Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Я так и стоял с пистолетом в опущенной руке.

Метрах в пяти от меня замер бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун. Руки его были подняты, губы бывшего агента едва заметно искривились в каком-то странном подобии ухмылки. Ухмылки, которую Стоун, казалось, натянул не для того, чтобы насмехаться над нами. Он натянул ее, чтобы отгородиться от нас. Чтобы защититься ею.

Тишина во дворе стояла такая, что я слышал, как где-то в глубине заднего двора скребётся курица. Где-то за дувалами залаял, но почти сразу заткнулся пес.

Стоун первым нарушил молчание. Голос его тоже изменился. Стал хриплым, прокуренным, но в нём всё ещё слышалась привычная американцу насмешливая нотка, которую я запомнил ещё по Катта-Дувану.

– Ну надо же… – протянул он, разглядывая меня с каким-то странным, почти болезненным любопытством. – Как интересно распорядилась судьба, правда, Селихов? Вот мы снова встретились. Ты веришь в судьбу, старший сержант?

Стоун прищурил припухшие глаза. Засопел.

– Вижу, тебя повысили, да? В прапорщики заделался?

Я не ответил. Только смотрел в упор, оценивая обстановку. Фокс справа, Тихий слева. Карим за спиной, в доме. Стоун один, без оружия. Сарай приоткрыт.

– Ты один? – спросил я, не меняя позы.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла какой-то дерганой, нервной. Ненастоящей.

– Не веришь в судьбу, значит? – сказал он. – Зря. Я вот за эти полгода поверил во многое, от чего раньше, до Афганистана, просто бы отмахнулся. Посчитал бредом сумасшедшего.

– Ты один? Отвечай на вопрос, – повторил я жёстче.

Стоун колебался. Но колебался совсем недолго – бывший специальный агент ЦРУ понимал, что врать бесполезно. Да, признаться, мне казалось, что врать он и не собирался. А колебался по какой-то другой, пока что неизвестной мне причине.

Стоун кивнул в сторону сарая:

– Нет. Там ещё один. Раненый. Тяжело. У него инфекция. Возможно заражение крови.

Я обернулся к Тихому. Тот замер у меня за спиной, уставившись на Стоуна. Молодое, почти пацанячье лицо солдата ожесточилось. Казалось напряженным. Черты его, всё еще несколько округлые, обострились. В его взгляде больше не осталось ничего от взгляда скромного и тихого мальчишки. Он весь обратился в одну сплошную сосредоточенность.

– Тихий. Уведи гончара в дом, – приказал я. – Доложи начальнику, что мы нашли двоих. Один вышел сам, второй – в сарае, лежит раненый.

Тихий кивнул. Кивнул четко, но несколько нервно, как кивают, когда очень хочется, чтобы всё это поскорее закончилось. Он схватил Карима за плечо, что-то сказал ему и подтолкнул в дом. Карим не сопротивлялся – шёл, как слепой, спотыкаясь на ровном месте, будто не видел, куда ставит ноги.

Не прошло и минуты, как они скрылись за дверью, и из дома во двор вывалились Чеботарев, Коршунов, а за ними – старейшина с родственниками.

Старейшина, увидев пистолет в моей руке, взвился, будто его ужалили. Он ткнул в меня пальцем, голос его сорвался на фальцет:

– Вы! Вы обманщик! Вы сказали, что будете без оружия! А вы!.. – палец упёрся в меня. – С пистолетом! Шурави нельзя верить! Я требую!..

Я оборвал его, даже не глядя:

– Молчите. Сейчас не до вас.

Фокс, стоявший чуть в стороне, сделал шаг к старейшине. Голос у него был тихий, но стальной:

– Уважаемый старейшина. Прошу вас, освободите территорию. Здесь опасно. Пройдите в дом.

Старейшина раздул щёки, замахал руками:

– Ты мне не указ, шурави! Я здесь хозяин! Это мой кишлак! Я…

Стоун, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Хмыкнул. Потом усмехнулся вслух:

– Слышь, старик, – обратился он к старейшине, и в голосе его зазвенела откровенная издевка. – Иди уже, а? Побереги свою чертову бороденку. И другим на нервы не действуй. А у меня от твоих визгов уже изжога.

Старейшина замер с открытым ртом. Его родственники переглянулись.

