Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Утро на заставе встретило меня привычным набором звуков и запахов. Где-то на КПП перекликались часовой с дежурным. Замкомвзвода Зайцев покрикивал на свободных бойцов на плацу, проводил с ними утреннюю физподготовку. Откуда-то несло соляркой.

Я вышел из каптёрки, застегнул воротник. Солнце уже оторвалось от горизонта и теперь висело над горами. Силы своей оно ещё не набрало и казалось каким-то злым и холодным. Свет резанул по глазам так, что пришлось сощуриться. Воздух ещё не успел раскалиться, всё ещё было прохладно.

Нужно было зайти в столовую, проверить, как там служба идёт. Завтрак скоро. После ночного боя у поваров дел прибавилось: кормить тех, кто не в наряде, приходилось в разные смены. Я пошёл по бровке плаца, чтоб не мешаться Зайцеву и остальным пограничникам.

Под навесом у заглушенного генератора сидели люди. Я заметил их не сразу – тень падала густая, и только сизые струйки дыма выдавали их присутствие. Там, на перевёрнутых ящиках и старых покрышках, устроились бойцы. Те, у кого сегодня был внеочередной выходной после ранений.

Громила сидел на ящике, положив перевязанную руку на колено. Рядом с ним – не гороховские, простые бойцы, Мельник и Сыч, оба легкораненые после боя, но Чеботарёв освободил их от службы как минимум на сегодня. Они курили, переговаривались вполголоса. Чуть поодаль, под навесом, нахохлившись, словно воробей на морозе, сидел Фокс.

Я окинул их мимолётным взглядом, спеша по своим делам. И прошёл бы мимо, как вдруг Фокса резко повело. Он дёрнулся, схватился за живот, и его вывернуло прямо под ноги, в пыль. Вывернуло с хрипом, с натугой, будто из него душу вытряхивали. Громила повернул голову, крякнул, но ничего не сказал. Только протянул руку, похлопал Фокса по спине. Фокс отмахнулся, утёр рот рукавом и замер, тяжело дыша. Остальные бойцы молчали. Косились на Фокса со смесью отвращения и понимания.

Я остановился. А потом направился к навесу.

Громила увидел меня первым. Дёрнулся, будто его током ударило, и вскочил. За ним, мгновенно забыв про свои сигареты, поднялись Мельник и Сыч. Вскочили и вытянулись по стойке смирно, как на плацу. Громила, несмотря на раненую руку, стоял ровно, только желваки на скулах его странно заиграли.

Фокс поднимался последним. Он опёрся рукой о ящик, попытался встать резво, но его ноги не слушались – его качнуло, и он едва устоял. Лицо его было бледным, на лбу выступила испарина.

Я подошёл ближе. Встал напротив.

– Здравия желаю, – вразнобой зазвучали несколько осипшие после недавнего сна голоса бойцов.

Я поздоровался в ответ.

– Лисов, – кивнул я на Фокса, – нездоровится?

Голос мой прозвучал ровно, без нажима. Я и так понял, что с ним. Пусть ни на лице снайпера, ни на голове не было следов побоев, взгляд солдата говорил сам за себя. Мда… Горохов… Что-то ты заигрался в «вождя индейцев». И всё же я понимал, что сейчас, когда особисты здесь, на заставе, поднимать бучу нельзя. Решить вопрос нужно быстро и тихо.

Фокс сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он попытался изобразить бравый вид, даже плечи расправил, но вышло жалко.

– Всё в порядке, товарищ прапорщик, – просипел он. – Ночью, видать, чего-то не то съел. Видать, тушёнка не очень оказалась… – он покосился на Сыча. – Сыч вон тоже морщился. Я уже активированного угля полпачки сожрал. Скоро отпустит.

Сыч, поняв намёк, закивал:

– Ага, точно, товарищ прапорщик. Жирная попалась, аж мутит.

Я посмотрел на Фокса. На его серое лицо. На то, как мелко дрожат пальцы, сжимающие край кителя. На то, как он старается стоять прямо, но тело его не слушается, и его едва заметно покачивает.

– Свободен от нарядов? – спросил я.

– Так точно, – Фокс кивнул. – Товарищ старший лейтенант всем, кого в бою зацепило, выходной внеочередной дал.

– Голова болит?

Фокс нахмурился. Спрятал взгляд.

– Никак нет. Слабость немного и всё.

«Врёт», – подумал я.

– А ну, глянь на меня.

