Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Чего там? – спросил я.

– Да… – повременив, ответил Горохов. – Может, шакал. Может, показалось.

Я ничего ему не сказал. Просто снова устроился поудобнее у башенки. Скрестил руки на груди, чтоб лучше согреться.

– Спасибо, – сказал он вдруг.

Коротко. Хрипло. И в этом слове было столько всего, что подобного от Горохова даже сложно было ожидать.

Он снова уставился в темноту. А я не смотрел на него. Смотрел на небо и думал. Думал обо всём том, что мне предстоит сделать.

Внезапно БТР дёрнулся так, что нас всех кинуло вперёд. Горохов едва успел упереться ногой в лесенку, матюгаясь сквозь зубы. Кто-то из бойцов сзади выругался матом – длинно, сочно, с чувством.

Бронемашина замерла на месте.

Из люка десантного отделения высунулся Зайцев. Лицо у него было белое – даже в темноте видно. Глаза округлились, дышал он часто.

– Бойцы! – крикнул он. – Быстро вниз! С пленным, тем седым, беда! Помощь нужна, срочно!

Глава 20

Зайцев почти сразу спустился внутрь. Я пролез к люку, стал влезать под броню вслед за ним. Успел услышать, как кто-то из бойцов поспрыгивал на землю.

В десантном отделении царил хаос. Тусклый желтоватый свет ламп вырывал из темноты искажённые лица, тени метались по стенам. Раненый душман с животом лежал в углу без движения – то ли вырубился, то ли уже всё. Молодой, тот, что трясся у БТРа, забился в противоположный угол. Прилип к сидушке, закрыв голову руками, и раскачивался, тоненько подвывая.

А в центре, на полу, бился Седой.

Тело его выгнуло дугой, как лук. Он опирался на затылок и пятки, а грудь и живот выпирали вверх неестественно, будто изнутри его разрывала неведомая сила. Руки и ноги ходили ходуном в диком, неритмичном танце. На бороде его я заметил пену.

Так вот почему он так странно вел себя на допросе. Вот почему так странно смотрел. Именно поэтому веки его подрагивали, а мелкие мышцы лица едва заметно спазмировали. Это был сигнал. Сигнал к тому, что скоро начнется приступ. Душман оказался эпилептиком.

Над ним, между тем, суетились Мельник и Казак. Казак, белый как мел, хватал седого за лицо и пытался засунуть ему в рот свой ремень. Он тыкал им в стиснутые зубы и орал: «Держите! Язык проглотит сейчас!» Мельник, здоровый мужик, навалился на грудь душмана всем телом, пытаясь прижать его к полу.

Дурак. Он же раздавит ему грудную клетку. В тесном и душном пространстве десантного отсека еще неизвестно было, кто мог покалечиться сильнее: пленный душман или пытавшиеся унять его бойцы.

Я рванул вперёд, вцепился Мельнику в воротник и с силой отшвырнул его в сторону, на сиденья. Он ударился спиной о борт, охнул, но я уже не смотрел на него.

– Всем – отставить! – Голос мой прозвучал в этой тесноте резко, как выстрел.

Казак замер с ремнём в руке.

– Казак, убери эту херовену у него из пасти, быстро! – рявкнул я, приседая на корточки рядом с бьющимся телом. – Не ломай ему челюсть!

Он отдёрнул руку, будто обжёгся.

– Мельник, не дави на грудь! – я даже не обернулся к нему. – За руки его хватай, за руки. Вот так. Но не дави, мать твою!

Я перехватил голову Седого, стараясь зафиксировать её, чтобы он не расшиб затылок о железный пол. Тело его ходило ходуном, мышцы сводило судорогой с такой силой, что, казалось, кости сейчас хрустнут.

В этот момент по заднему десантному люку забарабанили.

– Открывай! Открывай, мать твою! – орал снаружи Горохов, Пихта же, видать, докумекал, что задний люк закрыт, а потому уже лез в боковой.

Замбой Зайцев щелкнул задвижкой, Горохов распахнул люк снаружи.