Чеботарев, видя этот цирк, наконец включился. Он подошёл к старейшине, положил руку ему на плечо – жест вроде бы дружеский, но достаточно жёсткий.

Старейшина аж вздрогнул, да так, что казалось, он вот-вот подпрыгнет, показав нам голые щиколотки.

– Уважаемый Мухаммед-Рахим, – начал Чеботарев удивительно спокойным, даже несколько бархатным голосом. – Прошу вас вернуться в дом. Мои люди обеспечат вашу безопасность.

В этот момент за его спиной, в дверном проеме, появились двое пограничников из подкрепления. Вооружённые автоматами, сосредоточенные, они встали по обе стороны от двери.

Старейшина увидел их. Гонор его улетучился мгновенно. Он что-то пробормотал себе под нос, но покорно развернулся и, поддерживаемый родственниками, скрылся в доме.

Чеботарев обернулся ко мне. Взгляд его метался от меня к Стоуну, к сараю. Он явно не знал, как действовать дальше. Сделал шаг к нам, открыл рот, чтобы что-то сказать…

Я поднял пистолет. Не целясь в Стоуна, но так, чтобы американец видел: ствол смотрит ему в грудь.

– Три шага в сторону, – приказал я Стоуну. – Отойди от входа.

Стоун поднял бровь, усмехнулся:

– Слушай, я безоружен. Тыкать в меня железкой нет никакой нужды. Просто…

– Молчать, – оборвал я. – Три шага в сторону.

Он пожал плечами – дескать, как скажешь – и сделал три шага в сторону. Теперь он стоял метрах в двух от стены сарая, открытый, без укрытия.

Я кивнул Фоксу:

– Фокс, арестуй его. Потом обыскать.

Фокс шагнул к Стоуну, стянул свой ремень, перепоясывавший китель, чтобы было чем связать американцу запястья.

И в этот момент в дверях сарая возникла другая, новая фигура.

Это был немолодой мужчина, лет пятидесяти. Он стоял, вцепившись обеими руками в косяк. А ещё – едва держался на ногах – тело его сотрясала дрожь, лицо было белым, как мел. На его фоне косматая, седеющая борода казалась угольно-черной. На высоковатом лбу старика, под реденькими волосами, блестела испарина. Он был одет в грязные шаровары и длинную белую рубаху. Я заметил на ней коричневато-красное пятно от сукровицы. Стоун не солгал. Старик и правда был ранен.

А ещё незнакомый мне старик казался немощным. Исхудавшим, почти совсем обессилившим. Но в глазах горела безумная, дикая решимость.

А в правой руке, судорожно сжатой, костлявой, он держал гранату. Это была Ф-1.

– Брось! – среагировал я, указав пистолетом на незнакомца, пока остальные, и даже Стоун, застыли в настоящем ступоре. – Брось гранату!

Старик что-то крикнул на дари. Слова его оказались хриплыми, срывающимися от напряжения всех его оставшихся сил. Но смысл их, этих слов, был ясен без перевода – это был предсмертный крик.

Душман весь напрягся. Пошатнулся, но вцепился левой рукой в кольцо чеки.

Я мгновенно вскинул пистолет, целясь ему в голову.

Чеботарев и Коршунов тоже схватились за кобуры, выхватывая табельное.

Кто-то из пограничников закричал:

– Брось! Брось гранату!

Старик не реагировал. Его пальцы напряглись, готовые выдернуть чеку.

Стоун, забыв про всё, резко обернулся и закричал на дари – гортанно, отчаянно:

– Накар макун! Забиулла, баз ист!

Потом повернулся ко мне. В его глазах я увидел не страх – отчаяние.

– Убери оружие! – голос его подрагивал. – Дай мне поговорить с ним! Он послушает меня! Только не стреляйте!

Чеботарев заорал:

– Никаких разговоров! Брось гранату, кому сказано!

Я слышал всё это краем сознания. Адреналин ударил в голову так, что время, казалось, потекло совсем иначе. Медленно, вязко, словно формалин. Но мой взгляд по-прежнему был прикован к человеку, которого Стоун назвал Забиуллой. К его пальцам. К тому, как напрягались мышцы его руки.

Вдруг Забиулла сделал глубокий вдох. Всё его тело собралось в пружину для последнего, решающего движения.

Мне показалось, что я вижу, как сухожилия на тыльной стороне ладони старика заиграли струнами, когда он приложил силу, чтобы вырвать чеку.