– Это ещё зачем, товарищ прапорщик?

Я заметил, как Громила как-то виновато отвёл глаза. Принялся переминаться с ноги на ногу.

– Давай. Это приказ.

Фокс как-то нехотя уставился на меня. Я заметил, что один зрачок снайпера немного больше другого. У Фокса было лёгкое сотрясение мозга.

– Значит, так, – начал я, когда Фокс снова опустил взгляд. – Шагом марш к фельдшеру. Немедленно. Чтоб через десять минут доложил, что был у него.

Фокс удивлённо приподнял брови. Потом переглянулся с Громилой. Даже открыл рот, чтобы возразить. Я видел это по тому, как дёрнулись его губы, как набрал он воздух в грудь. Но под моим суровым взглядом он сник.

– Так точно… – выдохнул он. Помялся секунду, потом, собрав остатки достоинства, добавил: – Разрешите идти?

– Иди.

Фокс сделал шаг. Потом другой. Пошёл неровно, слегка пошатываясь, но спину держал прямо. Упрямый мужик. До последнего будет доказывать, что он в норме.

Я проводил его взглядом. Потом посмотрел на остальных.

Громила, Мельник и Сыч стояли всё так же по стойке смирно. Громила смотрел куда-то в сторону, в землю. Мельник переминался с ноги на ногу. Сыч старательно разглядывал облака.

Я молча кивнул им – вольно, мол, сидите. И пошёл дальше, к столовой.

* * *

Когда Фокс вернулся от Васи-фельдшера, у генератора курил только Громила. Остальные разошлись.

Фокс медленно, без слов опустился на ящик, но на другой, подальше от своего, оставшегося на земле ужина.

– Закуришь? – предложил ему Громила.

– Не. От курева мутит.

Они сидели молча. Смотрели, как пограничники строятся на завтрак.

– Ну жрать-то хоть пойдём?

– Пойдём, – выдохнул Фокс. – Минуту, и пойдём.

– Селихов догадался, – не спросил, а констатировал Громила, сжимая и разжимая пальцы раненой руки. – Умный мужик. Не обдуришь его.

– Догадался, – кивнул Фокс.

– Если начальнику расскажет, тот всё равно ничего не сделает. Не докажет, – сказал Громила, и непонятно было: произнёс ли он это с сожалением или же, напротив, радуется такому факту. Голос его был монотонным, негромким. Усталым.

– Не расскажет, – буркнул снайпер.

– Думаешь? – неуверенно спросил Громила.

– Знаю. По Селихову сразу видать. Порядочный мужик. Соображает, что если закрутится из-за того, что ночью было, всем херово будет. Это только у Горохова дури хватает нас бить, пока особисты рядом крутятся.

Громила ему не ответил. Зато снова заговорил Фокс:

– Спасибо, – тихо сказал он.

Громила удивлённо уставился на снайпера.

– Это ещё за что?

– За то, что смог Горохова остановить. Если б не ты, он бы меня не шлангом через тряпку по голове отделал, а табуретом. Может быть, и убил бы.

Громила молчал долго. Потом наконец сказал:

– Кажется мне, что мы теперь в первом стрелковом не свои, Тёма. Ой не свои. Не доверяет нам больше Димон.

– Не свои, – ответил Фокс, уставившись куда-то вдаль, на горы. – Но знаешь что я тебе скажу, брат? Свои своих не бьют. Свои своих, наоборот, в обиду не дают.

– Как Селихов? – помедлив немного, сказал Громила.

– Как Селихов, – тихо ответил Фокс.

* * *

Землянка фельдшера стояла не слишком далеко от КПП, у площадки, где покоился не загнанный в капонир БТР.

Примерно через час после завтрака я решил зайти к фельдшеру.

Я толкнул кривенькую дверь. В лицо ударил спёртый, нагретый воздух.

Внутри землянки пахло йодом, спиртом и ещё чем-то кислым – то ли лекарства, то ли от земляной сырости.

– … ты мне главное скажи, – бубнил фельдшер Васька, не оборачиваясь, – ты её чувствуешь сейчас или нет? Вот здесь, когда я давлю?

Он сидел ко мне спиной, склонившись над топчаном. На топчане, задрав ногу на ящик из-под патронов, сидел боец. Лица не видно, только затылок стриженый и широкая спина в мокрой от пота майке.

