Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Тихий лежал на спине. Глаза его были открыты. Парень смотрел в звёздное небо, которого отсюда, из оврага, почти не было видно. Только чёрная пустота над головой. Грудь бойца ходила ходуном. Дышал он часто, прерывисто, с каким-то булькающим звуком.

На боку, чуть ниже рёбер, расползалось тёмное пятно. Маскхалат намок, прилип к телу. Я протянул руку, осторожно оттянул ткань.

– Есть чем подсветить?

Фокс засуетился, извлек небольшой самодельный фонарик. Включил. Маленькое, тусклое световое пятнышко упало на рану.

Входное отверстие было маленькое, аккуратное. Я приказал приподнять Тихого, на полминуты уложить набок. Когда мы втроем принялись поворачивать Тихого, боец застонал, задергался, но выдержал боль. Выходного отверстия не было. Пуля осталась внутри.

Мы уложили Тихого на спину.

Кровь из его раны шла тёмная, венозная. Текла она ровно, без толчков. Получил в печень? В селезёнку? Разница была небольшой.

Я посмотрел на Фокса. Тот поднял голову. Глаза у него были сухие, злые.

– Товарищ прапорщик… – голос снайпера сделался тихим и сиплым, с хрипотцой. – Пуля внутри.

Пальцы мои сами ощупали край раны. Осторожно, чтобы не сделать больнее. Тихий вздрогнул, скривился. Из горла вырвался сдавленный стон.

– Больно… – прошептал он еле слышно. – Сука… как же больно…

Мартынюк обернулся. Лицо у него было белое, даже в темноте видно.

– Может, вытащить пулю? Я читал, если быстро…

– Нет, – оборвал я резко. – Только хуже сделаем. Он внутри кровью истекает, а так ещё и рану разворотим.

Мартынюк замолчал. Отвернулся. Плечи его вздрагивали, но он молчал.

Фокс смотрел на меня. Взгляд его был тяжёлый, понимающий. Он знал. И я знал. И Тихий, кажется, тоже догадывался.

– Давай ИПП, – сказал я быстро. – Тампонируем, перевяжем рану. Потом будем эвакуироваться.

Тихий перевёл глаза с Фокса на меня. В них не было паники. Не было страха. Только вопрос. Тихий хотел знать правду. Хотел знать правду, даже несмотря на то, что боялся её.

– Я… – голос его дрогнул, он сглотнул, скривился от боли. – Я того? Отхожу?

Я помедлил секунду. Потом сказал:

– Не дёргайся. Лежи ровно. Мы тебя вытащим.

Он попытался усмехнуться. Губы дрогнули, но вышло криво, жалко.

– Врёте… товарищ прапорщик. Я же вижу… по глазам вижу…

Я не ответил. Принялся торопливо раскрывать ИПП.

Фокс вдруг наклонился к Тихому, схватил его за руку. Сжал так, что костяшки побелели.

– Тихий, ты что, помирать тут собрался? – голос его звучал ровно, даже несмотря на то, что снайпер подрагивал всем телом. – Ты не смей. Мы сейчас… мы тебя донесём, понял? БТР скоро подойдёт, там Васек, фельдшер наш, едет…

Тихий мотнул головой. Движение вышло слабым, почти незаметным.

– Не донесёте… сами еле стоите…

Пока я занимался его раной, Тихий молчал. Лежал, тяжело дыша, глядя в пустоту. Иногда кривился от боли. Постанывал. Даже закрыл глаза от боли, когда я тампонировал ему рану. Потом снова открыл. В них уже не было вопроса. Только усталость. И сожаление.

– Жалко только… – голос его стал тише, слова приходилось ловить. – Папку с мамкой… Хорошие они у меня. Домой ждут… Я им письмо не дописал. В тумбочке, на заставе…

Фокс сжал его руку сильнее, до хруста.

– Допишешь. Сам допишешь, понял? Не смей тут раскисать. В первом стрелковом раскисать не положено.

Тихий словно не слышал. Глаза его смотрели куда-то сквозь нас, сквозь овраг, сквозь ночь.

– И ещё… – он запнулся, по его лицу пробежала судорога. – Сплоховал я. Там, когда они эти откуда ни возьмись выскочили… Они – на тебе, и уже тут… А я… Я не успел. Простите, мужики…

Я туго завязал уже начавшую пропитываться кровью повязку. Потом наклонился ближе к Тихому. Сказал твёрдо, веско, чтобы он слышал. Чтобы поверил.

