Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Зайцев посмотрел на меня так, будто я предложил ему сплясать лезгинку на плацу. Он стоял, прищурившись, сверля меня взглядом. Секундомер застыл в руке, на лице отразились сомнение пополам с удивлением.

– Ты видал его, Саня? – кивнул он в сторону первого стрелкового, где Горохов переминался с ноги на ногу, похлопывая себя по бедру. – Он выше тебя на голову. Килограмм на семь тяжелее. Не дело, чтоб бойцы видели, как сержантишка старшину колошматит.

– Неужто ты, замбой, за меня переживаешь? – рассмеялся я.

Зайцев вздохнул.

– Да ты-то тут причем? – хмыкнул он как-то устало. – Я переживаю за авторитет руководящего состава.

– За авторитет, говоришь? – хитровато глянул я на Зайцева.

Замбой немного помедлил. Потом сплюнул и забормотал себе под нос какие-то едва различимые ругательства.

– Давай, командир, – подначил его я. – Сам понимаешь – личный пример – это лучшая агитация. Не дрейфь, нормально всё будет.

Зайцев помялся ещё секунду, потом обернулся к бойцам. Те замерли, кто у финиша, кто у старта, но все смотрели на нас. Фокс с Громилой в тени деревца даже курить перестали.

– Горохов! – рявкнул наконец Зайцев. – В круг! Будешь принимать прапорщика!

Горохов не кивнул, ни ответил «есть». Он просто неторопливо, вразвалочку, пошёл в центр известкового круга. На лице его расплылась ленивая уверенность. Даже, я б сказал, какое-то предвкушение легкой победы. Он встал, расставил ноги шире плеч, упёр руки в боки. Посмотрел на меня, как кот смотрит на мышь, которую вот-вот прихлопнет.

Я ждал на старте. Ветерок пробежал по спине, принёс запах солярки откуда-то со стороны заставы.

Зайцев поднял руку со свистком.

– На старт!

Я встал на линию. Ноги сами нащупали упор. Глаза – на полосу. Барьеры из жердей, ров, колючка, и там, в кругу, Горохов. Всё вместе, метров пятьдесят, не больше.

Свисток резанул по ушам.

Я рванул сразу, с места в карьер. Первый барьер – перемахнул играючи, даже не сбавляя шага. Второй – ногу повыше, корпусом довернул. Жерди подо мной даже не скрипнули. Ноги работали сами, руки помогали держать равновесие.

Ко рву я подлетел на разбеге. Краем глаза успел заметить, как Зайцев опустил секундомер, уставившись на меня. Оттолкнулся, перелетел капонир, даже края не задел.

Приземлился, сразу упал на локти, полез под колючку. Проволока была старая, ржавая, шипы цепляют форму, если не вжаться в землю. Я вжался. Полз, работая локтями и коленями, пыль летела в лицо, забивалась в рот, хрустела на зубах. Эти десять метров я будто бы даже не заметил. Сконцентрировался на стуке собственного сердца, своем ровном дыхании и том, чтобы прижаться как можно ниже к земле, чтоб не задеть низкую проволоку.

После проволоки я подскочил и побежал. Тут же заработал ногами, чтобы не терять времени. До круга оставалось метров пятнадцать. Горохов ждал там, в центре, уже весь сжался: руки опустил, ноги чуть согнул в коленях. Глаза его злые, колючие сверлили меня так, будто он хотел сжечь меня ещё на подходе к финишу.

Когда я влетел в круг, Горохов не стал ждать, пока я остановлюсь. Бросился на меня сразу, как только я пересёк черту. Он хотел задавить массой, сгрести меня в охапку и взять, да и повалить на землю. Простой расчёт: сила на силу.

Но я среагировал быстрее: шагнул в сторону. Чуть-чуть, на полшага. И бедро подставил.

