Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

* * *

Дверь за прапорщиком закрылась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.

Каширин постоял секунду, глядя на конверт в своих руках. Потом медленно, очень медленно, опустился на табурет.

Суетливость исчезла. Будто выключили рубильник.

Лицо его стало спокойным, собранным. Глаза за толстыми стёклами смотрели теперь не навыкате, а пристально, цепко, будто ощупывая каждый сантиметр конверта.

Он повертел письмо в пальцах. Прочитал адрес ещё раз. Вслух, одними губами, беззвучно:

– Селихову П. С. В/ч 55586…

Помолчал.

Потом полез во внутренний карман кителя, достал маленький, потрёпанный блокнотик. Быстро, деловито, без всякой суеты переписал адрес на чистую страницу. Аккуратным, мелким почерком, каким пишут люди, привыкшие к точности.

Спрятал блокнот обратно. Снова посмотрел на конверт.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то – не сожаление, нет. Скорее усталое понимание. Тень, скользнувшая по лицу и исчезнувшая так же быстро, как появилась.

Потом он надел маску обратно.

Плечи ссутулились, голова дёрнулась, руки снова засуетились. Он вскочил, подбежал к столу с аппаратурой, начал перекладывать бумажки, бормоча под нос:

– Так, так… Почта, почта… Вертушка к вечеру… Надо не забыть, не забыть…

Язык его снова заработал, выбрасывая слова быстрыми, бессмысленными очередями. Но глаза за очками – глаза смотрели в одну точку, и взгляд их был холоден и спокоен.

* * *

Я шёл через плац, когда увидел их.

У КПП, перегородив выезд, стоял пыльный УАЗ. Рядом курили трое. Форма общевойсковая, без значков различия. Один из них был мужчиной лет сорока, с цепким, спокойным взглядом, какой бывает у людей, привыкших задавать вопросы и получать на них ответы.

Это приехали особисты. Быстро они. Едва дело за полдень перемахнуло.

Я остановился. Посмотрел, как к ним подходят Чеботарев и Коршунов с замбоем Зайцевым, как приглашают вновь прибывших в штабную землянку.

Скоро уже особисты станут приглашать всех, кто участвовал в ночном бою. Рано или поздно пригласят и меня.

Я повернулся и пошёл к себе. В каптёрку.

Лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я сидел за столом и крутил в пальцах конверт. Тот самый. Письмо брату.

Каширин сказал, что почта будет к вечеру. Но вертушка с ранеными ушла час назад. Почтового наряда на вертолете не было. Да и на колесах он к нам так и не доехал. Значит, сегодня уже не отправят. Может получиться завтра. Может, послезавтра. А может и через неделю.

А ответ придёт через месяц, если вообще придёт.

Я смотрел на адрес, написанный своим почерком, и думал о том, что Стоун мог соврать. Мог специально сказать про брата, чтобы заставить меня искать встречи с ним, чтобы…

Вдруг зазвучали шаги.

Я поднял голову.

Тяжёлые, неторопливые. Кто-то шёл к каптёрке. Не к дежурному, не в штаб – именно сюда.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял Горохов.

Он не поздоровался. Мрачный, как туча, молча переступил порог, закрыл за собой дверь. Под моим холодным взглядом он прошёл внутрь, сел на табурет, перед моим столом. Прямо напротив меня.

А потом уставился на меня своими небольшими, но тяжелыми, словно бы отлитыми из свинца глазами.

Глава 9

Лампа коптила.

Жёлтое, неровное пламя лизало край фитиля, вздрагивало от каждого сквозняка. Тени от него плясали по стенам каптёрки – по ящикам с сухпайками, по полкам с бушлатами, по моему грубо сколоченному столу.

Я молчал.

Горохов тоже всё еще не проронил ни слова. Просто пялился на меня, ровно так, как смотрит змея на свою добычу.

Но я, привычным делом, не отводил взгляда.

Вдруг Горохов достал папиросу. Не спрашивая разрешения, прикурил прямо от лампы, наклонившись так, что на секунду лицо его оказалось совсем близко. Затянулся. Выдохнул – дым пополз к потолку, закручиваясь в сизые кольца.

