Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Пограничник. Том 15: В погоне за камнем

Глава 1

Калитка открылась не сразу.

Сначала тот, кто вышел встречать нас, медленно, как-то неуверенно, щёлкнул засовом, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё можно было просунуть голову.

На меня смотрел мужчина. Лет сорока, с усталыми, глубоко посаженными глазами и сединой в нестриженой короткой бороде. Он хромал – я заметил это сразу, по тому, как он перенёс вес тела на левую ногу, освобождая правую. Под его не новой, но достаточно чистой длиннополой рубахой угадывалась худощавая, но всё ещё крепкая фигура.

– Салям алейкум, – сказал я. – Карим-гончар?

Он медленно кивнул. Взгляд его метнулся к моим пустым рукам, к Фоксу и Тихому за моей спиной, к старейшине, стоявшему чуть поодаль. К его крепким спутникам, безмолвными тенями застывшим у старейшины за плечами. Взгляд Карима задержался на лице Мухаммед-Рахима. Гончар с трудом сглотнул.

– Говоришь по-русски? – спросил я.

Он ответил не сразу. На несколько мгновений наступила пауза. Слишком долгая для простого «да» или «нет».

– Немного, – выдохнул он наконец. – Учил… в Кабуле. Работал на стройке. Там были… ваши инженеры.

Акцент у него был сильный, слова он подбирал с трудом. Вспоминал каждое медленно, с натугой. А произносил так, словно перекатывал во рту мелкие камешки. Но фразу построил правильно.

– Слышал, что случилось сегодня? – спросил я, не меняя тона. – В кишлаке объявился чужак. Мальчик, которого мы нашли в ущелье, его узнал.

Карим опустил глаза. Слишком быстро. Я заметил, как почти неуловимо для невнимательного глаза дрожит его лицо.

– Слышал… – пробормотал он. – Люди говорят. Я ничего не знаю. Сидел дома. Работал.

Он переступил с ноги на ногу, и я заметил, как дрожит его ладонь, сжимающая край калитки.

– Разреши войти? – спросил я. – Устали с дороги. Воды попить.

Он замер. На одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло что-то странное – не страх. Скорее паника, которую гончар с переменным успехом пытался подавить в своей душе.

У него за спиной, из глубины дома, донеслось приглушённое всхлипывание. Женщина, прижимающая к себе ребёнка. Я не видел её, но будто бы чувствовал.

Карим отступил в сторону.

– Входите… – голос его сел. – Будьте дома…

Мы пересекли небольшой, но не бедный двор. Здесь царил порядок: у дувала аккуратно сложили глиняные кирпичи, видимо остатки после стройки. Накрыли их старыми циновками от дождя. Чуть поодаль стоял полный дровник. Рядом – старинный плуг, которым явно много лет никто не пользовался. За домом я заметил небольшой сарай и строение, напоминавшее хлев. Большую глиняную печь, где, по всей видимости, обжигали посуду. Рядом – ограждённую досками площадку, где месят глину.

Карим провёл нас через двор. Пригласил подняться по невысоким ступеням в дом.

Говорил он тихо, почти шёпотом. Обращался односложно – одним, двумя словами.

Внутри пахло лепёшками, дымом и запечённым мясом. Стоял душистый аромат риса, щедро сдобренного специями. Небольшая первая комнатка его дома встретила нас неприятной, нервной тишиной.

Я опустился на предложенное место – старую, вытертую кошму, расстеленную прямо на земляном полу, укрытом пыльноватыми коврами. Фокс остался стоять у входа, привалившись плечом к косяку. Тихий замер во дворе, у порога, делая вид, что рассматривает глиняные горшки, выставленные под стеной.

Старейшина топтался на пороге, не решаясь войти. Его пальцы всё так же нервно теребили чётки. Лицо подрагивало, словно он силится нахмуриться, но у него не выходит.

Я взял протянутую мне пиалу с водой. Пить не хотелось, но я сделал глоток, давая Кариму время. Давая ему возможность провалиться глубже в собственную ложь.

– Семья большая? – спросил я, ставя пиалу на низкий столик.

Карим вздрогнул, будто от удара.

– Жена… – выдавил он. – Трое детей. Сыновья… дочка…

– Сколько лет сыновьям?