– Оставь! – закричал я, когда Горохов со Штыком влезли внутрь. – Ему больше воздуха нужно! Горохов! Штык! Быстро сюда! Помогите зафиксировать его! Голову берегите!

Они втиснулись внутрь, и впятером под броней стало совсем нечем дышать. Горохов с Штыком подхватили плечи и ноги душмана. Аккуратно, но жёстко зафиксировали, чтобы бьющийся не навредил себе.

Я наконец смог одной рукой придерживать голову, а другой – нащупать пульс на шее. Пульс был частый, нитевидный, но был.

Главное сейчас – повернуть голову набок. Я надавил на скулу, с усилием разворачивая лицо. Пена и слюна потекли на пол, освобождая дыхательные пути.

– Не давите на него, просто держите, – проговорил я сквозь зубы, концентрируясь на своих движениях.

Секунды тянулись резиной. Я считал про себя. Одна. Две. Три. Четыре…

Судороги не стихали. Тело Седого била крупная дрожь. Я видел, как под тонкой кожей виска бьётся жилка – часто, бешено. Ещё немного, и сердце могло не выдержать.

Я ослабил ворот его куртки, расстегнул пуговицы. Нужно дать ему дышать. Пальцы скользили по мокрой от пота коже душмана.

– Все, кто не помогает, – на выход! – скомандовал я. – Нужно больше воздуха!

– Слышали⁈ – подхватил Зайцев, наблюдавший за моими действиями до этого момента. – Всем наружу! Пихта – открыть задранные люки, и наружу!

Где-то на десятой секунде тело духа вдруг обмякло. Да так, будто из него выдернули твердый стержень. Дыхание вырвалось из груди Седого со сдавленным хрипом, но стало ровнее.

Я приказал перевернуть его на бок, в безопасное положение, и приложил пальцы к сонной артерии. Пульс прощупывался. Душман был жив.

Тогда я приоткрыл ему веко – зрачок сузился, отреагировал на тусклый свет ламп. Значит, мозг не поврежден.

«Рано решил к Аллаху отойти, – подумал я про себя. – Ну уж нет. Так просто от меня не уйдешь. Ты мне еще много чего должен рассказать».

В десантном отделении повисла тишина. Только тяжёлое дыхание бойцов и прерывистое, хриплое дыхание самого Седого наполнили БТР. Казак сидел, прижавшись к борту, и смотрел на меня круглыми, как у филина, глазами. Мельник потирал ушибленную спину. Горохов и Штык замерли, не отпуская обмякшее тело.

– Всё, – выдохнул я. – Отпускайте. Отошёл.

Они медленно разжали руки. Тело сползло на пол, замерло.

Я поднялся на ноги.

– Мельник, Казак, – голос мой звучал устало, но твёрдо. – Смотреть за ним в оба. Если опять начнёт биться – сразу звать меня. И не трогать его! Поняли? Не лезть с ремнями, не давить. Только освободить место и голову подстраховать, чтоб не расшиб. Ясно? И воздуху ему. Больше воздуху.

Они закивали, как два болванчика.

Я выбрался из БТР наружу и вдохнул полной грудью. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, но это было блаженство после духоты и железной вони внутри БТР. На броне уже собрались почти все. Стояли, смотрели. Кто-то курил, нервно затягиваясь. Кто-то просто молчал.

Зайцев вышел из-за борта бронемашины. Лицо у него было мокрое, на высоком лбу поблескивала испарина. Он провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь, и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

– Саня… – голос у него сел. Он откашлялся. – Саня, ну ты ваще… Я думал всё, кранты языку. Я ж таких припадков отродясь не видал. Думал, им ложку в рот суют или язык прикалывают булавкой… А ты вон как быстро сориентировался. Не запаниковал, как остальные. Откуда ты знал, как делать надо?

Я прислонился спиной к прохладной броне.

– Да было дело, – сказал я. – Помогал как-то одному фельдшеру парня откачивать после похожего припадка. У него и подсмотрел. Фельдшер толковый попался.