Я ждал.

Он заговорил не сразу. Сначала докурил папиросу до половины, придавил окурок о край стола, бросил на пол, притоптал сапогом. Потом поднял голову.

– Ты зачем моих пацанов взял, прапор? – спросил он глухо, будто из бочки.

Я смотрел ему в глаза. Спокойно, холодно.

– А они что, присягу лично тебе давали? За тебя кровь проливают?

Горохов скривил губы.

– А спросить? Ко мне прийти, по-людски: «Димон, дай людей»? Или ты думал, раз ты прапор, а я только старший сержант, так тебе всё можно?

– Я повторяю свой вопрос, – невозмутимо сказал я. – Они тебе лично присягу давали?

– Я из них людей сделал. Настоящих бойцов, – зло поморщился Горохов. – И никому не позволю…

– Я знал много хороших солдат, – перебил я Горохова. – Со многими служил. Со многими дружил. И что-то не припомню я, чтобы рядом с ними где-то был старший сержант Горохов, который «из них людей сделал».

Он не ответил. Но вдруг отвел взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на стену. Руки его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я видел, как побелели костяшки.

– Ты считаешь себя особенным, так? – проговорил я. – Считаешь, что без тебя тут всё рухнет?

Горохов промолчал, но зыркнул на меня. Зыркнул зло, с настоящей ненавистью.

– Я бы мог отчитать тебя и выгнать нафиг из каптёрки, – продолжал я. – Я в своём праве. Я старший по званию. Я командир.

– Ну так попробуй. Выгони, – пробурчал Горохов.

– Я бы мог поговорить с тобой на твоём языке, Дима, – спокойно проговорил я, проигнорировав его слова. – Вышвырнуть тебя отсюда силой. Да так, что летел бы ты дальше, чем видел.

Горохов набычился, привстал, но почти сразу сел. Лицо его сделалось хищным, суровым. Плечи напряглись, давая понять, что он готов к борьбе.

– Но я этого не сделаю, – покачал я головой. – Знаешь, почему?

– Мне плевать.

– Потому что из тебя всё еще можно сделать что-то толковое, Дима, – сказал я. – Но только при одном условии.

– Чего? – Горохов глянул на меня исподлобья.

– При условии, что ты не убийца, Дима.

Горохов опешил. Его глаза округлились. Широкое, округлое лицо на мгновение вытянулось.

– Да кто ты такой, чтобы припоминать мне того прапора? – проговорил он негромко, и даже как-то удивлённо. Так, словно бы его оскорбили до глубины души. – Кто ты такой? Ты… Ты Тихого угробил… Что ты, что офицеры. Вы все одним миром мазаны. Только и умеете, что людей гробить. Приказом, бумажкой, глупостью своей. А ты мне за Пожидаева?

– Заткни хайло, – похолодел я тоном.

На миг мне показалось, что Горохов на одно единственное мгновение испугался моего голоса. Он едва заметно отклонил корпус чуть назад, приподнял брови, но почти сразу взял себя в руки.

– Что? Правда глаза колет? – зло сказал он. – Если б не ты…

– Закрой хайло, – повторил я уже спокойнее. – Тихий, не смотри что молодой, а умней тебя. Он знал, за что воюет. Ты – не знаешь. Он знал, на что идёт, и шёл без страха. Потому что было надо. А ты – играешь в местного королька, Дима. Играешь, потому что боишься того, чего не боялся Тихий. А значит, не имеешь права попрекать его смертью меня или кого бы то ни было ещё. Понял?

Слова вырвались сами. Не как укор – как констатация. Я не хотел его задеть, просто сказал то, что думал.

Он вздрогнул.

Будто я ударил его. Будто ножом полоснул. Лицо его перекосилось, кулаки сжались ещё сильнее, и он подался вперёд, нависая над столом. Глаза его налились злым, горячим блеском.

– Не смей, – выдохнул он. Голос его стал тихим, но в этой тишине звенела сталь. – Не смей мне про Тихого. Это ты его взял. Ты привёл его туда. Ты не вернул.

Я смотрел на него в упор. Не отводил взгляд.