– Ты не сплоховал. Ты держался как надо. Мы все живы – и твоя заслуга в этом есть. Понял? Ты – молодец, Тихий. Настоящий солдат.

Глаза его вспыхнули. На миг – короткий, почти неуловимый. Губы шевельнулись, он хотел что-то ответить. Воздух вышел из его лёгких с отчётливым, каким-то громким хрипом.

И ничего.

Только беззвучное движение губ. Только пустота, разлившаяся в глазах. Только рука, обмякшая в ладони Фокса.

Я смотрел, как уходит жизнь. Как лицо его становится спокойным, почти детским. Как исчезает напряжение, боль, страх. Остаётся только маска. Чужая, равнодушная.

Фокс замер. Он смотрел на Тихого, не мигая. Потом медленно, очень медленно, отпустил его руку. Закрыл ему глаза.

За спиной всхлипнул Мартынюк. Я не обернулся.

Где-то далеко, со стороны дороги, нарастал рокот. БТР. Дошёл наконец. Только Тихому это уже не нужно.

Я поднялся. Колени хрустнули противно. Спина горела, горло саднило, во рту вкус крови и пыли. Но я стоял. Надо было стоять.

– Вставайте, – сказал я. – Уходим. Они могут вернуться. Тихого забрать. Я прикрою.

* * *

Стрельба стихла так же внезапно, как и началась.

Чеботарев стоял, прислонившись спиной к броне БТРа, и смотрел, как дым медленно тает в свете фар бронемашины. В ушах звенело. Гулко, противно, будто кто-то засунул в голову пустую консервную банку и бил по ней палкой.

Он провёл ладонью по лицу – пальцы стали липкими от крови. Порез от стекла саднил, но боли не было. Вообще ничего не было. Только ватная пустота внутри и стук в висках: «Напали. Нас атаковали. Есть потери».

Рядом суетился Коршунов. Замполит метался от БТРа к «шишиге», от «шишиги» к раненым, выкрикивал команды, но голос его доносился будто сквозь толщу воды.

– Тяжелых грузим первым делом! Быстро в БТР их, быстро! – Коршунов махнул рукой подбежавшим бойцам. – Сначала Пересвета несите, он без сознания!

Чеботарев смотрел на это и не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к земле.

– Товарищ старший лейтенант! – Коршунов подлетел к нему, задышал в лицо тёплым, кисловатым дыханием. – Товарищ старший лейтенант! Двоих тяжелых надо срочно на заставу, иначе помрут!

Чеботарев моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь вату.

– Уходить… – повторил он.

– Так точно! Иначе двоих потеряем!

Коршунов продолжал говорить, но Чеботарев уже не слушал. Он смотрел мимо замполита, туда, где за «шишигой» вдали темнела степь и холмы.

– А группа Селихова? – спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Коршунов осекся. Обернулся туда же, куда смотрел Чеботарев. Помялся.

– Не видно… Они с Фоксом, Тихим и Мартынюком остались прикрывать отход. Когда дым поставили, я видел, как они в овраг ушли. За ними эта группа попёрла – те, что с тыла заходили.

– И?

– И всё, товарищ старший лейтенант. Больше я их не видел.

Чеботарев сглотнул. В горле пересохло так, будто он час глотал пыль.

– Ждать надо.

– Чего ждать⁈ – Коршунов аж подпрыгнул. – Товарищ старший лейтенант, вы посмотрите, что творится! Пересвет того гляди дуба даст! Если мы сейчас не рванём – мы их просто не довезём! А если эти гады вернутся и добьют раненых…

– Я сказал – ждать! – рявкнул Чеботарев так, что сам не узнал своего голоса.

Коршунов замер. Глаза его, и без того навыкате, стали совсем круглыми.

Чеботарев отвернулся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.

– Пять минут, – сказал он уже тише. – Окажите помощь тяжелым. Перевяжите, остановите кровь. Если они живы, а мы уйдем, можем потерять не двоих, а пятерых.

– Товарищ старший лейтенант…

– Исполнять, товарищ лейтенант.

Замполит открыл рот, закрыл, махнул рукой и побежал к раненым.

Чеботарев остался стоять. Смотрел в темноту. В овраг, откуда уже давно не доносилось ни выстрелов, ни криков.

Тишина давила. Густая, липкая, как патока.