– Старшему двенадцать… среднему девять…

Он отвечал автоматически, не глядя на меня. Его взгляд то и дело уходил куда-то в сторону, ко входу между комнатами, завешенному старым, выцветшим покрывалом.

– Давно здесь живёшь?

– Всю жизнь. Здесь родился, здесь отец жил, дед…

– Нога, – перебил я. – Откуда хромота?

Он вздрогнул так, будто я ткнул пальцем в открытую рану.

– Несчастный случай… – слова вырвались у Карима торопливо, сбивчиво. – На стройке. Упал с лесов. Давно… пять лет назад. Уже почти зажило…

Он врал. Я видел это по тому, как дрожали его пальцы, как он сжимал край чапана, как его зрачки бегали из стороны в сторону, ни на чём не останавливаясь.

Старейшина, почувствовав мой интерес, забеспокоился. Он шагнул в комнату, заслоняя собой свет из двери.

– Ну вот, Карим, ты ничего не видел, – сказал он с деланной бодростью. – Прости нас, товарищ прапорщик, зря отвлекаем человека от работы. Пойдёмте, скоро стемнеет, а нам ещё три дома обойти…

Я не шевельнулся.

– Подожди, уважаемый, – сказал я, не глядя на старейшину. – Дай человеку договорить.

Я повернулся к Кариму.

– Гончар, говоришь? Хорошая работа. Тяжёлая.

Я медленно обвёл взглядом комнату. Глиняные миски на полках, кувшины разного калибра, несколько необожжённых заготовок, прикрытых влажной тряпицей. В углу – грубый деревянный станок, похожий на те, что используют здесь с незапамятных времён.

И на подоконнике, под узким, затянутым слюдой окном, частично прикрытый старой, засаленной тряпкой, – глиняные статуэтки. Довольно талантливо исполненные ослики и кони. Детские игрушки.

Я поднялся. Медленно, давая себе время. Подошёл к подоконнику.

Взял фигурку забавного, бочкообразного ишака с растопыренными ногами.

– Сам делаешь. Неплохо выходит.

– Это для дети… – несколько сдавленно ответил Карим.

– Вижу, что ты хороший отец, – я вернул ослика на полку.

– Товарищ прапорщик, – снова заговорил старейшина, закрывая за собой дверь, как бы ограждая остальных пограничников, – давайте уйдём. Вы разве не видите? Вы их пугаете.

Я заметил, как Карим в этот момент буквально побелел. Кровь напрочь отхлынула от его смуглого, украшенного небольшой бородой лица. Но главным, на что я обратил внимание, был взгляд. Дикий. Дурной. Он смотрел на то, что лежало за входной дверью. На какую-то кучу старого тряпья у пустого, видавшего виды железного ведра.

Старейшина, уже проследивший за нашими с Каримом взглядами, буквально остолбенел. Лицо у него сделалось такое, будто бы его прямо сейчас хватит удар.

Я медленно прошёл к углу, где лежало тряпьё. Мои шаги казались чудовищно громкими в наступившей тишине. Тряпьё оказалось рубахой, длинной, тёмной от грязи. Я развернул её. Увидел на боку разрез, не шире клинка ножа. Его окружало большое, коричнево-бурое пятно.

– Чьё это, Карим?

Тишина в комнате стала абсолютной. Я слышал, как за спиной часто, поверхностно дышит старейшина. Как где-то в соседней комнате заплакал ребёнок и тут же смолк, будто рот ему зажали ладонью.

Я обернулся.

Карим с трудом, каким-то изломанным, тяжёлым движением сел на небольшой табурет у стены, опустив голову. Его рука, лежащая на колене, мелко, почти незаметно дрожала. Лицо его было серым, как необожжённая глина.

Он молчал.

– Карим, – сказал я тихо, но в голосе моём не осталось ни капли дружелюбия. – Я хочу осмотреть дом. И двор.

Я сделал шаг к нему.

– Покажи мне всё сам. Спокойно. Без шума.

– Это… Это невежливо, товарищ прапорщик, – бессильно попытался встрять старейшина. – Вы врываетесь в дом к хорошему человеку, а теперь хотите обрыскать его, словно вор. Вы…

Я обернулся к старику.