– Понял? – повторил я холодней и вкрадчивей.

Он вскочил.

Резко, будто пружина разжалась. Табурет с грохотом опрокинулся, ударился о стену. Горохов стоял надо мной, тяжёлый, злой, сжимая кулаки. Дышал тяжело, ноздри его раздулись. Я видел, как ходит ходуном его кадык, как вздуваются жилы на шее.

Я не шелохнулся. Сидел, смотрел на него снизу вверх. Ждал.

Он замахнулся.

Я даже не моргнул. Смотрел прямо в его глаза, тёмные, злые, и по-прежнему ждал.

Кулак замер в воздухе. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то – не страх, нет. Скорее растерянность. Будто он сам не знал, что делать дальше.

– Бей, – сказал я тихо. – Легче станет?

Рука его дрогнула. Опустилась.

Он отшатнулся, будто я ударил его первым. Сделал шаг назад, ещё один. Упёрся спиной в дверь. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. Взгляд его метался – по стенам, по ящикам, по столу, по лампе, – и ни на чём не мог остановиться.

– Пожидаев… – вдруг выдохнул он, словно не зная, чем меня можно задеть за живое. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. – Пожидаев тоже думал, что лучше знает. Тоже лез, куда не просили. И что? Один в горах…

Он осекся. Замолчал так резко, будто язык проглотил. Лицо его дёрнулось – я видел, как он стиснул зубы, как заходили желваки под скулами.

Боль. Настоящая, живая боль мелькнула в его глазах и спряталась, ушла глубоко внутрь, в ту самую темноту, куда он прятал всё, что не хотел показывать.

Я смотрел на него и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что любые слова сейчас были лишними.

Он стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел куда-то в пол. Руки его, только что сжатые в кулаки, безвольно висели вдоль тела. Весь он вдруг стал меньше, будто сдулся, будто из него вышел весь воздух.

– Я не Пожидаев, – сказал я негромко.

Он поднял голову. В глазах его – я увидел пустоту и усталость. Они были так глубоки, что дна не видно.

– Все вы одинаковые, – ответил он тихо. – Пока вас на излом не возьмут – не поймёте.

Он отвернулся. Рванул дверь, не глядя, и вышел в ночь.

Дверь захлопнулась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.

Я остался один.

Лампа всё так же коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Генератор гудел за стеной – ровно, монотонно. Где-то далеко перекликались часовые.

Я посмотрел на конверт. На письмо брату, которое так и не ушло. Край его был помят, на сгибах проступили белые полоски.

Я положил конверт на стол. Прижал ладонью. Потом убрал в нагрудный карман.

Завтра будет новый день.

* * *

Горохов, злой, буквально-таки разъяренный, застыл перед входом в землянку своего отделения. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы взять себя в руки.

Слова этого прапора Селихова не шли у него из головы. Ему казалось, что Селихов несёт какой-то бред. Что он сам не знает, что говорит. Ведь всё же просто, ведь так? Селихов взял Тихого без его, Горохова, разрешения. Взял, и тот погиб. Ведь очевидно, кто в этом виноват! Селихов же!

Но в глазах прапорщика вины он не увидел. Увидел нечто другое. Нечто странное – уважение? Уважение к смерти Тихого? К его поступку? Но и это показалось Горохову бредом. Тихий погиб, и больше ничего. Его просто нет. Нет среди живых. Нет среди «своих». И точка.

И всё же что-то глубоко в душе Горохова шевельнулось от слов прапорщика. Что-то, что заставило Горохова вновь, как тогда, в день, когда погиб Пожидаев, почувствовать себя виноватым. Почувствовать неправым.

Горохов был солдат. Мысли его были просты, логика прямой и сугубо практичной. И объяснить самому себе, почему же он чувствует вину, Горохов не мог. И потому это странное, инородное чувство быстро сменилось другим, привычным. Оно сменилось яростью. Холодной, расчётливой. Такой, с которой бьют врагов. Бьют душманов.

Горохов выдохнул. Потом вошёл в землянку и сразу почувствовал ещё кое-что привычное – запах. Запах своих. Запах пота, портянок, оружейной смазки и табака – всё вместе, замешанное на сырости земляных стен и копоти лампы. Родной запах. Здесь он был хозяином. Здесь всё было по его правилам.