– Да вроде чувствую, – отвечал боец голосом тягучим, с украинским говорком. – А может, она ядовитая была? Може, вкусила, а я и не змитыв?

Васька обернулся на скрип двери. Лицо у него было заспанное, красное от духоты, но взгляд оказался внимательным, собранным. Сержант-фельдшер профессионально окинул меня с ног до головы.

– Товарищ прапорщик, – кивнул он и снова уставился на ногу бойца. – Щас, минуту.

Я прошёл к стене, присел на краешек стола, заваленного ампулами, бинтами, какими-то журналами.

Боец на топчане дёрнулся, хотел встать.

– Сиди, – бросил я.

Он замер, только голову повернул. Было ему лет девятнадцать – двадцать. Глаза у бойца были круглые, испуганные. Это оказался рядовой, может ефрейтор, которого я не знал.

– Так, погодь, Казак, – сказал Васька. – А тут? Тут чувствуешь?

– Чувствую, – мычал Казак.

– Так, – Васька выпрямился, встал. – Колено сгибай.

Казак согнул. Разогнул. Потом снова согнул и замер, глядя на фельдшера с надеждой и ужасом одновременно.

– Ну что тебе сказать, Казак, – Васька снял очки, протёр их о китель, нацепил обратно. – Жить будешь. Полоз он, понимаешь? Не ядовитый. Просто местный, длинный только.

Казак выдохнул. Шумно, как паровоз. Потом до него дошло.

– Так чего ж он ко мне полез⁈ – Глаза его снова округлились. – Я ж сидел, не шевелился! Зачем я ему сдался⁈

– А ты тёплый, – пожал плечами Васька. – Ночь холодная, земля сырая, а у тебя под курткой – плюс тридцать шесть и шесть. Курорт. – Он хмыкнул, полез в ящик стола, достал пузырёк с йодом. – Давай сюда ногу, помажу на всякий случай.

– Слышь, Чума, так може, он того? Все ж… Ядовитый? С чего тебе знать, что то полоз был? Ты ж не видал, – нахмурился Казак.

– Ты на ранку посмотри, – наморщил лоб фельдшер. – Видишь, много зубков?

– Ну!

– А если б ядовитая, было б два!

Казак немного помедлил, но потом послушно вытянул ногу. Васька «Чума» мазнул йодом. Казак даже не дёрнулся, только посмотрел на свою ногу, будто ожидал, что из неё сейчас полезут змеи.

– А если б она… ну, эта… – заикнулся он.

– Говорю ж, если б гюрза, то было б два! Да и ты б уже или того… – Васька сделал выразительную паузу, покосился на меня, сдержал усмешку. – … или орал бы так, что в Кабуле слышно. А ты вон, живой. И нога на месте. Иди, свободен.

Казак спустил ногу с ящика, опустил штанину. Потоптался, всё ещё будто не веря, что всё закончилось. Потом до него дошла вторая часть сказанного.

– В смысле «инкубировал»? – спросил он подозрительно. – Это как?

– А так, – Васька уже рылся в бумагах, делая вид, что занят. – Теперь, если он к тебе привык, может, и завтра приползёт. Ты ему понравился, Казак. Любовь у вас.

– Да на фиг! – Казак аж подскочил. – Чума, ты чего⁈

– Иди-иди, – махнул рукой Васька Чума. – Ничего с тобой не будет.

Казак постоял секунду, глядя на него с укоризной, потом перевёл взгляд на меня, как бы чего-то ожидая.

– Иди, свободен, – сказал я.

Казак торопливо натянул панаму, взял под козырёк и быстро выбрался наружу.

Васька посмотрел ему вслед, потом на меня. Усмешка его сползла с лица, сменилась привычной усталой серьёзностью.

– На посту сидел. Ему в сапог змея заползла, – пояснил он. – Думал, гюрза. Даже паренька, что с ним был в наряде, «яд» отсасывать заставил.

– И что? Тот согласился? – хмыкнул я.

– Да бог его знает, – едва заметно улыбнулся фельдшер.

Я кивнул. Поднялся со стола, подошёл ближе. В нос ударил резкий запах йода – Васька только что обрабатывал Казаку укус. Я нащупал взглядом какой-то низенький табурет. Подставил себе, сел.

– А вы что-то хотели, товарищ прапорщик? – спросил Чума.

– А почему Чума? – улыбнулся я.

Фельдшер хмыкнул.