«Я виноват, – стучало в голове. – Я не послушал его. Он говорил – ждать БТР в кишлаке. А я… я повёлся на крики этого старейшины… Испугался скандала. Испугался, что в штаб нажалуются. А теперь…»

Он почему-то представил лицо Селихова. Спокойное, жёсткое, с этими его глазами, которые смотрят будто насквозь. Представил, как тот вылезает из оврага – или не вылезает. Как лежит там, внизу, с пулей в голове.

Руки задрожали. Чеботарев сунул их в карманы, сжал в кулаки. Не помогло.

Из БТРа донёсся стон. Кто-то матерился сквозь зубы, кто-то просил воды. Коршунов командовал, раздавал указания, но голос его звучал всё дальше, будто Чеботарев отдалялся от реальности.

«Три минуты, – подумал он. – Ещё три минуты. И если не выйдут…»

Он не успел додумать.

Из темноты, со стороны оврага, донеслись шаги. Неровные, тяжёлые, несколько пар.

Чеботарев рванул туда, забыв про пистолет, про всё. Выбежал на свет фар и замер.

Из ночи выходили люди.

Погранцы, что оказались поблизости, немедленно повскидывали автоматы, готовые открыть огонь.

– Отставить, – скомандовал Чеботарев, – это свои!

Первым шёл Селихов. Он устало шёл первым, держа в руках автомат. За ним – ещё двое. Чеботарев не разобрал, кто. Но у него захватило дыхание, когда он увидел, как эти двое бойцов с трудом несут в руках обмякшее, словно кисель, тело третьего. Тело совершенно безвольное, постоянно норовившее выскользнуть из их рук. Тело мёртвого человека.

Чеботарев бросился к ним. Подхватил погибшего. Увидел, что это был Олег Нестеров по кличке Тихий. Один из первого стрелкового.

Спустя мгновение к нему подскочили ещё два погранца, помогая нести погибшего.

– Как? – обернулся он к Селихову. – Как это вышло⁈

– Потом, – оборвал Селихов.

Они донесли Тихого до БТРа, уложили под колесами. Селихов потребовал, чтобы принесли плащ-палатку. Накрыть тело.

Чеботарев вытер пот со лба – рука снова стала красной, от запёкшейся, но размякшей от пота крови, вымазавшей ему лицо.

Селихов стоял рядом. Молчал.

Чеботарев повернулся к нему. Встретился взглядом.

И всё, что он хотел сказать – что виноват, что надо было слушать его, что сегодня он, начальник заставы, сплоховал. Опростоволосился. Как делал это всегда, с того самого момента, как перевёлся на Рубиновую. Но всё это, все эти слова, застряли где-то в горле. Он только смотрел в эти глаза, тёмные, усталые, холодные. Смотрел и молчал.

Селихов смотрел в ответ. И чего-то ждал.

Тишина повисла между ними – густая, как тот дым, что ещё не до конца развеялся над дорогой.

Чеботарев открыл рот. Закрыл.

Слов не было.

– Товарищ старший лейтенант! – крикнул Коршунов из БТРа. – Грузимся! Пересвету хуже!

Чеботарев вздрогнул. Перевёл взгляд на БТР, потом снова на Селихова.

– Где американец? – спросил Селихов.

Чеботарев вздрогнул. Он ждал этого вопроса, но всё равно испугался холодного, строгого тона Селихова.

Чеботарев не ответил сразу. С ужасом он понял, что не решается сказать. Вместо ответа он поджал губы. А потом, стыдливо отвёл взгляд.

* * *

– Чёрт, – выдохнул он сквозь зубы.

Боль была не сильной. Скорее – мерзкой. Пульсировала в такт сердцу, отдавала в скулу, в глазницу. В порезанное бедро. Каждый удар сердца, словно напоминание. Напоминание о том, как этот тощий русский в грязном чапане вывернулся из захвата. О том, как полоснул ножом. О том, как он, майор Кертис Мэддокс, «морской котик», ветеран трёх кампаний, отшатнулся с воем, зажимая рассечённое лицо. Как лежал у его ног, зажимая рану в ноге дрожащей рукой.

– Сэр.

Голос Гаррета выдернул его из собственных мыслей. Мэддокс поднял голову. Лейтенант стоял в двух шагах, тяжело дыша после подъёма. Камуфляж пропотел насквозь, на рукаве – тёмное пятно. Чужая кровь.

– Докладывай.

Гаррет шагнул ближе, покосился на окровавленный бинт на лице майора, но ничего не сказал. Только сглотнул.