– Не лгите, Мухаммед-Рахим, – покачал я головой. – Отпираться смысла нет.

Старик замолчал. Его небольшие припухшие глаза заблестели.

– Это… Это не душманы, товарищ прапорщик. Они… Они лишь торговцы коврами, попавшие в беду.

– Торговцев коврами так не прячут, уважаемый старейшина, – ответил я холодно.

– Вы хотите сгубить этого человека? – Старейшина указал сухопарой рукой на поникшего Карима. – Хотите сгубить всю его семью?

– Всё будет хорошо, если вы станете содействовать, – сказал я.

Старейшина застыл без движения. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал.

– Под кишлаком что-то случилось, – проговорил я негромко. – Кто-то напугал того мальчишку. И этот кто-то здесь. А потому я должен разобраться, что тут происходит.

– Я боюсь не вас, – вдруг проговорил Карим. Его голос дрожал. – Вы завтра уходите. А я остаюсь.

С этими словами он мельком взглянул на старейшину, но Мухаммед-Рахим отвёл взгляд. Только тяжело, хрипловато засопел.

– Я не знаю, кого и по какой причине ты прячешь, Карим, – сказал я. – Не знаю, какую ответственность за это ты понесешь. Тут решают ваши власти. Но обещаю: от мести мы тебя защитим.

Карим заговорил на дари. Заговорил сначала тихо, потом всё злее, зашипел сквозь зубы. А потом с силой ударил себя кулаком по лбу. Ещё и ещё раз. Бессильно опустил голову, опершись локтями на колени. Тронул глаза.

– Где они прячутся, Карим? – спросил я в наступившей тишине.

– Я… – начал было он, но не закончил.

Во дворе кто-то закричал. Закричал командным, требовательным тоном. Все, кто был в комнате, обернулись на дверь.

Когда она распахнулась, на пороге стоял Чеботарёв.

Фуражку он держал в руках, китель расстегнул на одну пуговицу. В кобуре нёс пистолет. Лицо начальника заставы было красным от быстрой ходьбы. За его спиной маячил запыхавшийся Коршунов, а ещё двое бойцов из подкрепления замерли у калитки, не зная, входить или ждать.

– Прапорщик Селихов! – рявкнул Чеботарёв так, что, казалось, стены дома вздрогнули. – Какого чёрта здесь происходит⁈

Глава 2

– Прапорщик Селихов! – рявкнул он так, что, казалось, стены вздрогнули. – Какого чёрта здесь происходит⁈

Я не ответил сразу. Вместо этого медленно, не торопясь, развернул рубаху, расправил её, показывая Чеботарёву.

Ткань была тёмной, заскорузлой. Большое буро-коричневое пятно расползлось по боку, разрез от ножа зиял рваной дырой.

Чеботарёв тут же уставился на рубаху. Гнев на его лице сменился растерянностью.

– Вот что здесь происходит, товарищ старший лейтенант, – сказал я с холодной решительностью. – У меня есть все основания полагать, что в этом доме укрывают врага.

Чеботарёв не ответил. Только сглотнул. Потом перевёл взгляд на Карима, потом на старейшину.

Старейшина не упустил момента. Он шагнул вперёд, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Голос его дрожал от какого-то искусственного, деланного гнева:

– Товарищ начальник заставы! Это беззаконие! Ваши солдаты врываются в дом честного человека, пугают женщин и детей! Они ведут себя не как освободители, а как захватчики! Я буду жаловаться в Кабул!

Руки старейшины тряслись, но скорее всего не от напускной ярости, а от страха, который наверняка буквально пронизал всю душу старика насквозь. Пальцы его сжимали чётки так, что костяшки побелели. Он уставился на Чеботарёва такими глазами, будто старший лейтенант задолжал ему по меньшей мере двадцать баранов.

Из-за плеча начальника заставы высунулся Коршунов. Он походил на хорька, испуганного, но любопытного. Его голос звучал неуверенно, но он старался говорить веско:

– Семён Евгеньевич, это… это межнациональным скандалом попахивает. Нам бы поосторожнее… не рубить с плеча. Мало ли что…

Он не договорил. Но его мысль была ясна: отмажемся, пока не поздно.