Он налетел на меня, потерял опору. Я довернул корпус, рванул его на себя, используя его же инерцию. Бросок через бедро получился чистый, как на тренировках в учебке. Горохов тяжко, гулко шлёпнулся на землю. Аж пыль из-под него облаком встала. Но, сука такая, и он успел меня немного подловить: схватил за одежду, повлёк за собой так, что пришлось опуститься, чтобы не потерять равновесия.

Я оказался сверху. Тут же коленом прижал его корпус, левой рукой перехватил его кисть, вцепившуюся мне в штанину. Пальцы его были скользкими от пота, но я зажал кисть Горохова крепко. Руками вцепился ему в кисть, нащупал первый попавшийся палец старшего сержанта. Потом резко, коротко, с хрустом – вывернул безымянный палец в сторону, куда гнуть не положено.

Горохов взвыл. Не закричал – именно взвыл, по-звериному. В глазах его на секунду мелькнул настоящий, детский шок. Он просто не ожидал этого. Совсем не ожидал.

– Ты че творишь, прапор⁈ – выдохнул он, всё ещё не совсем понимая, что произошло.

А потом здоровой рукой рванул меня за майку на животе. Пальцы его, толстые, сильные, вцепились крепко. Я почувствовал, как что-то затрещало, а потом подмышкой стало очень просторно. Но обращать внимания на такую мелочь времени просто не было. Тогда я, всё ещё не выпуская его травмированную руку, просто сжал кисть посильнее.

Горохов заорал. Рука, вцепившаяся в майку, тут же ослабла. Он отпустил меня, но тут же вцепился в руки. Дёрнулся, пытаясь высвободить кисть, но я держал мёртвой хваткой.

– Тихо… – сквозь зубы процедил я. – Тихо, родной.

Горохов несколько мгновений ещё дёргался подо мной, потом, наконец, затих. Его грудь над моим коленом высоко вздымалась при каждом вдохе.

– Веди себя хорошо. Не то сломаю указательный, – прошипел я. – Стрелять сможешь только сигареты у бойцов. Понял?

Горохов уставился на меня волком. С настоящей, прямо-таки безумной яростью в глазах. Но потом он всё-таки затих, борясь с собственным дыханием.

Я отпустил его руку: буквально кинул ему её, как подачку.

– Ты че… сука… творишь, прапор? – задыхаясь, проговорил он, нянча собственную руку. Безымянный палец неестественно торчал в сторону. И уже начинал мерзковато синеть.

Я наклонился чуть ниже к старшему сержанту. Голос мой сделался тихим, ледяным:

– Считай, что применяю телесные наказания, товарищ старший сержант, – сказал я холодно. – Ты ведь у нас такое любишь, да?

Он молчал. Только дышал тяжело, с хрипом, и смотрел на меня снизу вверх. Взгляд его после моих слов вдруг изменился. В глазах смешались боль, злоба и… растерянность? Не знал он, что делать. Впервые, наверное, не знал.

– Знач так. Умом не понимаешь, – проговорил я, – дойдёт через руки. С сегодняшнего дня я тебя буду воспитывать. Как малое дите воспитывать. Понял меня?

– Пошел… Пошел к черту… – прошипел он негромко.

– Понял, я спрашиваю? – повторил я, схватив его за ворот майки.

Тяжёлые шаги раздались у меня за спиной. Зайцев подбежал к нам, за ним подтянулись бойцы. Я отпустил Горохова, поднялся. Отряхнул майку от пыли. Осмотрел сильно разошедшийся шов подмышкой.

– Что тут у вас⁈ – Зайцев запыхался, лицо его сделалось красным.

Я кивнул на Горохова, который уселся на землю, держась за руку.

– Да вот, товарищ лейтенант, Горохов неудачно упал. Палец, кажется, вывихнул.

Зайцев посмотрел на меня, потом на Горохова, который принялся грузно подниматься на ноги.

– Покажи! – прикрикнул Зайцев. – Это приказ!

Горохов нехотя протянул руку. Зайцев присвистнул. Перевёл взгляд на меня. Я стоял с невозмутимым видом, будто ничего особенного не случилось.