– Группа возвращается. Потери: пятеро местных убиты. Погибло двое пакистанцев, один тяжело ранен. У наших трое лёгких. И…

Он замолчал, как бы не решаясь докладывать. Но потом взял себя в руки:

– Один погиб, – потом Гаррет заговорил быстрее, как бы стараясь оправдаться перед командиром: – Отход прикрыли, «хвоста» нет.

Мэддокс слушал, не перебивая. Смотрел куда-то в сторону, на чёрные силуэты скал. Пальцы сжались в кулак.

– Местные, – повторил он. Его низкий голос прозвучал глухо, хрипло. – Сколько раз говорить: местные – расходный материал. Мне плевать, сколько их там полегло. Надо будет, их царек даст ещё. А вот Оконелл… Оконелл был хороший солдат.

Мэддокс горько хмыкнул. Добавил:

– Ирландская пьянчуга, но всё равно. Солдат хороший.

Гаррет замялся. Совсем чуть-чуть – на долю секунды. Но Мэддокс заметил это.

– В чём дело?

Гаррет переступил с ноги на ногу. Потом выпалил:

– Русские дрались отчаянно, сэр. Хоть и не спецназ, простая мотопехота. Мы рассчитывали на лёгкую прогулку, а они… Они действовали слаженно. Профессионально, хоть и срочники. Если бы не внезапность и не численное преимущество…

Мэддокс резко поднялся. Рана в ноге дёрнула болью. Он почувствовал, как кровит порез на щеке. Но не обратил на это внимания.

– Что, чёрт возьми, ты несёшь, Гаррет? – голос его стал тихим, вкрадчивым. – Профессионально? Слаженно? Эти голодранцы, которые жрут баланду из одного котла на десятерых?

– Сэр, я видел своими глазами. Они не разбежались, не запаниковали. Они прикрывали друг друга. И тот отряд… Группа, что они выпустили, чтобы отвлечь нас. Это был изобретательный тактический ход.

– Изобретательный ход, говоришь? И что ты хочешь этим сказать? Что я хреновый командир? – Мэддокс набычился, подступил к Гаррету. – Хочешь сказать, я был недостаточно профессионален, чтобы предвидеть их уловку?

Гаррет молчал, опустив глаза. Потом, на мгновение, встретился взглядом с Мэддоксом и понял, что сказал лишнее.

– Сэр, нет, сэр.

Потом Гаррет будто бы на секунду задумался и добавил:

– Просто… Просто, сэр, эта их группа… Её командир вёл их на верную смерть. А они знали это и всё равно шли.

Мэддокс шагнул к нему ещё ближе. Вблизи было видно, как вздулась кожа вокруг бинта, как заплыл левый глаз. Но взгляд майора остался холодным, колючим.

– Запомни, Гаррет. Эти русские – пушечное мясо. Их много, и они тупые. Их посылают умирать, и они умирают, потому что боятся своих комиссаров. Нет в этом ни профессионализма, ни доблести. А мы… Мы – профессионалы. Наша задача – не отдавать свои жизни, а забирать чужие.

Гаррет вытянулся, словно бы стоял на плацу. Мэддокс отвернулся, глядя на группу душманов и пакистанцев, переводивших дух под скалой.

– Они нам не ровня, лейтенант, – добавил Мэддокс. – Понял?

Гаррету лишь на миг, на один единственный миг показалось, что майор произнёс эти слова с каким-то едва уловимым сомнением. Эффект усиливал и вид ранений майора. Гаррет видел их. И знал, что Мэддокс получил их в рукопашном бою. Знал, что в той же рукопашной погиб и капрал Оконелл. И всё это сделал один и тот же солдат – младший командир русских. И всё же, искушать судьбу Гаррет не стал. Просто ответил:

– Сэр, да, сэр.

Мэддокс снова сел на валун. Потрогал бинт – тот промок насквозь. Кровь сочилась, капала на колено.

– Главное – результат, – сказал он уже спокойнее. – Мы сделали то, зачем пришли. Остальное – детали и случайные инциденты.

Сзади послышались шаги, сдавленные ругательства на пушту, чей-то сдавленный стон. Мэддокс обернулся.

Из темноты, под тусклый свет полумесяца, выходили люди. Усталые, грязные, с автоматами за плечами. Двое тащили третьего – местный, с простреленной ногой, волочил её по камням, скуля сквозь зубы. Ещё двое его людей вели пленного.

Пленный был с мешком на голове. Руки связаны за спиной.

Мэддокс поднялся. Боль в лице отошла на второй план. Он шагнул навстречу.

