетелись все они по сторонушкам, в чужие семьи, да к новым домам. Был в семье той и младший сын. Да не простой. С пелёнок волхвом уродился. А как вырос, так и вовсе себя показывать стал. С ветрами справлялся, дождям велел, животину лечил да множил, а людей и тем паче, едва ли не с того света выговаривал. Дюже много добра да злата семье добывал своим умением. Шли людишки со всех сторон. Вершими приезжали, пешими шли, а кой-кто и на лодьях плавал. С Железных ворот, с Камня шли, от Панетского моря приходили, со степи бывали да со ромейских сторон. Чёрный люд, вои знатные, князья, вожди... всех принимал да целил волхв. Да только не могло быть завсегда так. Стал волхв молодым красивым парнем, и нарушился дней черёд. Приплыл в один день посол на богатой лодье да при свите и воях многих. Тот посолник был от самого императора чужестранного. Просить приехал за сына его, тяжко ураненного в битве. Подарки привёз – сундуки да кадки! Золотом стлал, серебром сыпал, шелками писаными манил, пурпуром одежд княжеских. Да только не то сломило сердце волхва молодого. Была в лодье, окромя злата да пурпура, ещё одна диковинка. При свите посолника находилась дева младая красоты необычайной, глазами черна да профилем точёна, величава, стройна, как лань, да кожей дивно смугла. Была дева дочерью единственной одного из князей императора. Князь тот был высокого роду и имел наместничество в одной стране заморской. В общем, что тут и говорить! Уплыл волхв молодой суженым девы смуглой, да зятем наместника богатой заморской страны. Жил при дворце, служил лично императору, вёл семью и радовался жизни, покудова не сместили императора, что заступником был волхву. Новый император пошёл войною на свёкра и побил его. Жена волхва, молодая да красивая, сама на ложе победителю пала. А у волхва словно пелёны с очей спали. Сердцем умер. Духом пал, а душою к отцу с матерью летел. Чужой и стылой показалась ему тёплая и богатая страна-чужбина... Един друг прибывал с ним все злоключения – птица хищная, коршун заморский. Обликом коршун тот схож был со стрижом да ласточкой, а ростом с крупного сокола станет. Вернейшим другом и братом ближним стала птица та волхву, продолжением мысли и возможностей его. А когда взлетала птица, словно дух волхва парил над землёю. Так ту птицу и прозвали – Дух. Неведомо, сколь бродил по свету волхв, да только вернулся он в отчий дом немолодым душою человеком. Где бывал, какие страны да края диковинные ведовал – незнамо никому под Куполом.