– Как так вышло? – спросил Зайцев.

Горохов молчал. Смотрел в землю. Но челюсть его напряглась. Желваки заиграли под скулами. Потом он выдавил:

– Неудачно… упал.

Зайцев хмыкнул. В глазах его мелькнуло понимание, но виду он не подал.

– Дуй к фельдшеру! Немедленно!

Горохов не сдвинулся с места. Медленно поднял голову и посмотрел на Зайцева. Взгляд у него был тяжёлый, злой. Таким взглядом смотрят волки, когда их загоняют в угол. Зайцев на мгновение стушевался. Я видел это по тому, как дёрнулся его кадык.

Я шагнул вперёд.

– Да ладно, Вадим Михалыч, чего фельдшера дёргать из-за такой ерунды? – сказал я спокойно. Даже дружелюбно. – Давай, Дениска, руку сюда. Я мигом вправлю.

Горохов зыркнул на меня. В глазах его блеснули ненависть пополам с недоверием.

– Я разберусь сам, товарищ прапорщик, – просипел он сквозь зубы.

Я пожал плечами.

– К вечеру рука распухнет, завтра автомат не удержишь. На стрельбах – ноль. А потом в госпиталь на вертушке. Повезёт, если на заставу через месяц вернёшься.

Горохов колебался. Я видел это по его глазам, по тому, как он переводил взгляд с меня на свою руку. Палец посинел ещё сильнее. Ещё час – и вправлять будет поздно, только к хирургу.

Я не стал ждать. Подошёл, решительно взял его за запястье. Горохов дёрнулся, как от удара током.

– Ты че творишь⁈ – зарычал он, хватаясь за мою одежду здоровой рукой.

Я не ответил. Дёрнул его палец.

Раздался щелчок.

Горохов заорал. Громко, истошно. Отшатнулся, схватился за руку. Тяжело дыша, уставился на палец, который вдруг встал на место.

Тишина на полосе наступила такая, что слышно было, как на ближайшем холме ветер гоняет пыль. Бойцы застыли статуями. Фокс с Громилой на брёвнах – с открытыми ртами. Зайцев молчал, только переводил взгляд с меня на Горохова и обратно.

Я протянул руку, хлопнул Горохова по плечу. Он вздрогнул всем телом, не отрывая взгляда от своей руки. Тогда я подался к нему ближе.

– Первый урок, Горохов, – сказал я тихо, но твёрдо, так, чтоб слышал только он. – Надеюсь, ты усвоил.

Потом добавил громче:

– Нормально всё с ним. До свадьбы заживёт.

Горохов ничего не ответил. Только медленно, тяжело пошёл прочь. Не глядя ни на кого, отправился к своему отделению. Пошёл прочь от круга. В его походке уже не чувствовалось той уверенной наглости, с которой он шёл сюда. Только злоба, боль и унижение.

Я смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Зайцева. Тот только головой покачал, но ничего не сказал. Повернулся к бойцам.

– Чего встали⁈ – рявкнул он. – Следующий! Первое отделение, на старт! Второе – в круг! Продолжаем занятия!

Ближе к вечеру солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Тени от землянок вытянулись, поползли по плацу, прячась одна за другую.

Горохов со своими убыли в наряд часа два назад. Я видел, как они уходили – Штык, Кочубей, Клещ, Мулла. Горохов шёл впереди, руку держал в кармане, на меня даже не взглянул. Только сплюнул себе под сапоги, проходя мимо КПП. Злой, притихший. Это хорошо. Злой и притихший – значит, думает. Глядишь, до чего-нибудь и додумается. А нет – так я ему опять помогу.

Я сидел у каптёрки на очень удобном пеньке, стоящем под её стенкой. Перебирал старое, отжившее своё снаряжение. В ящике лежали вещмешки и подсушки. Я смотрел, что можно ещё использовать, а что списать окончательно.