Пленного подвели вплотную. Тот стоял ровно, не шатаясь. Плечи расправлены, хотя руки связаны. Мешок скрывал лицо, но Мэддокс видел, как дышит человек – ровно, глубоко. Не боится. Или хорошо прячет страх.

– Снимите, – бросил Мэддокс.

Один из его бойцов сдёрнул мешок.

Холодный свет луны упал пленному на лицо. Лицо бледное, грязное, заросшее косматой бородой. Потом он открыл глаза, и Мэддокс увидел в них то, чего не ожидал.

Насмешку.

Пленный смотрел на него, на окровавленный бинт, на его заплывший глаз. Губы пленника дрогнули, растянулись в кривую, нагловатую усмешку.

– О, – сказал он сипло, но с отчётливой издёвкой. – А ты, я вижу, всё-таки познакомился с одним моим приятелем, так? Кто ещё, как не он, мог так подпортить тебе мордашку.

У Гаррета перехватило дыхание. Он глянул на Мэддокса.

Мэддокс стоял неподвижно. Смотрел на пленного. На его усмешку. На глаза, в которых не было страха.

Пальцы сами собой потянулись к бинту. Потрогали мокрую марлю.

– Ты, – сказал Мэддокс тихо. – Ты знаешь того сукина сына?

Стоун усмехнулся шире.

– О да. Мы с ним… старые знакомые.

Мэддокс шагнул вплотную. Теперь их разделял только шаг. Он смотрел сверху вниз, сжимая кулаки.

– Он из КГБ? Ведь так? Ну конечно… Тебя охранял комитетчик. Это многое объясняет…

Стоун усмехнулся.

– Иронично, что, когда я встретил Селихова в первый раз, подумал ровно то же самое.

Мэддокс почувствовал, как ярость поднимается откуда-то с самого дна желудка и подкатывает к горлу. Он стиснул зубы так, что скрипнуло. Но стиснул их не от злости.

Майор, хоть и никогда бы не признался в этом сам себе, ощущал, что его гордость солдата, гордость офицера, уязвлена.

Будь тот странный, одолевший его в рукопашной человек из КГБ, уже после окончания этой командировки Мэддокс сидел бы в баре «У Фредди» со своими друзьями-ветеранами и весело рассказывал им о том, что получил шрам от настоящего советского кгбшника. Что сошёлся в рукопашной с элитой красных.

Но теперь такой весёлой байки рассказать не выйдет.

– Увести его, – бросил Мэддокс. – И наденьте мешок. Не хочу видеть его нахальную морду.

Глава 8

БТР урчал двигателями. Ехал не спеша, чтобы не беспокоить раненых, что сидели в десантном отсеке. Он проваливался в вымоины и подскакивал на кочках. Поднимал почти не видимую в темноте, но ощущаемую кожей дорожную пыль.

Броня его монотонно вибрировала от работы двух моторов в моторном отсеке. И от этой вибрации, казалось, затекало всё тело.

Я сидел на броне, прислонившись спиной к холодному металлу башенки, и смотрел на звезды. В звёздное небо, которое казалось чужим, каким-то равнодушным.

Сквозь распахнутый верхний люк я слышал, как внутри, в десантном отделении, громко стонали раненые. Фельдшер Васек, фамилии которого я еще не успел узнать, колдовал над ними при тусклом свете бортовых ламп и следового фонаря.

Громила, сидевший чуть поодаль, молчал. Он уставился куда-то вдаль, за карму, словно хотел рассмотреть в темноте тучки пыли, поднимаемые колесами бронемашины. Фокс, неподвижный, словно каменная статуя, сидел рядом с еще двумя бойцами. Он вцепился в автомат так, будто в любой момент враг мог напасть снова.

Кто-то вдруг выругался матом. Кто-то кашлянул.

Потом я услышал, как из люка на крышу кто-то выбирается. Это был Чеботарев. Начальник заставы вылез на броню. Надел фуражку, придержал ее от ветра. Потом закурил, стряхивая пепел прямо на броню.

Я заметил, как рука его подрагивала, но он старался не подавать виду. Лицо в темноте казалось серым, только светлячок сигареты выхватывал то нос, то подбородок, то запавшие глаза.

Минут пять мы молчали. Я смотрел, как над горами висит тонкий серп луны.

Чеботарев докурил, придавил бычок о броню и щелчком отправил в темноту. Закурил новую.

– Селихов, – сказал он негромко. Голос сиплый, простуженный. – Ты спишь?