Зайцев прищурился. В свете единственной фары, бившей куда-то в степь, его глаза блеснули цепко, профессионально.

– Эт когда было? Я не слыхал, чтоб у нас в отряде встречались припадочные. А ты ж знаешь, новости у нас быстро разносятся.

«А зараза, – чертыхнулся я про себя. – Еще б ты слыхал. Это ж было давно. В прошлой моей жизни».

– Да так… история долгая, – не повел я и бровью. – Потом как-нибудь, Вадим. Не до того сейчас. Видишь, бойцы на ногах еле стоят. Далеко нам до точки еще?

Зайцев хмыкнул. Помолчал, глядя мне в глаза. Я выдержал этот взгляд. Потом он глянул на часы.

– До старого поста еще минут сорок дороги. Там заночуем.

– Ну тогда, – я снял панаму, пригладил взмокшие волосы и надел ее обратно, – подождем пять минуток. Пусть пленный подышит. Чуть в себя придет. И в путь.

– Лады, – сказал он наконец.

Он развернулся и пошёл к кабине. Я услышал, как лейтенант принялся по пути выкрикивать новые приказы личному составу.

Мы выгрузились на старом посту, когда ночь уже взяла своё по-настоящему. Звёзды висели низко, крупные, немигающие. Где-то там, за чёрными зубцами гор, луна ещё не взошла, и темнота обложила распадок так плотно, что без привычки можно было носом в броню ткнуться.

Зайцев распорядился быстро, толково. Пленных – в землянку, ту, что с целой крышей. Мельника и Казака – к ним, в охрану. Сказал: «Если этот седой опять биться начнёт – сразу зовите. Сами не лезьте». Мельник кивнул, а Казак снова побледнел, но спорить, конечно же, не посмел.

Зайцев же распорядился, чтобы на часы первым делом встали парни из экипажа БТР.

– Пусть стрелки чуть отдохнут, – проговорил он тогда, – смена через два часа. Отдыхать будем по графику.

Да, признаться, и пост был маленьким. БТР занимал почти все его внутреннее пространство. Захочешь пройти от края до края – справишься шагов за тридцать.

Кроме того, пост был ветхим. Как объяснил мне Зайцев, его наспех возвел тут сводный отряд Московского еще в восьмидесятом. Постояли тут немного, и пошли дальше. А пост остался.

Представлял он из себя пару наспех выкопанных землянок, несколько укрепленных окопов по периметру и кустарное ограждение, наспех сложенное из уже давно прогнивших досок, какой-то рабицы и кусков неведомо откуда взявшегося шифера.

Мы развели огонь в небольшом углублении, под БТРом. Место здесь было гиблое – сразу видно. Землянки вросли в склон, как старые грибы. У одной крыша завалилась, брёвна торчали, будто рёбра дохлого верблюда. Другая же пока держалась. Пулемётные ячейки, сложенные из камня и пустых ящиков, заросли полынью по пояс. Ветерок шевелил сухую траву, и она шуршала, будто кто-то шептался в темноте.

Я сел чуть поодаль, под колесо БТРа. Положил себе плащ-палатку и устроился на ней.

Достал банку тушёнки, открыл ножом. Ел медленно, слушал.

У костра сидели бойцы. Горохов – чуть в стороне, как всегда. Рядом с ним Клещ устроился на каком-то ящике, ёрзал, крутил головой.

– Место… – Клещ поёжился, хотя от костра шло тепло. – Нехорошее место, мужики. Могильником разит.

Штык, который сидел на корточках, подкидывая в огонь сухие ветки, хмыкнул. Лицо у него в свете пламени казалось вырезанным из какого-то красного камня – грубое, скуластое.

– Э, Клещ, ты давай не ссы. Какой это тебе могильник? Тут наши год назад сидели. Говорят, крепко сидели.

– Сидели, да съехали, – Кочубей отозвался не сразу. Голос у него был низкий, с хрипотцой. – Зря не съехали бы. Места и правда гиблые. Вы тот заброшенный кишлак видали? Зрелище – ничего себе.