Я посмотрел прямо на Чеботарёва. Прямо ему в глаза. Голос мой звучал ровно и холодно. В моём тоне не было ничего лишнего, но каждое слово прозвучало как точный удар в слабое место:

– Товарищ старший лейтенант. На осторожность у нас больше нет времени.

Я снова показал рубаху:

– Это кровь. Относительно свежая, не больше пары суток. Вот здесь разрез от ножа. В этом доме прячут человека, который был ранен в недавней стычке. Той самой, где погибли трое неизвестных. Мальчик-свидетель, вероятно, видел стычку. Она его и напугала. Заставила спрятаться в горах. А сегодня, когда мы принесли мальчишку в кишлак, он узнал кого-то. Узнал того, кто в этой стычке участвовал.

Я кивнул на Карима:

– Чужак где-то в его доме. Он боится. И у него есть причины бояться.

Чеботарёв молчал.

Я видел, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. Буквально чувствовал его душевные метания. Видел, как бегает взгляд старшего лейтенанта: рубаха, Карим, старейшина, снова рубаха. Он не сдержался. Провёл ладонью по лицу. Это был жест усталости и нерешительности. Потом принялся нервно мять собственную фуражку.

Старейшина продолжал что-то говорить, размахивая руками, но Чеботарёв уже не слышал его. Он думал.

Я понимал, что начальник заставы сейчас, в этот самый момент, борется с собой. Лихорадочно соображает, как же ему поступить: уйти, сохранить «хорошие отношения», но оставить в тылу потенциальную угрозу. Или рискнуть, пойти на обыск, потерять доверие старейшины, но, возможно, предотвратить диверсию.

А я всё решил уже давно. И знал, как поступлю, независимо от того, что решит Чеботарёв. И если его решение окажется неправильным, мои действия станут для начальника «Рубиновой» хорошим уроком. Хоть и горьким.

Наконец Чеботарёв поднял глаза на меня. В них была усталость и обречённость человека, который понимает – на самом деле выбора у него нет.

Он сделал глубокий вдох. Расправил плечи. Повернулся к старейшине и сказал жёстко, официальным тоном:

– Уважаемый Мухаммед-Рахим. В доме этого человека, – начальник заставы указал на Карима, – обнаружены следы, указывающие на укрывательство вооружённых лиц. Я, как начальник заставы, обязан проверить эту информацию. Прошу вас не препятствовать.

Старейшина открыл рот, чтобы возразить, но Чеботарёв уже смотрел на меня:

– Прапорщик Селихов. Проведите осмотр дома и придомовой территории. Быстро и аккуратно.

Я ограничился кратким кивком. Добавил:

– Так точно.

* * *

Стоун стоял у двери, прижавшись ухом к доскам. Сквозь щели доносились голоса, топот, короткий детский всхлип, который, впрочем, тут же уняли.

Он обернулся к Забиулле.

– Они уже здесь. В доме. Скоро будут во дворе.

Забиулла лежал на топчане, укрытый всё тем же старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дыхание старого моджахеда стало тяжёлым, хриплым. Натужным.

Забиулла попытался приподняться, но сил на это у него не осталось, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вернул голову на скат из овечьей шкуры.

– Уходи, – прохрипел он. – Один. Я задержу их.

Стоун не двинулся с места:

– Куда я пойду? Везде их люди. Выбраться со двора незамеченным не получится. А затеряться в толпе не выйдет. Местные почти все уже по домам сидят, – он обернулся и заключил: – в общем, схватят меня быстро.

– Лжец… – протянул Забиулла, – мы оба знаем, как хорошо ты умеешь прятаться в сумерках. Ты просто не хочешь, Стоун. Не хочешь уходить.

Стоун не ответил.

– Почему? – с трудом прохрипел Забиулла. Потом он немного помолчал и добавил: – Если в твоей душе проснулось благородство, американец, то это произошло не к месту и не вовремя.

Стоун не ответил и теперь.

Забиулла смотрел на Стоуна. В его лихорадочно блестевших глазах не было страха – только решимость. Он пошарил рукой под тряпьём, на котором лежал. Что-то нащупал. Что-то вытащил.