– Нет.

Он помолчал. Затянулся. Потом заговорил – тихо, чтобы только я слышал. Чтобы ветер уносил слова, мимо чужих ушей.

– Если ты винишь себя за то, что они взяли Стоуна, то это ты зря.

Я промолчал. Начальник заставы, делая вид, что хочет усесться поудобнее, подобрался немного ближе.

– Не твоя это вина, – добавил он.

«Хватит уже, – подумал я, – натерпелся я чувства вины за смерть брата еще в моей прошлой жизни».

– Я не привык терзать себя виной, товарищ старший лейтенант, – ответил я, не поднимая глаз. – В этом нет смысла. Один вред. Лучше сделать выводы и идти по жизни дальше.

– Врешь, – Чеботарев выдохнул табачный дым, и предутренний, холодный ветер тут же унес его куда-то назад. Растворил в темноте. – Каждый чувствует себя за что-то виноватым. Таковы уж люди есть.

– Судите по себе?

Чеботарев не ответил. Выкинул очередной бычок, потом, как бы бессознательно, полез за новой сигаретой. Чертыхнулся:

– Зараза… Завязывать надо столько пыхтеть. А то сигареты улетают, сил никаких нет.

Мы помолчали еще немного.

– Я всё прокручиваю в голове этот момент. Когда они выскочили и схватили америкоса, – внезапно сказал Чеботарев.

Я снова не ответил. Просто принялся слушать начальника заставы. Он знал, что я слушаю.

– Мы уже почти дошли до УАЗа, – заговорил он, – метров тридцать оставалось, не больше. Я думал – проскочили. Дым ещё стоял, но редел уже. И тут… – Он сбился, сглотнул. Я видел, как дёрнулся его кадык. – Из дыма – четверо. Как выскочили, ну точно черти из табакерки. Двое душманов сразу на Ветра бросились, на второго бойца. А еще двое… Они работали чисто. Схватили Стоуна за шкирку, вырубили Ветра прикладом – тот даже охнуть не успел. И назад, в дым.

Он замолчал. Потом негромко выругался и все-таки достал новую сигарету.

– Я вскинул пистолет, – продолжал начальник заставы, – успел поймать одного из них в прицел. Силуэт, мелькнувший в дыму. И палец на спуске… – Он показал такой жест, будто держит пистолет. Подергал указательным, словно бы нажимает на спуск. – И не выстрелил.

– Почему?

Он посмотрел на меня. Даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

– А если бы я попал в Стоуна? Или в кого из наших? Быстро все так случилось… Все смешалось… Кони, люди… – Чеботарев горько хмыкнул. – Дым этот. Силуэты везде… Одни только чертовы силуэты. И непонятно, кто есть кто…

Он затянулся жадно, глубоко, будто табачный дым заменил ему воздух.

– Я промедлил. Секунду. Может, две. А когда понял, что надо стрелять – их уже не было. Только дым и тишина. Душманы, что прикрывали, тоже ушли. Испугались, что наши подходят. Растаяли.

Чеботарев замолчал. Молчал он долго. Я слышал, как внизу, в десантном отделении, Васек кому-то говорит: «Потерпи, браток, потерпи». И громкий стон в ответ.

– Ты думаешь, я струсил? – спросил Чеботарев вдруг. Голос его дрогнул.

Я повернул голову. Посмотрел на него в упор.

– Нет. Не думаю.

Он удивился. Я видел это по тому, как дёрнулись брови, как приоткрылся его рот.

– Тогда что?

– Вы приняли решение, товарищ старший лейтенант. Не стрелять вслепую, рискуя попасть в своего или пленного. И теперь столкнетесь с последствиями своего решения. Какими бы они ни были.

– Осуждаешь меня? – спросил он. В голосе начальника заставы не было ни укора, ни раздражения. Лишь искренний тихий вопрос. – Ты ни секунды не думал, когда решил поменяться со Стоуном местами. Действовал решительно. Как это у нас написано? «Призерам страх». Не то, что я…

Он вздохнул.

– Будь на моем месте ты, Селихов, все могло бы быть иначе.

– Но там были вы, товарищ старший лейтенант. Не я. И теперь единственное, что вам остается, – достойно принять последствия.

Начальник заставы поджал губы. Покивал. Потом притих.

– Я вас не презираю, – запоздало ответил я на его вопрос.

Чеботарев поднял голову.

– Почему? – Он, казалось бы, даже удивился.