Он сидел на камне и смотрел в огонь немигающим взглядом. Руки его, лежащие на коленях, были неподвижны.

Клещ поёжился сильнее, вместе с ящиком пододвинулся ближе к огню.

– А я слышал, от одного местного пастуха… – начал он и запнулся.

– Ну? – Штык усмехнулся, обнажив кривоватые зубы. – Чего слышал?

– Джинны тут водятся, – Клещ оглянулся на темноту и понизил голос. – Не простые, ветряные. Они путников с тропы сбивают, голосами манят. Особенно по ночам. Слышишь зов – не оборачивайся. А то уведут в пропасть, и поминай как звали.

Он говорил и сам пугался. Я видел это по тому, как дёргался его кадык, как пальцы, сжимавшие колени, мелко подрагивали.

Штык захохотал. Громко, раскатисто.

– Джинны! – он утёр слезу. – Ты бы ещё про мертвую невесту рассказал! Тут в одном кишлаке, говорят, девку закопали живьём за то, что с нашим загуляла. Так знаешь, чего местные городят? Вроде она теперь по ночам ходит, плачет, своего жениха ищет. А находит – за собой уводит. Да только знаете, братцы, в чем штука? Они говорят, деваха в любом шурави жениха своего видит. Ну… Кто холостой.

Он подмигнул Клещу, скалясь:

– Смотри, Клещ, как бы она за тобой не пришла! Ты ж у нас, вроде, совсем холостой. Невесты у тебя нету.

– Да иди ты в баню, Штык, – разозлился Клещ, и тем самым вызвал у Штыка новый прилив хохота.

– Смейтесь, смейтесь, – вдруг подал голос Кочубей.

Все обернулись к нему. Он по-прежнему смотрел в огонь. Глаза его, узкие, всегда прищуренные, в свете пламени казались двумя тлеющими угольками.

– А я в прошлом году, когда еще на заставе служил, в дозоре был, – продолжал он всё так же ровно, будто нехотя. – Слышал, как в ущелье кто-то плачет. Тоненько так, по-бабьи. Мы пошли проверить – никого. Только шакалы. А шакалы так не плачут.

Он замолчал. Тишина повисла над костром. Слышно было только, как потрескивают ветки да где-то далеко, на холме, перекликнулись дозорные – коротко, условным.

– Слыхал я про такое, – Штык посерьезнел. – Даже могу сказать, что это было.

– И чего ж? – недоверчиво глянул на него Кочубей.

– Клещ-то был! – рассмеялся Штык. – Ныл, что он бабьим вниманием обделенный!

– Да иди ты в задницу! – разозлился Клещ и даже сделал вид, что собирается запустить в Штыка своей банкой тушёнки.

Штык, смеясь, прикрылся руками. Даже Кочубей ухмыльнулся. Только Пихта всё еще сидел с каменным лицом.

– Да угомонитесь вы, – голос Горохова прозвучал неожиданно. – Кончайте балаган.

Он сидел в тени, и я видел только его силуэт – широкие плечи, автомат, лежащий на коленях. Но голос его был усталый. И не слышалось в нем совершенно никакой обычной гороховской злобы.

Бойцы тут же притихли.

– У страха глаза велики, – проговорил он. – Там, где джинны, там или ветер, или душманы. А бабкины сказки бросьте.

Клещ хотел возразить, но передумал. Только голову в плечи втиснул.

Пихта, сидевший рядом с ним, молчал всё это время. Он вообще редко говорил. Только смотрел. Сейчас он смотрел в темноту за костром, и я видел, как напряжена его спина.

Я доел тушёнку, вытер нож о штанину, убрал. Сидел, слушал. Холод понемногу пробирался под китель, но вставать не хотелось. Тело налилось свинцом после всего дня, после боя, после марша.

Подошёл Зайцев. Я услышал его шаги по осыпающейся гальке ещё за пять метров. Тяжёлые, усталые. Он опустился рядом со мной, и я почувствовал запах табака и пота.