Я нажал спуск.

Выстрел во дворе прозвучал оглушительно. Гулко. Казалось, он изгнал все остальные звуки, что могли раздаваться здесь, во дворе. Нет, во всём кишлаке Чахи-Аб.

Пуля вошла точно в лицо незнакомцу. Угодила под глаз, чуть левее носа. Забиулла упал на спину, не издав ни звука. Граната выскользнула из разжавшихся пальцев и покатилась по земле.

– Ложись! – истошно заорал замполит Коршунов и нырнул в пыль, потеряв фуражку. Чеботарев аж присел, не зная, что делать.

– Нет нужды, – холодно проговорил я, не сводя взгляда с опешившего Стоуна.

Я сделал несколько шагов вперёд, поднял гранату. Чека была на месте. Лишь на пару миллиметров сместилась в сторону. Я вернул ее в полностью безопасное положение.

Забиулла лежал у порога сарая, раскинув руки. Кровь медленно растекалась по пыльной земле. Сразу впитывалась в нее, тёмная, почти чёрная в сумерках.

Стоун стоял, не двигаясь. Он смотрел на тело. Лицо его было каменной маской. Но мне показалось, что я видел, как дёрнулась мышца под его глазом. Как он едва заметно сжимает и расслабляет кулаки. Он был в шоке.

Потом перевёл взгляд на меня. В глазах бывшего специального агента ЦРУ царила пустота. Вдруг он заговорил. Голос его стал глухим, будто доносился из бочки:

– Зачем, Селихов? Почему ты не дал мне поговорить с ним?

Я посмотрел на него в упор. Потом сунул гранату в карман.

– А ты бы смог его утихомирить?

Стоун вздрогнул. Казалось, он хочет сказать ещё что-то. Хочет возразить, но он промолчал. В его глазах появилось понимание. Тяжёлое, горькое понимание.

Он отвёл взгляд. Не проронил больше ни слова.

Я кивнул Фоксу, ждущему у стены дома:

– Арестуй. Обыщи и держи его, Фокс.

Прошло около часа. Может, больше. Сейчас нам было не до счёта времени.

Тело Забиуллы уложили на заднем дворе, накрыв его каким-то старым пологом, найденным в сарайчике. Когда из мечети пришла остальная моя группа, совместными силами мы крепко оцепили двор.

Старейшина порывался уйти домой, но я настоял, чтобы он остался дать подробные показания. Чеботарев не упирался. Он казался уставшим. Выглядел так, будто не хочет ничего решать.

Тогда старейшина вместе со своими родственниками и семьёй Карима остался во второй комнате гончарского дома. Судя по всему, они там молились все вместе. Я слышал тихое, едва уловимое бормотание сквозь разделявшую комнаты занавеску.

Лишь после моего напоминания Чеботарев распорядился выйти на связь с заставой и приказать организовать конвой. Сейчас, в этот самый момент, за нами должна была ехать заставская Шишига, чтобы забрать Стоуна и тело Забиуллы.

Я сидел на табурете у стены в первой комнате, которая, судя по всему, была мужской. Передо мной на низком столике стояла пиала с водой – я так и не сделал ни глотка.

Чеботарев ходил из угла в угол, нервно затягиваясь сигаретой. Он курил одну за другой, и в комнате уже было не продохнуть. Керосиновая лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени.

Он остановился, резко затоптал окурок о подошву сапога и повернулся ко мне.

– Селихов. Ты хоть понимаешь, что сегодня произошло?

Голос его дрожал – от злости, от страха, от бессилия. Я видел, как подрагивают его пальцы, когда он доставал новую сигарету.

– Ты просто игнорируешь мои приказы. Любые, – продолжал он, зло и нервно. – Сегодня ты не выполнил ни одного! Ты… ты действовал самовольно, игнорируя все мои распоряжения!

Я поднял на него взгляд. Сказал спокойно, без вызова, но твёрдо:

– Товарищ старший лейтенант, вы знаете, кого мы сегодня взяли? Знаете, кто этот человек?

Чеботарев с трудом прикурил. Обжёгся догоревшей до самого хвостика спичкой и, чертыхнувшись, выкинул ее в угол. Кажется, эта мелочь стала для него последней каплей.

Чеботарев взорвался. Он подскочил ко мне, навис всей своей не слишком внушительной фигурой. Его лицо пошло красными пятнами.