Он закрыл за собой дверь, привалился спиной к косяку. Обвёл взглядом отделение.

Фокс сидел на нарах, прислонившись спиной к стене. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё. Лицо его было каменное, только изредка желваки ходили под скулами.

Рядом, чуть поодаль, устроился Громила. Здоровяк сгорбился, будто на плечи мешок с песком положили. Смотрел в пол. Рука его висела на перевязи, но он её не берёг – она просто лежала как есть, тяжело, неловко. Так, будто ему было плевать на свою рану.

Штык и Кочубей сидели за столом. Штык – коренастый, с грубым лицом и короткими пальцами, похожими на обрубки. Кочубей – молчаливый, узкоглазый, с вечно прищуренным взглядом. В углу, на ящике из-под патронов, пристроились ещё двое – Клещ, мелкий, шустрый, с бегающими глазками, и Мулла, круглолицый, с редкой бородёнкой, которую он отращивал уже полгода, и все над ним смеялись. Седьмой из них – Пихта, длинный, тощий, вечно молчащий, сидел на нарах в глубине, поджав ноги, и делал вид, что чистит автомат.

Семь человек. Его отделение. Его семья. Которую этот прапор начал раскалывать.

Горохов молча прошёл к столу, отодвинул Штыка плечом, сел на освободившееся место. Штык не обиделся – привык. Пододвинулся ближе к Кочубею.

Тишина висела в землянке густая, как смола. Только лампа потрескивала да где-то за стенами всё ещё гудел вдали генератор.

Горохов достал папиросу. Прикурил от спички – наклонился, затянулся. Выдохнул дым в потолок.

– Ну? – сказал он. – Чего молчим?

– Я спросить хотел, Битый, – спросил было Мулла, назвав Горохова его позывным, который, как правило, осмеливались использовать только в первом стрелковом, – а как быть с местом Тихого? Мы тут с мужиками подумали, пускай его койка за ним останется, а? Ну, мужики?

Остальные, кроме Фокса и Громилы, заговорили, закивали, мол, они за. Нужно о молодом в их отделении какую-то память оставить.

Горохов не ответил. Он лишь смотрел в стену перед собой, и, казалось бы, даже не слышал своих людей.

– Значит, так, – заговорил он вместо ответа. Заговорил негромко, но строго, по-командирски. – Вы двое, – кивнул на Фокса и Громилу, – пошли за прапором без моего приказа. Вы знали, что я не велел с ним якшаться. Знали – и пошли. Тихий погиб. И вы в этом виноваты не меньше, чем сам Селихов.

Все гороховцы тут же затихли. Штык и Кочубей изумлённо переглянулись.

Фокс как-то странно дёрнулся. Поднял голову.

– Димон, – голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. – Если бы не Селихов, мы бы там все легли. И я, и Тихий, и Громила. Он меня из-под камней вытащил. Под пули лез, чтоб мы на той дороге не остались. А ты…

– А я, – перебил Горохов, и голос его стал тихим, вкрадчивым, – а я тут порядок держу, который вы решили поломать. Забыли, кто вас учил? Кто из вас людей делал?

Фокс молчал. Громила молчал тоже. Он весь сжался и, казалось, сделался меньше, чем был на самом деле.

Горохов докурил, придавил окурок о край стола, щелчком отправил в угол.

– Штык, – позвал он.

Коренастый поднялся.

– Достань шланг.

Все затихли.

– Битый, ты чего? – хмыкнул Клещ, изображая растерянную улыбку. – Среди нас черпаков нету, чтоб вот так…

Горохов не ответил. Лишь смахнул с лица Клеща улыбочку собственным тяжёлым взглядом. Им же поторопил и Штыка.

Штык помедлил ещё секунду. Потом подошёл к своим нарам, опустился, порылся там немного. Извлёк на свет свёрток – тряпка, промасленная, тёмная. Развернул.