– Связь с заставой была, – сказал он тихо, чтоб только я слышал. – Чеботарев доложил в мангруппу. Приказ – пленных доставить на заставу как можно быстрее. Утром, чуть свет, выдвигаемся. До обеда должны быть на месте.

Он немного помолчал. Приподнял подбородок, словно бы подставляя лицо слабому прохладному ветру. Потом заговорил вновь:

– Че-то впутались мы в какую-то блуднину, Селихов. Чеботарев весь на нервах. Да и видал? После того, как те сукины сыны америкоса на дороге взяли, у нас тут все вон как забегали. Что ни день, то два-три вертолета. Такого давно уже не бывало. У нас квадрат относительно других спокойный.

Он помедлил. Будто бы задумался.

– Американца, что ли, ищут?

– Возможно, – проговорил я. – Но какой смысл сейчас об этом думать?

Замбой приподнял бровь.

– Как какой? Видать, кончилась наша «спокойная жизнь». Кончилась чеботаревская слепая стабильность.

– А ты что, против?

Зайцев обернулся. Глянул на бойцов первого стрелкового, сидевших у костра и о чем-то болтавших.

– Не знаю, Саня, – признался он. – Хреновое у меня предчувствие. Хреново эта история с амером началась, и хреново закончится.

– Не думай об этом, командир, – я опёрся спиной о колесо, прикрыл глаза. – Сейчас наша главная задача – довезти языка. А там глянем, Вадик. Там глянем.

Глава 21

Добежав до земляной осыпи, я, не думая ни секунды, нырнул за нее. Сапоги заскользили по камням. Зашуршала осыпающаяся земля. Когда я залег за насыпью, то замер. Вскинул автомат. А потом – дал очередь в туман.

Автомат протрещал так, что чуть уши не заложило. Эхо его выстрелов присоединилось к гулкому звуку огневого боя, не прекращавшегося где-то в тумане.

– Держитесь, братцы, – проговорил я негромко, выцеживая в молочно-белой пелене тумана блуждающие тени. – Я быстро. Быстро найду его. И вернусь за вами.

Я еще раз глянул вдаль, но не смог ничего рассмотреть. Тогда обернулся, норовя спуститься по осыпи вниз. И замер.

Внизу, на самом дне каменистой канавы, куда вела осыпь, оказался труп. Он был одет в грязное, рваное тряпье и лежал на животе. Колпак капюшона, скрывавшего его голову, едва заметно подрагивал на холодном ветру. Лишь очень худые, очень смуглые, израненные руки и ноги торчали из-под тряпья чуть выше локтей и коленей.

Я нахмурился, но все равно принялся спускаться. А потом труп зашевелился. Застонал.

– Аагх… Мама…

– Наш, русский, – проговорил я тихо и ускорился, – живой, значит.

Я съехал к нему по осыпи на ногах.

– Э, браток, ты как? – Опустился я рядом на колени. – Живой? Идти можешь?

Он пошевелился, слабо. Потом закашлялся.

Свежих ранений я у него не заметил. Лишь общее истощение.

– Какая часть? Какое соединение? – проговорил я и попытался его перевернуть.

Тот подался с трудом, но перевернулся на бок. На его худое лицо упал капюшон.

– Давай так, – проговорил я, снимая с пояса фляжку. – Дам тебе воды. Потом тут посидишь. У меня дело есть. А чуть позже мы за тобой вернемся, ферштейн? На вот, попей…

Я отодвинул его капюшон с лица. И обомлел. На меня смотрел мой брат Саша. Лицо у него было худое до невозможности. Изуродованное шрамами и ожогами. На лысом черепе зиял большой, плохо заживающий рубец.

Брат не смотрел на меня. Казалось, на это у него не было сил.

– Саня, – я схватил его, притянул к себе, заглянул в лицо, – Саня, это я Пашка, слышишь меня?

Он, казалось, не слышал. Лишь стонал и закатывал глаза, приоткрыв сухие, рваные губы.

Я выругался матом. Несколько секунд мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.

– Так ладно, – проговорил я и поднырнул ему под руку, собираясь закинуть изможденное тело брата на плечи, – приготовься, братик. Сейчас выходить будем.