– Я знаю⁈ Я ничего не знаю! Я знаю только, что на меня ляжет вся ответственность! За труп, – он ткнул пальцем в сторону двора, – за этого, – кивок в сторону, где держали Стоуна, – за переполох в кишлаке! А ты… ты всем скажешь, что просто действовал по обстоятельствам! Так⁈

– Мы взяли Вильяма Стоуна, – проговорил я безэмоционально, холодно, – бывшего специального агента ЦРУ. Бывшего резидента пакистанской ISI, участвовавшего в организации операции «Пересмешник», если вам что-нибудь говорит это название.

Пятна на лице Чеботарева как ветром сдуло. Теперь он побледнел. Сглотнул, округлив глаза, ставшие немногим меньше чайных блюдец от удивления.

– Чего?.. – проговорил он, отступая на два шага. – Селихов, ты головой ударился?

– Не верите мне, – пожал я плечами, – поверите КГБ, которые непременно явятся сюда, как только вы доложите о том, кого поймали.

Чеботарев медленно, очень медленно отвернулся. Потом отошёл к противоположной стене. Долго искал взглядом, куда присесть. Наконец тяжело опустился на какие-то подушки. Прижался спиной к стене. Когда начальник заставы провёл ладонью по лицу, я заметил, как дрожит его рука.

– Ты думаешь, я не хочу как лучше? – тихо проговорил он глухим, хрипловатым голосом. – Думаешь, мне нравится тут сидеть и гадать, что правильно, а что нет?

Он замолчал. Я молчал тоже. Только смотрел на него.

Он вдруг снял фуражку. Приложил ладонь ко лбу. Потрогал его, будто бы ощупывая, нет ли где-нибудь в нем дыры.

– Я ведь не сюда хотел… – проговорил он. – Я в академию готовился, в штабную работу. Офицером-воспитателем. У меня семья в Москве, дочка маленькая. А тут… война, горы, эти кишлаки… Я каждый день просыпаюсь и боюсь, что сегодня ошибусь. Что из-за моего решения кто-то погибнет.

Он поднял голову. В свете коптящей керосиновой лампы его лицо казалось старым, измождённым. Глаза блестели – то ли от желтоватого света, то ли от чего-то другого.

– Это ты, Селихов, знаешь, что делаешь. У тебя чутьё, опыт… А я – я бумажная крыса, которую засунули не в ту дыру. И теперь каждый мой шаг может стать последним для моих же людей.

Я смотрел на него. На этого сгорбленного, измождённого человека, в котором не осталось ничего от командира. Только страх и усталость. Смотрел и думал о том, что благо все бойцы остались во дворе. Никто не видит немой, тихой истерики Чеботарева, который, по всей видимости, сломался раньше, чем смог повидать настоящую войну.

Я заговорил негромко, но каждое слово старался вбить чётко на своё место, как вбивают гвозди:

– Товарищ старший лейтенант. Вы здесь. И отсюда никто не уедет, пока война не кончится. Вы можете бояться – это нормально. Но показывать свой страх подчинённым – нельзя. Потому что они на вас смотрят. И если вы колеблетесь, они начинают сомневаться. А сомнения на войне убивают быстрее пули.

Я помолчал. Чеботарев тихо проговорил:

– Я всегда, с первого дня здесь, на заставе, знал, что не подхожу для этой службы… Я…

– Подходите или нет, это уже не важно, – покачал я головой. – Выбора у вас нет. Тихонько отсидеться не выйдет. От вас зависят люди. Зависят их жизни. И вам придётся принимать решения. Даже если они ошибочные. Но вам придётся. Потому – принимайте. Вас этому учили. И отвечайте за них. Как сегодня.

Чеботарев поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то – не злость и не обида. Удивление. И… Может, благодарность?

Он молчал долго. Потом, наконец, открыл рот, чтобы что-то сказать. И не успел.

Дверь скрипнула. В комнату заглянул пограничник – молодой боец из тех, что пришли вместе с Чеботаревым. Его я не знал. Лишь видел пару раз на заставе, и то мельком. И тем не менее лицо у него было растерянное.

– Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик… Там это… – проговорил он негромко.

Чеботарев медленно обернулся к бойцу.

– Ну? – проговорил он негромко. – Что там? Докладывай.

Боец сглотнул. Его кадык дёрнулся.