Фокса я заметил не сразу. Он стоял метрах в десяти, у одной из землянок личного состава. Стоял и мялся. Переступал с ноги на ногу, смотрел то на меня, то в сторону. Потом, видно, решился – подошёл.

– Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

Я поднял голову, кивнул:

– Обращайся, Тёма. Чего такое?

Он сделал ещё шаг, остановился. Руки его висели вдоль тела, но пальцы мелко подрагивали – то ли от слабости после ранения, то ли от волнения. Лицо снайпера было бледное, под глазами тени. Видать, спал он в последнее время неважно.

– Это… насчёт сегодняшнего утра. С Гороховым.

Я отложил очередной рваный подсумок, вопросительно посмотрел на Фокса.

– Вы это нарочно? – спросил Фокс. – Ну, чтоб нам с Громилой помочь?

Усмешка сама собой тронула губы. Я покачал головой:

– А ты как думаешь? Сам он, по-твоему, упасть так ловко не мог?

Фокс сглотнул. Кадык его дёрнулся.

– Не знаю… Просто… если вы из-за нас, то зря.

Я нахмурился. Он продолжал, глядя куда-то в сторону, на горы:

– Дикого волка воспитывать – только злить. Горохов нынче хмурый, как туча. Он теперь вернётся с наряда, и только попробуй ему под руку подвернуться когда не надо… Мало не покажется.

Голос его дрогнул на последних словах. Фокс вообще парень крепкий, я видел его в деле – не трус. Но тут чувствовалось: боится. Не за себя даже. За своих. За всех своих.

Я вздохнул. Посмотрел на свои руки, потом снова на него.

– Нет в Горохове ничего дикого, Фокс. – сказал я негромко, но твёрдо. – И уж тем более никакой он не волк. Обычный молодой парень, которого папка, видать, не научил решать проблемы иначе, чем кулаками.

Фокс поднял глаза.

– Его, товарищ прапорщик, некому было учить. – Голос Артёма стал тише. – Детдомовский он. Из детдома прямо в армию. Ни папки, ни мамки.

Я кивнул. Этого следовало ожидать. Такие, как Горохов, просто так не появляются.

– Тем более. – Я помолчал, подбирая слова. – Значит, не волк он, а битый пёс, который других кусает, потому что, видать, с малых лет его кусали. А потом и самому кусаться пришлось. А моя задача – научить его с людьми по-человечески. Или хотя бы намордник надеть, чтоб не кусал, кого не надо.

Фокс молчал. Смотрел на меня, и в глазах его медленно, трудно проступало понимание.

– Вернётся он, товарищ прапорщик. – Сказал он наконец. – И будет мстить. Нам с Громилой – точно.

Я поднялся с пенька. Подошёл к Фоксу вплотную. Он чуть подался назад, но я положил руку ему на плечо. Почувствовал, как под пальцами вздрогнули его мышцы.

– Пусть попробует. – Сказал я жёстко, но без злости. Просто как факт.

Фокс смотрел на меня снизу вверх. Глаза его блестели – то ли от вечернего света, то ли от чего другого. Он сглотнул ещё раз, шумно, с усилием.

– Спасибо, товарищ прапорщик.

Просто так сказал. Без лишних слов. И в этих двух словах было всё – и благодарность, и облегчение, и надежда.

Я убрал руку с его плеча, кивнул:

– Свободен, Лисов. Иди отдыхай. Завтра может быть тяжёлый день.

Он вытянулся, взял под козырёк, развернулся и хотел было уже уйти. Но вдруг замер. Я, уже усевшись на пенёк, заметил это.

– Чего-то ещё хотел? – спросил я, выбирая из ящика очередной рваный подсумок.

– Не убийца он… – несколько невнятно пробормотал снайпер.

– Чего? – переспросил я, не понимая, правильно ли я расслышал Фоксовы слова.

Фокс ещё немного помялся, но потом ответил:

– Ничего, товарищ прапорщик. Виноват. Разрешите идти?

Я помедлил с ответом. Потом поджал губы.

– Разрешаю. Иди.