– Чумаков я, товарищ прапорщик. Василий Ильич. Да вы не представляйтесь, не представляйтесь. Не надо. Пусть мы с вами ещё не познакомились, но я про вас много слышал.

– Про ночной бой и кишлак?

– Много про что, – вздохнул он. – Я сюда недавно перевёлся. До этого в Пянджском ПО служил. Капитан Таран кое-что рассказывал мне про вас.

– Ты с Тараном знаком? – удивился я.

Фельдшер покивал.

– В моей прошлой мангруппе, в штабе служит, – сказал он. – Я как фамилию вашу услыхал, сначала не понял: вы, не вы. А после той ночи уж всё на свои места встало.

Чума отвернулся. Сделал вид, что перекладывает какие-то бумажки.

– Так, а чего вы хотели-то, товарищ прапорщик? – через плечо спросил он.

– Фокс к тебе приходил. Осмотрел его?

Васька сразу подобрался. Как-то напрягся. Насторожился.

– Приходил, товарищ прапорщик, а что такое?

– И что скажешь?

Фельдшер пожал плечами. Как-то замешкался, стал тянуть с ответом.

– Ну…

– Слушай, Василий, – подался я ближе к нему, понимая, что тот сейчас будет врать. Фельдшер, видать, и сам побаивался Горохова. Побаивался, но знал, что происходит. – Только не нужно мне рассказывать про пищевое отравление. Я этого уже наслушался.

Я проговорил эти слова спокойно, без укора, без нажима. Не хотел ещё сильнее напугать фельдшера.

Чума, казалось, удивился. Округлил свои небольшие глаза. Потом замялся:

– Ну… Я…

– Ты прекрасно знаешь, что у него было сотрясение мозга, Вася. И он знает. Отпираться не стоит, – я замолчал, внимательно глядя в глаза фельдшеру. Тот спрятал взгляд. Отвернулся. – Если ты считаешь, что я доложу всё начзаставы, то нет. Обещаю, это останется между нами.

Чума сглотнул. Нервно задумался, постукивая пальцем по колену.

– Вы Горохову прямо-таки войну объявили, да? – сказал он негромко.

Я молчал, ждал. Фельдшер вздохнул.

– Если начальство узнает, ничего не сделают Горохову. Он знает, как бить надо. Как делать так, чтобы видимых следов не осталось. Чтоб на глаз понять было нельзя.

Фельдшер ещё немного помолчал. Потом добавил:

– Если кто узнает, что я с вами об этом говорил, жизни мне тут, на Рубиновой, не будет.

– Не узнает. Даю честное слово.

Чума вздохнул. Немного помедлил.

– Зрачки не реагируют как надо, правый шире левого. Тошнота, слабость, координация нарушена, – Васька говорил сухо, по-врачебному, но в голосе чувствовалось что-то похожее на тревогу. – Я ему укол сделал, кофеин с бромом, таблеток дал – анальгин с димедролом, велел три дня пить. Сказал больше лежать. А то голова ещё неделю трещать будет.

Он помолчал, потом добавил тише:

– Мужик он упёртый, товарищ прапорщик. Сказал, отлежится и всё. Но я бы за ним последил. Если через пару дней хуже станет – надо в госпиталь, в Кабул. Там аппаратура, могут томограмму сделать. У нас тут – только пальцем тыкать.

Я слушал, смотрел, как за открытой дверью солнце плавит пыльный воздух.

– Наблюдай, – сказал я. – Если что – сразу ко мне.

– Есть.

– И ещё скажи: часто Горохов такие фортеля выкидывает?

Чума ещё немного помялся. Потом, видимо, решил, что раз уж сказал «А», придётся говорить и «Б», и начал:

– Со стариками – почти никогда. С Фоксом – первый раз. А молодых да, воспитывает иногда. Я тут полгода. При мне трижды бойцы приходили. Жаловались. И почерк всегда один и тот же – на теле почти ничего. Синяки такие, какие тут каждый по десять штук в нарядах получает. Иногда – на головную боль. Но так, чтоб конкретно можно было указать на побои, прям сразу, без тщательного осмотра, такого ни разу не было.

Васька убрал какие-то бумаги в ящик стола. Закурил, протянул было пачку мне, но я головой покачал. Он затянулся глубоко, с наслаждением, выпустил дым в потолок. В санчасти сразу запахло табаком вперемешку с йодом.

– Спасибо, Вася, – сказал я и встал. Собрался было уходить.