– Они профессионалы. Они рассчитали всё точно. Им нужен был живой Стоун, и они его получили. К тому же, в моих глазах вы не совершили ничего такого, за что я мог бы вас презирать.

Он хмыкнул.

– Да? Проглотил смерть подчиненного прапорщика. Ничего не сделал, когда дисциплина на заставе стала трещать по швам. Боялся принять решение, когда это требовалось. И к чему все это привело теперь? Мы потеряли потенциально ценного языка. Потеряли бойца убитым. И, может случиться так, что к вечеру потеряем еще кого-нибудь.

С этими словами Чеботарев посмотрел на распахнутый люк в крыше.

– Оправдываться всегда легко, товарищ старший лейтенант, – сказал я. – Легко винить себя. Легко даже презирать себя. Намного сложнее взять себя в руки и начать делать все как надо.

Чеботарев смотрел на меня. В его глазах метались тени – недоверие, надежда, удивление.

– Селихов… – начал он.

– Я не укоряю вас, – перебил я. – Я говорю как есть. Вы офицер. Вы отвечаете за людей. В ваших руках их жизни. И только вы можете подготовить себя к тому, чтобы вынести эту ношу.

Он молчал. Казалось, не мог подобрать слов, которыми бы мог продолжить этот разговор.

– А Стоун… – вместо этого сказал он тихо. – Мы его потеряли.

– Не вы, – ответил я. – Мы. Все вместе.

БТР тряхнуло на ухабе. Изнутри донёсся сдавленный крик – то ли кто-то из раненых очнулся, то ли Пересвету стало хуже. Чеботарев дёрнулся, но остался сидеть.

– Я напишу рапорт, – сказал он. – Как все было. И про тебя… про то, что ты остался прикрывать. Про то, что без тебя мы бы все там легли.

– Пишите, – сказал я. – Не пишите. Мне всё равно. Дело не в рапортах.

Чеботарев поник. Будто бы задумался. Немного погодя он ответил:

– Наверное… Наверное ты прав. Дело не в рапортах.

Я не ответил ему. Просто смотрел на небо. На звёзды, которым не было никакого дела до нас, до нашей войны, до наших потерь. И близких.

– Селихов? – вдруг спросил начальник заставы.

– Ммм?

– Я слышал кое-что о тебе, – сказал Чеботарев. – Читал личное дело. Когда ты появился на заставе, перечитал снова. Внимательнее.

– И?

– Как ты… Как ты умудрился в таком возрасте все это вынести?

– Что вынести?

– Все, – Чеботарев отвел взгляд, – все, что с тобой случилось. Шамабад, операцию «Каскад». Айвадж, Хумри, Хазар-Мерд. Везде ты был, везде участвовал в боевых действиях и отличился. Как у тебя это выходит?

– Вынести? – Я хмыкнул, немного погодя. – Нет, товарищ старший лейтенант. Я все еще это «несу». Каждый день.

Чеботарев не ответил. Только прикрыл глаза. Рука его сжалась в кулак. Сигарета погасла, придавленная пальцами, но он не заметил.

Мы сидели и молчали. БТР урчал, перемалывал метр за метром, вёз нас к заставе. К живым и к мёртвым. К тем, кто ждал, и к тем, кто уже не дождётся.

Где-то там, в темноте, за холмами, уходили со своим пленным Стоуном те наемники. А здесь, на крыше бронированной коробки, ехали мы – те, кто выжил.

Утро на заставе встретило меня запахом солярки, остывшей золы и той особой, ни с чем не сравнимой вонью душевной горечи, что всегда стоит после боя, когда приходит время считать потери.

Я вышел из каптёрки и зажмурился от солнца. Оно уже поднялось над горами, жёсткое, беспощадное, нагревающее афганское небо до состояния раскалённого добела металла. Свет резанул по глазам так.

На спланированной, подсыпанной гравием площадке, выполнявшей роль плаца, было пусто. Большая часть бойцов еще в нарядах. Свободные спят после ночи. Только часовой заставы маячил у КПП да двое бойцов, что тащили куда-то какие-то ящики с припасами.

После ночного боя у заставы полно дел: поисковые группы, наряды, чтобы встретить эвакуаторов из сороковой армии, которые помогут переправить подбитые машины для ремонта. Но на самой заставе атмосфера казалась такой, будто от ночного боя не осталось и следа, будто и не было ничего. Только пыль, только жара, только обычная рутина заставы.

Я пошёл к санчасти.