– Пленный… этот, американец… Он просит поговорить с товарищем прапорщиком. Говорит, дело есть. Важное.

От автора:

* * *

Дорогие читатели! Решил выкатить вам внеочередную проду в свой выходной. Буду рад, если вы найдете время написать под этим, а так же 14 томом свой комментарий. Ну и, конечно, ставьте лайки и добавляйте 15 том в библиотеку. Приятного чтения)

Глава 4

Пусть солнце закатилось не так давно, темнота во дворе стояла плотная, хоть ножом режь. Керосинка из приоткрытой двери сарая бросала жёлтое пятно на утрамбованную землю, но до дувала свет не добивал. Там, в темноте, сидел Стоун.

Я остановился в двух шагах, давая глазам привыкнуть к тьме. Сначала разглядел только силуэт американца – сгорбленный, обмякший, будто из человека выдернули стержень. Руки связаны за спиной, голова и плечи опущены. Громила нависал над ним скалой, повесив себе на шею свой длинноствольный РПК. Фокс застыл у калитки – бесшумный, неподвижный, словно часть всей этой темноты.

– Конвой, отойти, – сказал я негромко.

Громила обернулся. Даже в темноте было видно, как его багровая физиономия вытянулась.

– Товарищ прапорщик, не положено, – проворчал он, – он же…

– Я сказал – отойдите.

Громила засопел, переступил с ноги на ногу. Фокс молча скользнул за угол сарая. Громила ещё потоптался, глянул на Стоуна, на меня, и тяжело, по-медвежьи, поплёлся следом.

Стоун не шевелился. Даже головы не поднял.

Я сделал шаг ближе. Остановился.

– Ну? – сказал я. – Я здесь.

Несколько секунд он не реагировал. Словно и не знал, что я пришёл. Потом Стоун медленно, очень медленно поднял голову.

И я увидел его лицо. Лицо, вроде бы того же Стоуна, пусть и грязного, заросшего. Но все же сейчас оно, это лицо, было другим. Не просто усталым – разбитым. Глаза смотрели сквозь меня, в пустоту. Зрачки огромные, чёрные, без единого блика. Щёки ввалились, борода торчала клоками, на виске запёкся порез.

Он смотрел на меня и будто не видел.

А потом – щелчок. Будто рубильник включили. Губы дрогнули, растянулись в знакомую кривую усмешку. Глаза ожили, в них заплясала уже знакомая мне наглая, насмешливая искорка.

– О, явился, – голос сиплый, простуженный. – А я уж думал, не придешь. Думал, слишком ты важным стал. Героем себя чувствуешь, старший сержант? А… Ну да… Ты ж теперь прапорщик. Растёшь, Селихов. Растёшь. Мои поздравления.

Я промолчал. Стоял и просто смотрел на него, не позволив Стоуну насладиться моей реакцией на его насмешливый тон.

Усмешка сползла с его лица. Стоун сглотнул, облизал потрескавшиеся губы.

– Ладно. Без предисловий. Прикажи своим церберам отойти подальше. Скажу то, что спасёт ваши задницы. Только с глазу на глаз.

– Уже отошли.

– Я про то, чтоб совсем отойти. За угол. Чтоб не слышали.

Я оглянулся. Громила с Фоксом маячили у сарая, но до них было метров пятнадцать. Не услышат.

– Говори, Стоун.

Стоун покосился в их сторону, потом снова на меня. Кивнул.

– Присядь, Селихов.

– Я постою.

– Ну… – Стоун вздохнул, поведя плечами, – постой, если хочешь, чтоб я и дальше с шеей мучился. Голову поднимать больно. То ли продуло, то ли потянул. Не пойму.

Я присел на корточки напротив американца. Теперь мы были на одном уровне. Метр между нами. Связанный, грязный, разбитый человек напротив меня. Враг. И всё же…

– Слушай сюда, Селихов, – заговорил он тихо, и в этом голосе не осталось ни капли той прежней бравады. Только усталость и холодная, спокойная решимость. – Ты же понимаешь, почему я сдался? Не потому, что вы загнали меня в угол, Селихов. Нет. Потому не сильно-то гордись собой.

– Для меня не важно, почему ты сдался, – бесстрастно проговорил я. – Факт есть факт. Ты тут, и ты со связанными руками. Все.

– Ну что ж, – помолчав немного, заговорил Стоун. – Ты прав. Для тебя не важно. Тебе плевать на это, как на прошлогодний снег. Как плевать и на то, что ты пристрелил раненного сегодня.