Но не успел я ничего сделать, как его костлявая рука вцепилась мне в ворот кителя. Я замер. Хватка оказалась такой сильной, словно держал меня не истощенный человек, а крепкий девяностокилограммовый борец.

– Зачем ты пришел, Паша? – прохрипел Саня не своим голосом.

– За тобой, брат, – проговорил я, схватившись за вцепившуюся в мою одежду руку, – я тебя не оставлю. С того света достал, а уж на этом и подавно найду.

– Зачем ты пришел, брат? – повторил он, уставившись на меня.

Мне показалось, что лицо его напоминает череп. Белки глаз стали какими-то болезненно-желтоватыми. Не человеческими.

– Потом поговорим, Саня, – ответил я, – ты бредишь. Отпусти. Нужно уходить.

Но он не отпустил. Вместо этого схватил меня за плечо свободной рукой.

– Зачем ты пришел, брат? – прошипел он уже злее. – Мало тебе было моей смерти? Так ты решил, чтоб я мучился в рабстве?

– Ты бредишь, Саша, – похолодел я голосом, – пусти.

– Мертвым надлежит оставаться мертвыми, – сказал Саша. – Я должен был умереть на той заставе, брат. Но ты мне не дал. Ты должен был умереть, упав с той горы. Но ты не дал и себе.

– Пусти, – просипел я сквозь зубы, почувствовав, что крепкая хватка его рук медленно ползет к моей шее, что сцепляется на горле, перекрывая кислород, – ты что творишь?.. Пусти…

– Мертвым надлежит оставаться мертвыми, – повторил Саша. Руки его вдруг принялись неестественно удлиняться, лицо – вытягиваться, превращаясь в жуткий, обтянутый кожей череп. – Мертвым надлежит оставаться мертвыми.

– Саша, – сипел я, понимая, что сопротивляться его хватке просто невозможно, что на это нет сил.

– Мертвым надлежит оставаться мертвыми, товарищ прапорщик…

* * *

– Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик!

Я открыл глаза. Почти сразу увидел над собой недоумевающее лицо Пихты.

«Это был сон, – подумалось мне, – всего лишь дурной сон».

– Товарищ прапорщик, – тихо повторил Пихта, уставившись на меня.

– Чего?

– Там Клещ докладывает о чем-то странном, – проговорил он и обернулся, уставившись куда-то в сторону потухшего костра, – вроде как видел кого-то в темноте. Товарищ лейтенант велел вас разбудить.

– Хорошо, – я коснулся собственных век, – пойдем. Расскажете, что стряслось.

Угли костра почти погасли – только редкие красные глазки тлели в золе, да тонкий дымок тянулся вверх, растворяясь в темноте. Вокруг собрались почти все, кого не отправили в охранение. Зайцев стоял, скрестив руки на груди. Горохов сидел на корточках у костра, ковырял в нем палкой. Штык пристроился на каком-то ящике, Кочубей – рядом, на земле. Мельник маячил с краю.

В центре, на перевёрнутом ведре, сидел Клещ. Он был бледен. Я заметил это даже в темноте – лицо серое, глаза бегают. Пальцы его теребили край плащ-палатки, накинутой на плечи, мелко, нервно.

Я подошёл, остановился рядом с Зайцевым. Тот глянул на меня мельком, кивнул.

– Рассказывай ещё раз, – сказал он Клещу. – Для прапорщика.

Клещ сглотнул. Кадык его дёрнулся.

– Я на посту стоял, товарищ прапорщик. На левом фланге, у пулеметной точки, – он мотнул головой куда-то в темноту, – ночь тихая, я уж смену жду. И вдруг – свист.

Он произнёс это «свист» с такой интонацией, будто речь шла о чём-то запретном, страшном.

– Протяжный такой. Три раза. Я думал, показалось. А потом – ещё раз. С другой стороны, дальше.

Он замолчал, облизал губы.

– Такое чувство… – проговорил он сдавленно. – Будто там кто-то пересвистывается. Один тут, другой там. Будто сигналы друг другу подают. Условные знаки.