– Это хорошо, что вы Горохова не боитесь. Его даже офицеры побаиваются. Знают, что в меньшинстве. А вы – нет. Не боитесь совсем.

Я обернулся.

– Это ты к чему?

– К тому, – фельдшер сунул бычок в банку из-под тушёнки, – что на заставе у всего личного состава настроение приопущенное. Они там, за забором, всегда как на иголках. Смерть за каждым камнем ждут. Тут, выходит, что и на заставе полной грудью не подышишь. Гороховские не дают.

Фельдшер отвернулся.

– А начальник наш ничего с этим не делает. Боится. Ну ничего, может, вы чего сделать сможете. Или, может, как начальника сменят, так дело лучше пойдёт.

– Что значит, сменят? – спросил я, вопросительно глянув на Чумакова.

Глава 11

Я вышел из землянки фельдшера и остановился на пороге, щурясь от солнца.

Мда… Слухи про Чеботарёва расползались по заставе быстро. Чума сказал, что по заставе шепчутся: особисты угрожают начзаставы снятием с должности. Хотят сделать его крайним за потерю Стоуна. За ночной бой. За Тихого.

Я вобрал в грудь побольше утреннего, еще пока прохладного воздуха. Потом пошёл через плац. Ноги несли сами, а я думал. Думал о том, в какую «веселую» компанию и ситуацию попал в очередной раз.

Особисты – люди умные. Им нужен стрелочник, на которого можно повесить всё и сразу. Повесить, чтобы отчитаться перед начальством: «Вот, мол, командир оказался не на высоте, не справился, мы приняли меры».

А что касается Чеботарёва… Он не плохой человек, нет. Просто не на своём месте. Вернее сказать – не дорос до него. Слишком быстро он оказался в пламени войны. Так быстро, что даже не успел привыкнуть. Сначала не успел, а потом не смог. И сделал то, что велел ему его инстинкт самосохранения – решил не высовываться. Сделался пассивным.

Но армия штука сложная. И суровая. Здесь по шапке получить может не только инициатор. Но и тот, кто не может или не хочет себя защитить. Тот, кто пассивен.

Если подумать, что дедовщина, что уставщина – в сути своей очень похожие явления. Только в первом случае главенствует грубая сила и солдатский обычай, а во втором – устав и закон. А еще – зачастую выше ставки.

Я шёл по свободному от солдат плацу. Солнце уже припекало затылок, шея под воротником взмокла.

Чеботарёв, конечно, не подарок. Мягкий, нерешительный, вечно сомневающийся. Я видел таких. Они до последнего тянут, а когда приходит время принимать решение – ломаются. Но если его сейчас снимут, кого пришлют?

На ум сразу пришла занятная история из прошлого. Летом, перед последним классом школы, мой брат Саня загулял с девчонкой – городской, откуда-то из Ленинграда. Приехала она к сестре в нашу станицу на лето.

Любовь у них тогда была, хоть стой, хоть падай. Ну и что думаете? Под конец каникул, когда ей нужно было уезжать, притащил Сашка ее домой, к родителям. Ну и объявил всем, что следующим летом, перед армией, женится на этой девчонке.

Папка тогда только хмыкнул. А у мамани лицо побелело так, что сделалось, как мука.

Сашка-то девчушку эту от них все лето скрывал. Только я знал, с кем он гуляет.

А девчонка нам, деревенским пацанам, казалась каким-то инопланетянином: высокая, худенькая, широкие джинсы-варенки на бедрах болтаются. Волосы обесцвечены химией. На плечах – джинсовая жилеточка с нашивками AC/DC, Pink Floyd и USSR. На тоненьких запястьях самодельные фенечки.

И держалась она иначе. Не как наши, станичные девчонки: скромные, с особенной деревенской статью. С самого детства, казалось, готовые к тяжелой станичной жизни.

Эту девчонку звали Лерой, и она была другой. Казалась легкой и даже легкомысленной. Открытой.

Тогда именно эта ее инаковость и привлекла Сашку. Пусть он сам того не понимал.

Когда Сашка Леру увел, маманя принялась причитать, мол, Сашка хочет в хату городскую сумасшедшую привести. А папка ее успокаивал, мол, да детишки они еще. Лерка эта уедет, и забудет его. «А если даже и нет, – сказал он тогда, – то радуйся, что у этой хоть руки-ноги на месте. А следующая, вообще может хуже быть».

Вот и со следующим начальником заставы так же. Не поймешь, чего от него ожидать. Может быть и хуже.