– Завел себе друзей? – сказал без всякой издевки. – Не похоже на тебя, Стоун.

– Люди меняются… – проговорил он негромко и будто бы с сожалением. – Особенно когда полгода слоняются по горам и равнинам этой богом забытой страны.

Стоун опустил взгляд. Засопел.

– Забиулла, – проговорил он, наконец, – был хорошим солдатом. Сукиным сыном и головорезом, но хорошим. Честным. Такие люди не окружали меня уже давно. Наверное… Наверно с Вьетнама.

– Ты позвал меня, чтобы укорить за то, – начал я, – что я застрелил «хорошего солдата», желавшего подорвать меня и моих людей гранатой? Или чтобы просто пожаловаться на свою тяжелую жизнь?

Стоун молчал. Не спешил поднимать голову.

– Если да, – продолжил я, – и то, и другое – одинаково жалко. И столь же глупо, Стоун.

– Все эти месяцы я убегал, Селихов, – проговорил американец, и, наконец, заглянул мне в глаза. – За мной гонятся. Долго и неустанно. И всегда, куда бы я ни спрятался, находят меня.

Картина стала быстро складываться: тихий бой у кишлака. Трупы душманов и наемника. Перепуганный афганский мальчик, что стал этому свидетелем. В одно мгновение портсигар, что я снял с тела наемника, будто бы потяжелел в моем внутреннем кармане, напоминая о себе.

Те, кто за мной гонятся, – не просто бандиты, – продолжил Стоун. – Это профессионалы. Смесь пакистанского спецназа и моджахедов из частной армии одного местного королька, что ходит на побегушках у пакистанцев. И ещё там есть группа…

Стоун осекся, как бы размышляя, стоит ли продолжать, но потом решился:

– Группа европейцев. Скорее всего американцы. Наемники. Но руку даю на отсечение, там есть парни из ЦРУ.

Он говорил, и я слушал. Смотрел в его глаза. Не врал.

– Ты считаешь, что они нападут? – спросил я.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла кривая, злая.

– Я почти уверен в этом. Они знают, что я здесь. Они, скорее всего, уже где-то рядом. Ждут момента. Если вы попытаетесь переправить меня ночью – они нападут. И ваши солдаты и офицеры к этому не готовы. Ты, Селихов, готов. А они – нет.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я тоже молчал, внимательно переваривая слова Стоуна. И склонялся к тому, что он не лгал. Как минимум потому, что лгать о таких вещах ему совсем невыгодно. Уж кто-кто, а Стоун хоть к дьяволу пойдёт на службу, если тот пообещает ему жизнь.

Вдруг Стоун снова повернулся ко мне.

– Я тебя предупредил. Делай с этим что хочешь.

– Принято к сведению, – сухо ответил я, а потом поднялся. Обернулся, чтобы уйти.

– Подожди, есть еще кое-что, – вдруг позвал меня Стоун.

Я глянул на него.

– Два месяца назад… – он замялся на секунду, но потом все же продолжил: – Мы с Забиуллой оторвались от погони в одном мелком ущелье. Километров пятьдесят отсюда. К северу. А потом услышали стрелковый бой.

Стоун рассказывал это, не отрывая взгляда от моих собственных глаз. Лицо его оставалось каменным, невыразительным, словно он стал ретранслятором чужих мыслей. Чужого рассказа.

– Мы забрались повыше, залегли в скалах, чтобы посмотреть, что там происходит. Стрельба была настоящая, плотная. Не как обычно – постреляли и разбежались, а позиционная.

– И что там было?

Он замолчал. В глазах появилось странное выражение. Не страх. Скорее – недоумение.

– Там было то, – проговорил он, наконец, – чего я совершенно не ожидал увидеть.

* * *

Два месяца назад

Раннее утро красило скалы в оранжевый. Стоун лежал на животе за гребнем, прижимая к глазам трофейный бинокль. Рядом, тяжело дыша, залёг Забиулла. От старика разило потом, крепким табаком и застарелой злостью.

– Шурави, – прошептал Забиулла, вглядываясь вниз. – Голубые береты.

Стоун промолчал. Он уже видел их.