В тряпке лежал кусок чёрного жёсткого шланга. Длиной сантиметров шестьдесят, не больше. Один конец был плотно обмотан синей изолентой, слоёв в десять, – получалась рукоятка, удобная, чтобы держать. Шланг был старым и почти не гнулся – бить таким было больно. Очень больно. А ещё он почти не оставляет следов через одежду. Почти.

Горохов взял шланг в руку. Взвесил. Кивнул.

– На колени, – сказал он. – Оба. Лицом к стене. Руки на стену.

Громила поднялся не сразу. Некоторое время заглядывал в лица остальных, словно бы ища там поддержки. Бойцы лишь опасливо, как-то запуганно отворачивались.

Тогда он встал. Тяжело, медленно, держась за перевязанное плечо. Подошёл к стене, опустился на колени. Упёрся ладонью здоровой руки в доски, наклонил голову.

Фокс не двигался.

Горохов посмотрел на него. Смотрел долго, вкрадчиво. Потом перевёл взгляд на остальных.

– Клещ. Мулла. Помогите товарищу вспомнить, что такое дисциплина.

Клещ вскочил сразу – мелкий, шустрый, глаза его забегали. Он подскочил к Фоксу, схватил за здоровое плечо. Мулла поднялся нехотя, помялся, но подошёл. Вдвоём они подняли сопротивлявшегося, негромко ругавшегося Фокса с нар, потащили к стене. Фокс рванулся, но Клещ ловко заломил ему руку за спину, и снайпер зашипел от боли – плечо-то раненое.

– Суки… – выдохнул он сквозь зубы.

Его поставили на колени. Клещ надавил на затылок, пригибая лицом к стене. Фокс упёрся лбом в доски, замер. Только спина его ходила ходуном.

Горохов подошёл к Громиле. Встал за его спиной.

– Ты, Хворин, конечно, молодец. Молчал. Ничего прапору не сказал. Пошёл, как баран, у него на поводу. Значит, и отвечать будешь.

Он отошёл в центр землянки. Поднял шланг.

– Кто первый?

Ответом ему стало молчание.

Горохов обвёл взглядом отделение. Задержался на Клеще.

– Давай ты. Ты у нас шустрый.

Клещ вздрогнул, но спорить не посмел. Подошёл, взял шланг. Покрутил в руках, будто примеряясь. Подошёл к Фоксу.

– Ты это… не серчай, брат, – бормотнул он. – Сам понимаешь, порядок…

– Бей давай, – бросил Горохов.

Клещ замахнулся. Ударил – вяло, неумело, шланг скользнул по спине Фокса, не причинив особой боли.

Горохов шагнул к нему, вырвал шланг.

– Что, мать твою, ты делаешь? – голос его стал ледяным. – Я сказал – бить. А ты как баба… Бей как следует! Чтобы он запомнил.

Клещ побелел. Снова взял шланг. Подошёл. Замахнулся сильнее.

Удар пришёлся по спине, ниже лопаток. Фокс вздрогнул, но смолчал.

Клещ было замахнулся снова, но не ударил.

– Хватит, – остановил его Горохов. – Теперь ты, Мулла.

Мулла подошёл нехотя, взял шланг. Ударил тоже несильно, больше для вида. Горохов наорал и на него. Заставил ударить снова, но уже как следует. Мулла ударил ещё раз и быстро отдал шланг Штыку.

Штык подошёл к Громиле. Посмотрел на его широкую спину, на перевязанную руку. Помедлил.

– Димон, он же раненый, – сказал Штык негромко.

– Тем более, – ответил Горохов. – Чтоб запомнил. Бей.

Штык вздохнул. Ударил. Громила дёрнулся всем телом, глухо, по-медвежьи застонал, но не вскрикнул. Лицо Штыка оставалось каменным, но в глазах мелькало что-то – то ли жалость, то ли понимание, что по-другому нельзя. Что Горохов не простит, если не дожмут.

Пихта, когда дошла очередь до него, подходил словно на эшафот. Длинный, тощий, вечно молчащий, он взял шланг дрожащими руками. Ударил Фокса. Косо, неуклюже, но сил в его длинных руках было достаточно, и удар получился тяжёлым. Фокс вздрогнул, но молчал. Только зубы сжимал так, что желваки ходили ходуном.