Стоун не сразу рассмотрел, что это было. Однако быстро понял – Забиулла держал советскую гранату Ф-1.

Он сжал её в ладони:

– Я встречу их сам. Ты успеешь уйти, пока они будут… заняты.

В его глазах стояло спокойствие обречённого.

Стоун посмотрел на гранату. На лице его не отразилось ничего. Ни страха, ни удивления.

Он сделал шаг к топчану. Ещё шаг.

Резким, неуловимым движением выхватил гранату из ослабевшей руки Забиуллы. Тот даже не успел среагировать.

Стоун непринуждённо выкрутил запал и отбросил рубашку куда-то в угол.

Забиулла замер. Посмотрел на Стоуна с настоящим, искренним недоумением.

– Что… Что ты делаешь? – прохрипел старый воин.

Потом недоумение на его лице сменилось пониманием. Страшным, обжигающим пониманием.

Он попытался сесть. Захрипел, закашлялся, но выдавил из себя слова, полные ненависти:

– Ты… ты хочешь сдаться! – голос его сорвался на шипение. – Ты хочешь выйти к ним с поднятыми руками! Ты… ты всё это спланировал? Ты хотел этого с самого начала?

Он задыхался от кашля, но продолжал, выплёвывая слова, как яд:

– Ты привёл их сюда! Ты!.. Знал, что они найдут нас… Привёл… Чтобы сдать меня! Как ценный груз! Как… как лишнего барана впридачу ко всей отаре!

Его руки тряслись, лицо заливал пот, глаза горели безумным огнём.

– Ты предал меня тогда, на Катта-Дуване, и предаёшь сейчас! Ты – шакал, Стоун! Нет… Клянусь Аллахом, ты хуже шакала!

Стоун стоял не двигаясь и слушал эту тираду. Лицо его было спокойным, только желваки на скулах чуть заметно играли.

Когда Забиулла замолчал, обессилев, Стоун медленно, очень медленно присел на корточки рядом с топчаном. Теперь их глаза были на одном уровне.

Он сказал тихо, но каждое слово звучало отчётливо:

– Ты всегда был очень проницателен, Забиулла. За это я тебя уважаю. Правда.

Забиулла весь напрягся. Попытался приподняться на локтях. Вышло у него неважно. Но даже так он плюнул в Стоуна. Слюна осталась у Забиуллы на бороде. Стоун даже не вздрогнул.

– Но кое в чём ты ошибаешься, старик. Для русских я один ценнее, чем три сотни таких, как ты, – Стоун замолчал. Отвёл взгляд. Потом тихо добавил: – Это единственный способ, чтобы мы оба остались живы. Ты умрёшь здесь, если не получишь помощь. Я умру, если побегу. Если комми меня не достанут, то почти наверняка достанут… Сам знаешь кто. А так… у нас есть шанс.

Забиулла смотрел на него с ненавистью:

– Шанс? Гнить в их тюрьмах? Отвечать на их вопросы? Терпеть от них унижения? Нет, американская собака… Ты меня совсем не знаешь… Совсем… Я… Я лучше погибну, как моджахед… Я…

Он не закончил. Закашлялся. Тяжело, сухо.

Стоун кивнул:

– Я знаю. Но ты нужен живым. Не мне – себе.

Забиулла хотел возразить, но Стоун продолжал, и голос его стал твёрже:

– Так будет правильно, старик.

Стоун молчал долго. Ждал, пока Забиулла откашляется.

Потом посмотрел ему прямо в глаза. Проговорил с едкой, ехидной улыбочкой:

– Хоть ты старый упрямец и сукин сын, Забиулла. Заноза в моей заднице. Но без тебя я бы давно сдох в этой чёртовой дыре, – он поднялся. Уставился на дверь: – Знаешь, что я понял, пока вгрызался зубами в свою чёртову жизнь?

– Двуличный червь… – беспокойно бормотал Забиулла, – предательская собака… Я знал… Знал… Кхе… Кхе… Знал, что тебе нельзя… верить, американская гниль… Будь… Кхе… Будь ты и весь твой род проклят до… до скончания веков…

– Что не хочу ни перед кем держать долг, – проговорил Стоун, не обращая внимания на сыплющего проклятиями Забиуллу, – Перед тобой тоже, старик.