Внизу, в узкой каменистой лощине, кипел бой. Человек пятнадцать-двадцать в камуфляже без знаков различия – его преследователи – пытались взять в кольцо небольшую группу бойцов. Их было шесть, нет, семь человек. Советские десантники. Голубые береты, тельняшки, автоматы.

Они заняли круговую оборону за валунами. Отстреливались плотно, короткими очередями, без паники. Клали нападающих одного за другим. Но силы были слишком неравны. Преследователей раза в три больше, и они тоже умели воевать. Обходили с флангов, давили огнём, пытались подобраться, чтобы закидать защищающихся гранатами. Не давали поднять головы десантникам.

Стоун переводил бинокль с одного десантника на другого. Молодые лица, сосредоточенные, злые. Один упал – сражённый очередью в грудь. Другой оттащил его за камень, сам схватился за плечо, но автомата не опустил. Продолжал стрелять.

И вдруг бинокль в руках Стоуна замер.

Уильям даже дышать перестал.

В объективе было лицо. Обветренное, скуластое, с жёсткой складкой у губ. Человек коротко перебежал от одного валуна к другому, припал на колено, дал длинную очередь, сменил магазин. Движения чёткие, выверенные, без лишней суеты. Без страха.

Тогда он рассмотрел его лицо. Лицо, которое Стоун никогда не забудет.

Лицо Селихова.

Вдруг Забиулла дёрнул его за рукав:

– Посмотри. Они обходят.

Стоун видел.

Преследователи начали обходной манёвр. Пытались зайти десантникам с фланга. Те крепко упирались, но опытный взгляд Стоуна видел – удача не на стороне красных.

– Им конец, – проговорил Забиулла монотонно, словно вынося приговор.

– Похоже на то, – согласился Стоун бесстрастно.

– Уходим, – прохрипел Забиулла и принялся отползать. – Пока они заняты.

* * *

– Я тогда очень удивился, – хмыкнул Стоун, закончив свой рассказ, – думал – ты. В десантника переквалифицировался. Та же рожа, та же манера держаться. А потом вспомнил – у тебя же брат-близнец. Ты говорил. В ВДВ служит.

Он смотрел на меня в упор. Ждал реакции.

Я молчал. Ни одна мышца не дрогнула на моем лице. Только внутри всё сжалось в тугой, холодный узел.

– Финал боя я не видел, – продолжал Стоун. – Нужно было сматываться. Но судя по тому, сколько там было этих ублюдков, и как они работали… – он покачал головой. – Твоим десантникам пришлось тяжко. Если их не добили, то, скорее всего, взяли живьём. В лучшем случае, они разбежались кто куда.

Он замолчал. Я слышал, как в тишине запел сверчок. Где-то далеко-далеко залаял шакал.

– Почему ты мне это говоришь? – спросил я холодно.

Стоун пожал плечами. Движение вышло скованным – руки-то связаны.

– Сам не знаю. Может, потому что ты единственный из ваших, кто согласился бы выслушать меня всерьез. Может, потому что мы с тобой когда-то… как это говорят?.. Стали «вынужденными союзниками». – Он криво усмехнулся. – В общем, считай это платой за то, что ты меня не пристрелил. Тогда, на Катта-Дуване.

Я молчал. Стоун смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было насмешки. Только усталость и что-то похожее на… сочувствие?

Я развернулся, чтобы уйти.

А в голове тем временем стучало: «Два с половиной месяца. Саша не отвечает на мое письмо два с половиной месяца. Нет, такое бывало и раньше. Служба. Но что-то…»

– Товарищ прапорщик, – из собственных мыслей меня вырвал голос Громилы. Я обернулся.

Пограничник вышел из темноты на робкий свет керосинки, горевшей в доме.

– Всё нормально? Этот гад…

– Нормально, – перебил его я. – Смотреть за ним в оба. Скоро выдвигаемся.

– Есть.

Я вышел на задний двор, где меня уже ждали Чеботарев и замполит Коршунов. Оба вышли из душной, прокуренной комнатки, чтобы подышать. Начальник заставы курил, стряхивая пепел прямо на землю. А еще – нервничал – это было видно по тому, как он мял в пальцах фуражку.

– Селихов, – окликнул он. – Старейшина требует, чтобы мы убрались немедленно. Местные мужики собираются у мечети, настроены агрессивно. Ещё полчаса – и… И черт знает, что им в голову придёт.

Я подошёл ближе. Встал так, чтобы видеть обоих.