Васек, наш фельдшер, встретил меня с заспанным лицом и красными глазами. Ночь у него выдалась та ещё.

– Товарищ прапорщик, – кивнул он, отрываясь от каких-то бумаг. – Фокса и Ветра перевязал. Громилу тоже. Тяжелых, – он замялся, – тяжелых еле откачали. Но жить будет. На вертушку отправил.

– Тихий где?

Васек помрачнел. Кивнул куда-то в сторону.

– У меня в землянке. Скоро борт прилетит, заберут.

Я вышел. Идти туда не стал.

Вместо этого достал из нагрудного кармана сложенный листок. Письмо брату. Написал ещё ночью, как только прибыли на заставу и закончили неотложные дела. Написал коротко, сухо, без лишних слов: «Саша, как ты? Два месяца молчишь, мать волнуется. Ответь срочно. Я жив, здоров, служу. Береги себя».

Прочитал ещё раз. Добавить было нечего.

Я сунул письмо обратно в карман и направился к узлу связи.

Землянка связистов стояла в дальнем конце заставы, прикрытая от солнца маскировочной сетью. Вход – низкий, обшитый досками, сбитыми со старых ящиков. Ступеньки вниз, в полумрак, пропахший жженым припоем, казённым табаком и разогретой ламповой аппаратурой.

Я спустился, пригнув голову в низком проёме.

Внутри было тесно. Вдоль стен – стойки с рациями, пульты, какие-то ящики с деталями. Заставка аппаратура связи на большом, сваренном из того, что придется, массивном столе. Рядок аккумуляторов у стены. В углу – топчан, застеленный солдатским одеялом. На рабочем столе – помятая кружка, раскрытая банка тушёнки, россыпь хлебных крошек.

Рядовой Каширин сидел за столом, уткнувшись носом в разобранную рацию. Над его головой тонкой струйкой вился дымок. Плечи рядового были напряжены. Он что-то паял.

Услышав шаги, он дёрнулся, поднял голову, и я увидел круглые навыкате глаза, увеличенные толстыми линзами очков. Волосы на голове рядового торчали в разные стороны, будто он только что встал и забыл причесаться. Щуплый, вертлявый, с вечно суетливыми руками.

– Ой! – воскликнул он, вскакивая и едва не опрокинув кружку. – Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик, здравствуйте! А я слышал, что там такое было нынче ночью было! По рации же всё слышно! Кошмар! Какой кошмар!

Он забегал глазами по сторонам, будто искал, на что бы ещё обратить моё внимание.

– Вы как? Целы? А Фокс? А Тихий? Ой, Тихого жалко… Такой молодой, такой… А Громилу, говорят, крепко ранило, но Васек сказал, выживет, да? Выживет?

– Юра, – перебил я. – Почта когда будет?

Он замер на полуслове. Очки его блеснули.

– Почта? А, почта! – Он закивал, заулыбался. – Так сегодня к вечеру должна прийти, товарищ прапорщик! Или если вертушка с ранеными обратно пойдёт, она, бывает почту забирает и привозит, если к ней наряд приписывают. А вы письмо хотите отправить?

– Да.

– Я могу, могу передать! – засуетился он, хватая со стола какой-то огрызок карандаша. – Я сейчас запишу, только давайте… Ой, а где бумага? Бумага, бумага…

Он заметался по землянке, открывая ящики, заглядывая под стол. Я протянул ему конверт.

– Вот. Отправишь.

Каширин взял конверт, повертел в руках. Прочитал адрес, и глаза его за стёклами очков округлились ещё больше.

– Ой! – выдохнул он. – Это брату? В ВДВ? А у вас брат в ВДВ, товарищ прапорщик? Здорово! А я вот один у мамки, представляете? Один! Мамка пишет, всё жениться велит, а где тут жениться, в Афгане-то? Разве что на вот этой вот рации, ха-ха-ха!

Он засмеялся – тонко, нервно, будто курица закудахтала. Потом резко оборвал смех, посмотрел на конверт, на меня.

– Ну ничего, ничего, – затараторил он снова. – Я передам, товарищ прапорщик, обязательно передам! Не сомневайтесь! Как вертушка прилетит, так сразу и передам! Или если погранпочта своим ходом прикатит! Первым делом передам! Честное слово!

– Хорошо. Бывай, Юра, – сказал я. Развернулся и вышел.

Солнце ударило в лицо. Я снова прищурился, постоял секунду, глядя на горы. Мысли о брате не отпускали. Потом потопал обратно, к своей каптерке.