К полудню я направился к землянке КП. Дверь была прикрыта неплотно – видно, что кто-то заходил последним и не прижал как следует. Изнутри доносились голоса.

Я замер. Нет, я не хотел подслушивать. Просто шаг замедлился сам собой, когда я услышал интонации. Один голос – срывающийся, усталый, почти отчаявшийся. Второй – глухой, сдержанный, но твёрдый.

Это были Чеботарёв и Зайцев.

– … всё, Иван. Я решил. Пишу рапорт, – голос Чеботарёва звучал так, будто у него вырвали что-то важное из груди. – Хватит с меня.

– Семён, не дури, – это был Зайцев. Он говорил спокойно, рассудительно, но с металлом в голосе. – Ты сейчас рапорт напишешь – и что? Думаешь, легче станет?

– Легче не легче, – Чеботарёв хмыкнул горько, безрадостно. – Этот майор мне прямо сказал: «Вы, товарищ старший лейтенант, либо берёте ответственность на себя и пишете объяснительную, либо мы помогаем вам освободить место для более решительного командира». Ты понимаешь? Он меня в угол загоняет.

– Ты не видишь, что ли? – голос Зайцева стал жёстче. – Он тебя пугает. Языка упустили, а теперь им нужен виноватый. Если ты сейчас рапорт напишешь, ты сам себя виноватым назначишь. И с концами.

– А я не виноват⁈ – Чеботарёв сорвался почти на крик. Я услышал, как что-то стукнуло о стол. – Я командир! Я принял решение ехать! Я не послушал Селихова! А он, умный мужик! Предлагал ждать БТР в кишлаке! Я… я…

– Ты принял решение в условиях неполной информации, – перебил Зайцев. – Мы все его приняли. И потеряли Тихого. И упустили Стоуна. Но если ты сейчас сломаешься, ты подставишь не только себя. Ты подставишь всех, кто был с тобой в том бою. Особисты начнут копать под каждого, кого сочтут подозрительным. А, сам знаешь, эти вечно всех подозревают. Служба у них такая.

Чеботарёв молчал. Я слышал только его дыхание – тяжёлое, с хрипом, будто он пробежал километр по жаре.

– Я ничего не хочу, Ваня, – сказал он наконец. Голос его стал тихим, почти безжизненным. – Я хочу, чтобы это всё кончилось. Я не гожусь для этой службы. Я всегда это знал. Мне бы в штабе бумажки перебирать, а не людьми командовать… Б-боюсь я… Понимаешь?

– Бояться не стыдно, Сеня, – Зайцев вздохнул. Я представил, как он сидит там, у стены, сцепив пальцы, и смотрит на Чеботарёва своими усталыми, но всё ещё твёрдыми глазами. – Стыдно – трусить. А ты не трусил. Ты в тот раз под пули полез вместе со всеми. Ты не спрятался за их спины. Это уже дорогого стоит… Не губи себя.

Я постоял ещё секунду. Потом подошёл к двери и стукнул три раза. Отрывисто, громко.

Внутри все мгновенно стихло. Немного погодя прозвучал как бы запоздалый голос Чеботарёва:

– Да… войдите!

Я толкнул дверь, пригнул голову в низком проёме и вошёл.

В землянке было душно. Пахло табаком, бумагой и человеческим потом.

Чеботарёв стоял у стола, опершись на него руками. Лицо его сделалось красным, на лбу выступила испарина. Китель начзаставы был расстегнут. Фуражк валялась на столе. Он смотрел на меня так, будто я застал его за чем-то постыдным.

Зайцев сидел у стены на табурете. На его усталом лице красовались большие мешки под глазами. Но взгляд все равно оставался спокойным. Он перевёл его с Чеботарёва на меня и обратно. Ничего не сказал.

Я взял под козырек.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? Журнал учёта ГСМ за прошлую неделю на подпись.

Чеботарёв смотрел на меня несколько секунд, потом перевёл взгляд на журнал, который я положил перед ним. Рука его, когда он взял ручку, заметно дрожала. Расписался он криво, почти не глядя. Закрыл журнал, отодвинул ко мне.

– Всё?

Я забрал журнал, но не ушёл. Стоял, смотрел на него в упор.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос не по службе, – проговорил я спокойно.

Чеботарёв поднял глаза. В них была настороженность и усталость. Такая глубокая, что дна не видно.