– Пленный говорит, что за ним охотятся профессионалы. Группа ликвидаторов. Пакистанцы, вперемешку с местными. Возможно, там же американские советники.

Офицеры несколько недоверчиво переглянулись.

– Они могут напасть на колонну, – закончил я.

Чеботарев тихо чертыхнулся. Коршунов пожал плечами.

– Вы ему верите, товарищ прапорщик? – спросил замполит, – он же враг. Что угодно скажет, чтобы выкрутиться. Может сбежать хочет.

– Я ему верю, товарищ лейтенант.

– С чего бы вдруг? – Чеботарев странно дёрнул щекой. – Он враг, Селихов. Агент ЦРУ. Я согласен с товарищем замполитом. Может, специально голову нам дурит, чтобы мы здесь задержались, и местные…

– Товарищ старший лейтенант, – перебил я. Голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. – Я говорю: ему можно верить в этом. Нужно усилить охрану, вызвать БТР с заставы, и дождаться его здесь.

Чеботарев покраснел. Даже в полутьме, которую ослаблял лишь отсвет лампы, я заметил, как его уши налились кровью.

– Здесь? Под носом у толпы, которая готова нас камнями закидать? Ты с ума сошёл? Мы и так на пороховой бочке сидим!

– Долго ждать здесь нельзя, – поддакнул Коршунов. – Атмосфера накаляется и требует разрядки. А лучшая разрядка… – он кашлянул, глянул на начзаставы, – поскорее убраться из кишлака.

– Товарищ старший лейтенант, – я даже не посмотрел на замполита, – вы тут командуете.

Чеботарев засопел. Снова привычным жестом провёл ладонью по лицу.

– И решить должны вы, – проговорил я, выделяя слово «решить».

Старлей поджал губы. Я видел, как он колеблется.

– Товарищ лейтенант прав, – продолжал я, только сейчас мельком глянув на замполита, – оставаться здесь может быть опасно. Но если американец прав, и по дороге на заставы нас может поджидать засада, то идти вот так, без прикрытия – смертельно опасно.

– Это враг, Селихов, – с нажимом сказал Коршунов, – и вы ему верите! А хочет он одного – чтобы мы задержались, еще чуть-чуть подействовали афганцем на нервы, и начался переполох. Тогда у него будет шанс сбежать.

– Мне уже приходилось встречаться со Стоуном, – проговорил я, покачав головой. – Приходилось видеть, как он действует. И хочет он лишь одного – выжить. А еще – знает, в одиночку выжить ему не удастся.

Коршунов хотел еще что-то сказать, но я его опередил. Обратился к Чеботареву:

– Ну так что, товарищ старший лейтенант, какой будет приказ?

– Ладно, – выдохнул он наконец. – Свяжемся с заставой. Но БТР выдвинется нам навстречу. Садимся и едем к нему. Маршрут открытый, километров пять. Проскочим быстро.

Он посмотрел на меня.

– Я сам веду головную машину. Ты, Селихов, со мной и замполитом в УАЗе. Пленный и основные силы – в «шишигу».

Чеботарев уставился на меня, как бы ожидая одобрения. Потом несколько запоздало добавил:

– Вопросы?

– Пулемётчика в голову, – сказал я. – И двоих бойцов с автоматами.

– Добро. Селихов, распорядись.

– Есть.

– Коршунов, прикажи связаться с заставой.

– Есть, товарищ старший лейтенант.

Колонна собиралась в темноте, при свете фар и пары фонарей. Бойцы грузились молча, без обычных шуточек. Атмосфера давила – и от близости возможного врага, и от того, что творилось за дувалами.

Местные мужчины стояли вдоль улиц. По одному, по два. Стояли молча. Наблюдали с каменными лицами. Я заметил, как некоторые прячут за спинами камни или палки. Кто-то сплюнул под ноги пробегающему мимо Ветру. Тот дёрнулся, но сдержался, только ускорил шаг.

Где-то в центре кишлака, у мечети, шумело. Раздавался зычный, сердитый голос народного оратора. Другие, не менее злые голоса одобрительно галдели в ответ.

Стоуна вывели с гончарского двора. Он шёл спокойно, но окинул афганцев быстрым, цепким взглядом. На секунду его глаза задержались на одном из мужчин. Я не видел, на ком именно, но заметил, как дрогнуло лицо Стоуна. Чуть-чуть. Почти незаметно.