Кочубей подошёл последним из бойцов. Молча взял шланг. Подошёл к Громиле. Ударил коротко, резко, профессионально – сразу видно, умеет. Громила дёрнулся, уткнулся лбом в стену, замер. Тогда Кочубей передал шланг Горохову.

Горохов стоял в центре землянки, сжимая чёрный, тяжёлый шланг в руке. Смотрел на них обоих. На Фокса – тот упёрся лбом в доски, руки дрожали, но держался. На Громилу – здоровяк сгорбился, шумно дышал, вздрагивал всем телом.

Он подошёл к Фоксу.

– За неподчинение, – сказал он негромко.

Первый удар. Шланг описал дугу и со свистом врезался в спину. Фокс всхлипнул, вцепился пальцами в стену, но смолчал.

Горохов отступил от снайпера. Прицелился к Громиле.

– За Тихого, – второй удар. – За то, что забыл, кто тебя учил.

Горохов бил коротко, резко, с оттяжкой. Каждый удар отдавался в руке, в плече, в самом нутре. Он чувствовал, как под шлангом вздрагивает человеческое тело, слышал, как сдавленно они дышат, ожидая удара. Внутри у Горохова что-то поднималось – не злость даже, а тёмное, липкое, давнее. То, что сидело в нём ещё с той поры, когда он сам стоял на коленях перед такими же, как он сейчас.

«Не жалей, – приказал он себе. – Они должны понять. Должны запомнить».

Он остановился. Отбросил шланг в угол так, словно бы тот превратился в огромную, омерзительную змею.

– Всё, – сказал он. – Встали оба.

Фокс не сразу смог подняться. Оперся рукой о стену, попытался встать – ноги не слушались. Клещ дёрнулся было помочь, но Горохов остановил его взглядом. Фокс поднялся сам. Медленно, тяжело, опираясь на стену. Лицо его было белым, на лбу выступила испарина. Он стоял, покачиваясь, и смотрел в пол.

Громила поднялся легче – здоровый мужик, организм хорошо держал удары. Но и он дышал тяжело, и в глазах его было что-то такое… не то чтобы страх, нет. Вина. Вина за то, что увидел в Селихове нечто такое, чего видеть не должен был. Увидел в нём командира.

– Чтоб я больше не слышал про этого прапора, – сказал Горохов, обводя взглядом отделение. – Он нам не товарищ. Он чужой. И если кто-то из вас ещё раз пойдёт с ним… – он не договорил. Кивнул на шланг в углу. – В следующий раз бить буду дольше.

В душной землянке стояла тишина. Слышно было только дыхание Фокса и Громилы.

И вдруг Фокс поднял голову. Посмотрел прямо на Горохова. Взгляд его был пустым, тяжёлым, как свинец. И в этой пустоте Горохов увидел то, чего не ожидал, – спокойствие. Странное, ледяное спокойствие человека, который всё для себя решил.

– Ты не прав, Димон, – сказал Фокс тихо, но отчётливо. – Селихов не враг. И своих он защищает, а не бьёт. За меня он жизнь готов был отдать. Там, на тропе.

Горохов замер.

– Тебе мало, Фокс? – спросил он, чувствуя, как внутри всё закипает. – Плохо я тебе объяснил? Да?

– Он не враг, Дима, – покачал головой Фокс. – Не враг нам.

– Не враг, значит, – Горохов медленно пошёл на Фокса, на ходу взял из-под ног табурет. – Помереть он был за тебя готов, так?

Фокс смотрел на Горохова без страха. Выпрямился, приподнял подбородок.

– Очнись, Дима, – сказал он спокойно, тихо. – Очнись. Посмотри на себя…

– Закрой пасть…

– Димон… Ну ты чего? – спросил Штык. – Дима…

– Дима, да кончай. Хватит уже, – несмело отозвался Мулла.

– И ты, поди, за него теперь помереть готов? – зашипел Горохов, не слушая своих людей. – Готов или нет? Отвечай!

– А что… – Фокс сглотнул, опустив взгляд. – А что, если и да. Убьёшь меня? Убьёшь меня за это?