– Свист? – переспросил я.

– Да, – Клещ закивал, – не как птицы, не как звери. Как люди. Но чисто так, резко.

– Изобразить можешь?

Он замялся. Потом сложил губы, дунул. Получилось сиплое, шипящее «фью-фью-фью». Похоже на звук, каким подзывают собаку. Но больно слабый, неумелый.

Штык хмыкнул. Горохов мрачно вздохнул.

– Да не получается у меня нехрена! – Клещ аж подскочил на ведре. Лицо его вспыхнуло, даже в темноте видно было, как кровь прилила к щекам. – Не умею я свистеть! Как тут покажешь?

– Батя не научил, что ли? – язвительно спросил Штык.

– Иди к чертовой бабушке!

– Отставить, – вздохнул Зайцев, – нечего тут балаган разводить.

– А че он издевается, товарищ лейтенант? – возмутился Клещ.

– Я говорю, отставить!

– Ладно, – оборвал я Зайцева. – Клещ, направление хоть запомнил?

Он ткнул пальцем в темноту, за остатки дувала.

– Оттуда. Где сухостой, за камнями. А второй – левее, ближе к осыпи.

Я перевёл взгляд на Зайцева. Тот хмурился, мял в пальцах папиросу, так и не прикурив.

– Может, зверь какой? – подал голос Мельник. – Шакалы, говорят, по-всякому орут.

– Шакалы воют, иногда лают. Скулят. Но не свистят, – отрезал Горохов. Он сидел всё так же, на корточках, но я видел, как напряглись его плечи, как пальцы его играют на палочке, которой он шевелил почти остывшие угли. – Клещ, точно запомнил? Не показалось?

– Да не показалось! – Клещ вскочил, но тут же сел обратно, будто сил не было стоять. – Я ж не дурак, понимаю, что если б кто был, они б давно… Но я слышал, мужики! Честно слышал, товарищ лейтенант! А что, если мы тут сидим, а к нам какая вражина подбирается⁈

Кочубей, молчавший до этого, вдруг проговорил:

– Я за тем холмом тоже звуки слышал. Но свиста не было.

– Чего ж ты молчал? – Зайцев резко повернулся к нему.

– А чего говорить, товарищ лейтенант? – Кочубей пожал плечами. – Камни осыпаются, ветер… Может, показалось. А может, и нет. Ничего подозрительного.

Тишина повисла над костром. Слышно было только, как слабый ветер шуршит сухой травой где-то у дувала.

Зайцев вздохнул.

– До рассвета четыре часа, – сказал он. – Если бы кто был, давно бы напали. Клещ, пересидишь в лагере, я другого на пост поставлю.

– Товарищ лейтенант… – не унимался Клещ.

– Сказал же, другого поставлю, – отрезал Зайцев. Но голос его прозвучал неуверенно.

– Но вдруг… – сглотнул Клещ, осекся. Потом проговорил: – Я много историй слыхал, как духи наших на постах снимали, пока те спят. Подползут в ночи, и ну глотки резать! Потом на посту одни головы и находят!

– Успокойся ты, – хлопнул его по плечу Пихта, – историй страшных наслушался, что ли?

– Да ниче я не наслушался, мля! – Клещ дёрнулся, вывертывая плечо из-под пятерни Пихты, – говори ж! Странное что-то слыхал! Собственными ушами слыхал! Вот как вас!

Я молчал. Смотрел на бойцов. Клещ реально напуган. И его нервозность мало-помалу передается остальным. Это сразу видно: Штык, хоть и делает вид, что все это ерунда, а в темноту посматривает. Кочубей кажется расслабленным, но все равно будто бы прислушивается. Пытается выловить из шуршащей ночной темноты посторонние звуки. Даже Горохов, хоть и казался он совсем не вовлеченным, оставался чутким. Я видел, как напряжены его плечи. Замечал, как он оборачивается в темноту.