* * *

Как только Чеботарёв дал команду, старейшина понял, что проиграл. И сделал последний ход.

Он схватился за сердце. Лицо его исказилось гримасой боли. Он начал оседать на пол, хрипло причитая:

– О-о, Аллах… сердце… мне плохо… воды…

Его родственники – тот, с воловьим подбородком, и второй, похожий на хорька – бросились к нему, подхватили, засуетились.

Коршунов испуганно дёрнулся:

– Семён Евгеньевич! Ему плохо!

Чеботарёв снова стал колебаться. Он смотрел на старейшину, который натурально закатывал глаза и стонал.

Я подошёл к старейшине. Наклонился. Заглянул ему прямо в глаза.

Сказал тихо, так, чтобы слышал только он:

– Актёр из вас, уважаемый, так себе. В следующий раз падайте лицом вниз – так правдоподобнее.

Он замер. Его «стон» оборвался.

Я выпрямился и, не глядя на Коршунова, бросил:

– С ним всё в порядке. Просто воздух здесь спёртый. Отойдёт.

Повернулся к двери:

– Фокс, Тихий – за мной.

Пограничники, чуткие, сосредоточенные, тут же вошли в дом, застыли внутри, ожидая следующего моего приказа.

Я подошёл к Кариму. Он всё ещё сидел на табурете, сжавшись в комок. Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них была пустота и страх.

– Карим, – сказал я тихо, но твёрдо. – Покажи мне дом. И двор.

Он медленно, с трудом поднялся. Нога его плохо слушалась, он прихрамывал, опираясь о стену.

Мы пошли к двери, ведущей во двор.

Карим остановился у двери. Его рука легла на щеколду, но он не открыл её.

Я видел, как его взгляд скользнул в сторону – туда, где на стене висела старая, покрытая пылью винтовка. Это была дедовская однозарядная «берданка».

Пальцы его, сжимающие щеколду, дрожали. Лицо исказилось – в Кариме боролось желание защитить семью любой ценой и понимание, что эта цена будет слишком высока.

Я сказал негромко, почти шёпотом:

– Я понимаю, о чём ты думаешь, Карим. Но это не спасёт твою семью. Это только убьёт тебя. И тогда они останутся совсем одни. Без отца, без мужа. Ты этого хочешь?

Он молчал. Но плечи его опустились. Рука перестала дрожать.

Он открыл дверь.

Мы вышли во двор. Вечерние сумерки сгустились, но ещё было вполне светло, чтобы достаточно хорошо видеть, не используя фонаря.

Пограничники тут же рассредоточились по правое и левое плечо от меня. Я же извлёк из-за пояса «Макаров». Застыл с ним в низко опущенной руке.

На заднем дворе, недалеко от печи и хлева, темнел небольшой сарай. Дверь его была приоткрыта.

– Они там? – сурово спросил я у Карима.

– Мгм… – промычал он и отвернулся.

И в этот момент дверь сарая распахнулась шире.

Оттуда вышел человек. Тот самый человек.

Высокий, в тёмной грязной одежде. Руки его были подняты над головой – он демонстрировал, что безоружен.

Он пошёл прямо к нам, не спеша, с какой-то странной, почти театральной уверенностью.

– Стой где стоишь, – приказал я, сжав рукоять ПМ.

Человек застыл. Его отросшие, тёмные от грязи волосы сосульками падали на лицо, скрывая глаза. Человек носил неаккуратную растрёпанную бороду.

А потом он поднял взгляд и заглянул мне прямо в глаза.

Я узнал его сразу. Узнал его лицо. Раньше оно было другим. Обветренным, заросшим щетиной. Насмешливым. Но сейчас во взгляде этого человека не было ни капли той насмешливости. Лишь холодная обречённость. А ещё… Облегчение?

– Значит, ты всё-таки не помер, – проговорил я.

Тихий с Фоксом недоуменно переглянулись.

На губах мужчины появилась кривая, насмешливая улыбка. Однако теперь она показалась мне вымученной.

– Ну здравствуй, старший сержант Селихов, – проговорил бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун, – давно мы с тобой не виделись.