И он ушёл. Не спеша, но и не оглядываясь. Спина у него сделалась прямая, походка стала твёрже, чем когда снайпер подходил ко мне.

Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на подсумок в моих руках. В голову вернулись старые мысли. О брате, о Стоуне. Но к ним примешались новые. О моём предшественнике прапорщике Пожидаеве, с чьей смертью всё, вероятно, не так просто, как можно было бы подумать.

Солнце уже коснулось своим краем гор. Скоро стемнеет. Ночь на заставе – время самое тихое и самое тревожное.

Я поднялся, забросил снаряжение в ящик. Взял его, а потом пошёл к себе в каптёрку.

* * *

В пещере было сыро. Холод сочился из каменных стен, скапливался на полу липкой грязью. Пробирал до костей даже сквозь ватник, которым Стоуна накрыли – или, скорее, не накрыли, а набросили, как тряпку на раненую собаку.

Он сидел, прислонившись спиной к шершавому валуну, и считал минуты. Счёт давно сбился – то ли третий день пошёл, то ли четвёртый. После той перестрелки с красными они тащили его несколько часов, потом затолкали в эту дыру, и время будто застыло вместе с грязью под ногами.

Браслеты кандалов на лодыжках больно впивались в кожу при каждом движении. Он уже натёр её до крови, но не жаловался. Это было бесполезно. Мэддокс был не из тех, кого разжалобишь стёртыми ногами.

Сам Мэддокс сидел у костра, разведённого в глубине пещеры. Дым уходил в трещину наверху, но всё равно ел глаза, заставлял их слезиться. Наёмник перебирал снаряжение – методично, спокойно, будто у себя дома в гараже. Лицо его, пересечённое свежим, наскоро сшитым шрамом, в свете костра казалось ещё более злым, чем обычно. Каким-то хищным. Заплывший глаз почти открылся, но вокруг раны на лице всё ещё держалась багровая опухоль.

Местные ночевали где-то снаружи. Пакистанцы, которых было четверо, – ближе ко входу. В глубине сидели американцы. Кто-то отдыхал. Кто-то проверял магазины. Один поигрывал длинным армейским ножом.

– Насмотрелся? – спросил Мэддокс, не поднимая головы.

Стоун не ответил. Только сплюнул в сторону. Вернее, попытался сплюнуть. Во рту пересохло так, что язык, казалось, треснет, если пошевелить. На зубах скрежетал песок.

Мэддокс поднялся. Подошёл, сел на камень напротив него, протянул флягу. Стоун взял. Пить старался медленно, хотя хотелось опрокинуть всю сразу, залить жажду, утолить эту сухую, колючую боль в горле. Однако Стоун сделал лишь три глотка. Потом вернул флягу.

– Спасибо, – хрипловато проговорил Уильям.

– Благодарность от пленника, – усмехнулся Мэддокс. – Как трогательно.

– Ну и долго мы будем в этой норе сидеть, командир? – голос у Стоуна сел, но насмешливые нотки всё же пробились наружу сквозь хрипотцу. – Я смотрю, у тебя проблемы с логистикой.

Мэддокс усмехнулся в ответ. Усмешка вышла кривая, злая.

– Не твоя забота. Моя задача – доставить тебя заказчику. А как – я сам решу.

– Заказчику? – Стоун приподнял бровь. Даже это движение далось с трудом – сказывались побои. – Это ЦРУ, что ли? Или всё-таки ISI? Кто в конце концов меня выторговал?

Мэддокс не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на колене, чуть заметно сжались.

– Ты ценный приз. Много чего успел наворотить. А знаешь, ещё больше. Потому должен сам понимать, кто меня за тобой послал.

Стоун хмыкнул. Криво, одними губами.

– Знал бы ты, командир, сколько я знаю… Тебе бы это не понравилось. Например, что твой босс в Лэнгли ходит к твоей жене в гости, пока ты здесь. Но это так, к слову.