Я понимал и Зайцева. Поднимать людей, вести их в ночь, в сухостой – рискованно. И глупо, если окажется ложная тревога. Но и сидеть, ждать, когда паника разъест бойцов похлеще любой заразы, – тоже не выход.

– Товарищ лейтенант, – сказал я. Голос мой прозвучал ровно, спокойно. – Разрешите вас на два слова.

Замбой поджал губы. Кивнул. Мы отошли.

– Нервничают, – сказал я.

– Вижу. Устали. После боя вымотались. Еще и поспать тут толком не выйдет.

Я глянул на Клеща. Тот вздрогнул, когда ветер снова пошевелил сухой бурьян где-то за его спиной. Обернулся, словно ужаленный. Уставился в темноту.

– Иванченко вообще, – проговорил Зайцев, – еще чуть-чуть и начнет в темноту палить.

Замбой поднес папиросу к лицу, дунул в нее, вложил в губы. Потом закурил.

– Но и бойцов отправлять туда запросто так – дурная затея. Может быть рискованно.

– Как справедливо заметил Горохов, – сказал я, – у страха глаза велики.

Зайцев помолчал. Затянулся. Разгоревшийся уголек его сигареты подсветил ему нижнюю часть лица. Замбой выдохнул вонючий дым.

– Предлагаешь проверить? Так?

– Так, – кивнул я. – Возьму двух бойцов и ночной прицел. Сходим быстро: туда и обратно. Так лучше будет, чем группа всю оставшуюся ночь станет на ушах стоять. А завтра – трудный день будет.

Зайцев вздохнул. Покивал.

– Ну добро. Бери Горохова и Клеща. Пускай сам убедится, что ничего там, в темноте, нету. А ночник, да, прихвати. Так, на всякий случай.

Ничего не сказав замбою, я только кивнул и пошел к бойцам.

Сухостой начался сразу за грядой камней – редкие, искорёженные кусты, высохшая трава по пояс. В темноте они казались сгорбленными фигурами, застывшими в каком-то ожидании. Клещ дышал в спину тяжело, с хрипом, и я чувствовал, как он напряжён.

Мы не стали идти в кущи, чтобы не шуметь. Я приказал залечь перед ними, на пригорке. Отсюда до поста было недалеко, метров пятьдесят. Мы даже видели силуэт БТР, подсвеченный холодным, слабым светом звездного неба.

– Горохов, ночник приготовил? – спросил я.

Горохов кивнул. Показал мне громоздкий ночной прицел 1ПН58. Крупный, своей формой отдаленно напоминающий причудливый футуристичный пистолет, он использовался нами редко. Пусть темноту он просматривал неплохо, например в лунную ночь можно было рассмотреть цель на расстоянии метров триста, но габариты брали своё. И без того тяжелый прибор, прикрепленный на АК, делал автомат практически неподъемной бандурой, мало полезной в активном стрелковом бою. Даже ночном. Однако как отдельный прибор ночного видения использовать его было можно. Вот и решили, что используем.

– И что… Теперь?.. – тихо проговорил Клещ.

– А теперь будем ждать, – ответил я.

И мы ждали. Прошло минут десять. Потом еще пять.

– Ты, мож, сегодня на солнце перегрелся? – спросил наконец Горохов, которому явно начал докучать холод, исходивший от успевшей остыть земли, – или, мож, ночью голову переморозил? Вот и чудится тебе всякое.

– Да ты че, Дим? – обиделся Клещ, затаившийся по левое плечо от Горохова, – я тебе зуб даю, что слыхал! Свистел кто-то! Человек-то был!

Он задумался. Помолчал немного в ночной тишине. Потом добавил:

– Мож, ушел?

– Мозги у тебя ушли, – проворчал Горохов, да так строго, что Клещ втянул голову в плечи. Потом Горохов придвинулся немного ближе ко мне. Шепнул: – Мож, пошли? А, прапор? Хватит тут жопы морозить. Все…

– Тихо, – перебил его я.

Горохов осекся. Затих. Но затих не только он, мы с Клещом тоже. Все потому, что где-то в бурьяне раздался низковатый, размеренный троекратный свист.