– Разрешаю, – нехотя ответил он.

– Значит, правда, что особисты жмут вас к стенке? Хотят крайним сделать.

Чеботарёв отвёл взгляд. Молчал долго, очень долго.

– Семён, – тихо сказал Зайцев. – Он имеет право знать. Он там был.

Чеботарёв выдохнул. Шумно, как после бега. Но ничего не сказал.

– Ты ж знаешь, на заставах всегда слухи быстро расходятся, – едва заметно улыбнувшись, добавил замбой.

– Да, Селихов, – решился наконец Чеботарёв. – Жмут. Майор этот… он ясно дал понять: либо я беру ответственность на себя, либо, если буду упираться, они «помогают» мне освободить место. И я… я уже решил. Напишу рапорт о переводе. Сам. Так хоть не со скандалом.

Я посмотрел на начзаставы. На этого сгорбленного, раздавленного человека, в котором, казалось, не осталось ничего от командира.

– Дело ваше, товарищ старший лейтенант, – сказал я спокойно. – Писать или не писать – решать вам.

Он дёрнулся, будто я ударил его. В глазах мелькнуло что-то – обида? злость? – но тут же погасло.

– Ты считаешь, я должен остаться? – спросил он тихо. – После всего?

Я помолчал. Потом заговорил – негромко, но веско. Со значением.

– Я год назад на границе служил. Попал сразу, как признался. Начальник заставы у меня был – капитан Анатолий Таран.

Зайцев кивнул:

– Слышал. Грамотный офицер. Сейчас в штабе Пянджского ПО служит, – кивнул Зайцев.

– Так вот, – продолжал я. – У него тоже были проблемы. Покруче ваших. Слыхали про вторжение на Шамабад?

Чеботарёв не опроверг, но и не подтвердил. Лишь отвел взгляд. По лицу его ясно можно было прочесть – знает.

– Таран тогда, – продолжил я, – стоял в первых рядах. У дувала, с первым стрелковым взводом. Получил осколок, а все равно стоял. Пока ноги держали. До последнего не хотел к раненым отходить. Хотя его наш тогдашний старшина, прапорщик Черепанов, уговаривал изо всех сил. И не уговорил. Знаете почему?

Чеботарёв слушал, смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на столешнице, чуть заметно подрагивали.

– Потому что он понимал, что должен оставаться со своими бойцами, что бы ни случилось, – продолжал я. – Каждый боец тогда знал: сгорит застава, так он сгорит первым, вместе с ней. И потому все дрались отчаянно, в крепком кулаке. И никто не отступал. А Тарана в его квартиру солдаты уговорили вернуться. Потому что он от потери крови уже держаться не мог. Вот так: он стоял, потому что пёкся о них. Они стояли, потому что защищали его, всю заставу и Границу.

– Селихов дело говорит, Семён, – поддержал Зайцев. – Ты посмотри, что на дороге было. Когда засада случилась, кто нас вытащил? Селихов. Он под пули полез, он на себя огонь оттянул, он со Стоуном поменялся, чтобы тех отвлечь. Если бы не его решение – вы бы там все, может, и остались. А он ведь не обязан был. Он мог бы в кювете отсидеться. Но не захотел.

Чеботарёв поднял глаза на меня. В них читалась смесь удивления и горечи.

– Я не ты, Селихов, – тихо сказал он. – И не Таран. Я другой.

– Вы правы, товарищ старший лейтенант, – ответил я. – Вы другой. И никто за вас вашу службу не понесет. Но выбор у вас есть всегда. Можно уйти, бросив людей. Можно остаться и попытаться все исправить. Только помните: если вы уйдёте, на ваше место поставят кого-то другого. А мы – те, кто здесь останется, – будем под этим другим служить. И если этот другой окажется хуже вас, пенять будет не на кого.

Я договорил и замолчал. В землянке стало тихо. Чеботарёв смотрел на меня, и в глазах его что-то менялось. Медленно, трудно, но менялось.

И в этот момент дверь распахнулась без стука. Мы все почти синхронно обернулись.

На пороге стояли трое.

Тот, кто шёл первым, был майор. Я сразу понял – по погонам, по выправке, по тому, как двое других держались чуть позади.

Это был мужчина лет сорока пяти, сухой, подтянутый. Форма сидела на нём идеально, будто с иголочки – на заставе это выглядело почти вызывающе. Лицо у него было гладко выбрито, с резкими, будто вырубленными в камне чертами. Офицер уставился на нас взглядом своих глаз светлых, холодных. А еще – цепких. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли задавать вопросы и получать на них ответы. Всегда.