Мэддокс посмотрел на него. Взгляд стал тяжёлым, холодным, будто Стоун был не человеком вовсе, а лишь жуком, которого Мэддоксу ничего не стоило раздавить.

– Будешь умничать – язык отрежу. Сиди тихо, шутник. И береги силы, пока есть время. Переждём здесь пару дней, потом двинемся на юг, к перевалу. Там встреча с караваном Исаама Махди.

Стоун замер. Имя было ему знакомо. Он знал этого человека. Познакомился давно, ещё когда работал с Юсуфзой. И когда приторговывал налево казённым оружием.

– Махди? Работорговец? Который торгует пленными?

Мэддокс промолчал, но молчал он как-то слишком долго. Стоун это заметил. Профессиональное, наверное. За годы работы таких, как Мэддокс, он научился читать весьма неплохо.

Стоун понимал, что у Мэддокса что-то пошло не по плану. Иначе так долго они в горах бы не сидели. И уж тем более не стали бы обращаться за помощью к местным работорговцам, шпионящим для ЦРУ.

– Кстати, о пленных, – сказал Стоун, меняя тему и изображая будничный, почти ленивый тон. – Помнишь, два месяца назад вы наткнулись на десантников? Советских.

Он говорил это и смотрел на Мэддокса. Стоун ожидал увидеть удивление на его лице, но тот сидел неподвижно. А в глазах его мелькнуло нечто другое – гордость? Удовлетворение? Желание похвастаться?

– Значит, как я думал, ты и твой старик ошивались где-то поблизости, – довольно заметил Мэддокс.

– Я видел, как вы их в клещи взяли, – продолжал Стоун, проигнорировав его комментарий. – Красиво работали, скажу честно, профессионалы.

Мэддокс чуть заметно повёл плечом. Жест получился самодовольным, хотя он явно старался его скрыть.

– А что тебе до них, Стоун?

– Да так, – Стоун состроил беззаботный вид. – Просто профессиональный интерес. Хотелось бы понимать, что может ждать меня в твоём плену.

Мэддокс немного помолчал.

– Было дело. Хвалёный русский десант, – хмыкнул он наконец. – На деле ничего особенного. Те же призывники, только отожравшиеся. Мы их тогда неплохо отделали. Без особого труда.

Стоун помолчал. От самодовольного вранья, которым исходил Мэддокс, Стоуну стало мерзковато. Тем более он видел, с каким трудом тот бой дался обеим сторонам.

– Всех? – спросил он наконец.

Мэддокс посмотрел на него. Смотрел долго, изучающе. Потом, видимо, решил, что скрывать смысла нет. Пленник прикован, никуда не денется. А похвастаться перед равным – всегда приятно.

– Не всех. Четверых положили сразу. Ещё двое… скажем так, оказались живучими. Взяли в плен. Сейчас у Махди сидят. Ждут своей участи.

– И что с ними будет? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Обмен? Расстрел?

Мэддокс пожал плечами. Движение вышло ленивым, почти скучающим.

– Махди их бережёт. Ребята крепкие. Из них получатся хорошие рабы. Но тебя, Стоун, такая судьба не ждёт. С тобой будет кое-что похуже. Намного похуже.

– Значит, – голос Стоуна похолодел, – меня хотели судить за торговлю оружием, а тебе начальство спускает торговлю людьми, Мэддокс?

– Это не твоя забота, Стоун, – поморщился Мэддокс.

Он поднялся. Коротко глянул на пленника сверху вниз.

– Мне кажется, очень даже моя, – насупился Стоун. – Что тебе мешает продать меня тому, кто заплатит побольше, а начальству сказать, что я скопытился по дороге от какой-нибудь лихорадки, а тело пришлось присыпать золой, чтоб зараза не перекинулась на остальных?

– Сиди и помалкивай, – прошипел Мэддокс. – И не лезь, куда не просят, понял?

Стоун промолчал. Мэддокс же ещё пару мгновений посверлил его взглядом, а потом пошёл в глубь пещеры, к своему костру.