За его спиной стояли двое капитанов. Один – коренастый, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и мясистым носом. Форма сидела на нём мешковато, будто он в ней спал. Смотрел он на нас исподлобья, зло, как-то настороженно.

Второй капитан оказался моложавым, подтянутым, в очках. У него были аккуратные, небольшие усики и тонкие пальцы. Смотрел он внимательно, изучающе, но без всякой агрессии. А вот такие, по моему опыту, обычно слушают больше, чем говорят.

Майор оглядел землянку, задержал взгляд на мне. Потом шагнул вперёд.

– Товарищ старший лейтенант, – голос его звучал ровно, без эмоций. – Разрешите?

Чеботарёв выпрямился, надел фуражку. Потом застегнул и одёрнул китель. Видно было, как он напрягся – плечи поднялись, спина вытянулась.

– Проходите, товарищ майор.

Майор прошёл к столу, но не сел. Остановился, чуть склонив голову.

– Мы хотели бы начать опрос личного состава, участвовавшего в ночном боестолкновении на дороге. Когда это возможно?

Чеботарёв сглотнул. Кадык его дёрнулся.

– Раненых можете допросить хоть сейчас. Они в расположении. Остальных я сегодня в наряды ставил так, чтобы всех можно было опросить до боевого расчёта.

Майор кивнул. Коротко, сухо.

– Хорошо. Работаем.

Он перевёл взгляд на меня. Посмотрел несколько секунд, так будто сканировал. Потом спросил:

– Прапорщик Селихов?

– Так точно.

– Тогда начнём с вас. Остальные, – он кивнул Чеботарёву и Зайцеву, – могут быть свободны. Мы вызовем, когда будет нужно.

Чеботарёв открыл рот, хотел что-то сказать. Подошедший Зайцев легонько тронул его за локоть – мол, пойдём. Они вышли. Дверь за ними закрылась, отсекая уличные свет и звуки.

Я остался один на один с тремя особистами.

Майор обошёл стол и сел на место Чеботарёва – опустился на стул деловито, будто это его кабинет. Коренастый капитан остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Второй, в очках, сел на место Зайцева, достал блокнот и ручку, приготовился записывать.

Я стоял перед ними. Никто не предлагал мне сесть.

Майор поднял на меня глаза. Взгляд его был спокойным, даже каким-то скучающим. Но я ясно видел – с ним нужно держать ухо востро.

– Ну что, прапорщик, – сказал он негромко. – Поговорим?

Первым делом все трое представились. Майор носил фамилию Градов, а звали его Александром Петровичем.

Коренастый, прислонившись плечом к косяку, капитан оказался Хромовым Дмитрием Сергеевичем.

Третий, в очках, представился Ветровым Игорем Николаевичем.

Никто не предложил мне сесть. Я и не ждал.

– Прапорщик Селихов, – начал, поправляя очки, Ветров. Он сказал это мягко, даже как-то душевно. – Вы не стесняйтесь, присаживайтесь. Разговор долгий будет.

– Я постою, – ответил я. – Привык на ногах.

Ветров чуть заметно прищурился, но улыбку сохранил. Хорошая улыбка, открытая. Как раз, чтобы сбивать с толку простаков.

– Ну, как хотите. Скажите, – начал он без предисловий, – вам знаком некий гражданин США Уильям Стоун?

– Так точно.

– Вам известно, что он бывший резидент иностранной разведки?

– Известно.

– Откуда?

– Он мне сказал, – я хмыкнул, пожал плечами. – Когда я бил ему морду у душманской колонны.

Ветров ничего не ответил. Только слегка поджал губы.

– Расскажите нам, – наконец спросил он, – как вы познакомились с гражданином Стоуном? В первый раз, на Катта-Дуване.

– Мы взяли его в плен во время засады душманской колонны. – Я говорил коротко, без эмоций, просто факты. – Он пытался бежать, я его остановил. Стоун вёл себя нагло, пытался наладить контакт. Я пресекал. Позже его забрал капитан КГБ Орлов. Имя и отчества не помню. Всё.

Ветров кивнул, что-то записал в блокнот. Ручка у него была тонкая, тонкая, я бы даже сказал – утонченная. Его длинные пальцы держали её аккуратно и даже бережно.