Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

– Товарищ старший лейтенант, – сказал я, шагнув вперёд. Голос мой прозвучал холоднее, чем надо. В горле пересохло. – Разрешите перед отправкой кратко допросить пленного.

Чеботарев поднял бровь. Качалов чуть заметно нахмурился.

– Зачем? – спросил Чеботарев. – Это не наше дело. Мы передали в штаб, что пленному известно о некоем Стоуне и его месте нахождения. Информация заинтересовала… кого надо. Дальше не наша забота.

– Это не займёт много времени, – сказал я. – Если нужно, пусть вы или товарищ прапорщик присутствуют во время допроса.

Чеботарев замялся. Он поглядел на Качалова, потом на меня. Ему явно не хотелось ссориться ни с прапорщиком, ни тем более с тем, кого заинтересовала добытая нами информация. Начальник заставы явно хотел лишь одного – чтобы всё это скорее закончилось, как он когда-то сказал.

Качалов качнул головой:

– Товарищ прапорщик. У меня приказ. Я и так час простоял, пока вы ехали. А мне приказано доставить пленных как можно быстрее.

Я задумался. Глянул на Зайцева. Замкомвзвода молчал.

– Тогда оформляйте приём, – сказал я.

Начзаставы прищурился.

– В каком это смысле?

– Пишите расписку, опись вещей, состояния здоровья, – я говорил спокойно, без нажима, будто объяснял прописные истины. Потом обратился к прапору: – Без этого вы пленного не примете, верно? А пока будете писать – я успею задать пару вопросов.

Качалов смотрел на меня несколько мгновений. Я выдержал этот колкий взгляд. Потом он усмехнулся одними уголками губ.

– Хитро, – сказал он. – Опись я составлю сам. Но присутствовать при допросе всё равно хотел бы. Так что ваши вопросы – при мне. Так сказать… во избежание… Мне лишних проблем не надо.

– Разумеется, – кивнул я. – Никаких секретов.

Я обернулся к Чеботареву:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите использовать землянку КП для опроса? Тут тихо, светло. Пленный будет сговорчивее.

Чеботарев облегчённо кивнул – нашёлся компромисс, и ему не надо принимать жёстких решений.

– Добро. Качалов, вы не против?

Качалов пожал плечами:

– Мне всё равно, где оформлять бумаги. Лишь бы быстро.

Когда мы утрясли некоторые формальности и возникшие по порядку передачи пленных вопросы, мы с Зайцевым вышли из КП и направились к БТР, где бойцы держали под конвоем пленных, чтобы переправить их в место содержания. Я думал о том, смогу ли выудить у седого душмана нужную информацию. Нет, я не сомневался, получится ли его разболтать. Главное – чтоб времени хватило. Чтоб перенёсший припадок душман оказался в силах выдать то, что мне нужно, пока не утрясут вопросы с документами.

– Вадим, – обратился я к Зайцеву.

Молчавший до этого Замкомвзвода глянул на меня:

– М-м-м?

– Хочу тебя попросить кое о чём.

Зайцев напрягся. Нахмурился.

– Ты чего задумал, Саня?

– Ничего криминального, расслабься. Мне нужно, чтобы ты чуть-чуть заболтал прапора, пока он пишет. Поотвлекай его какими-нибудь расспросами, чтоб я успел духа разговорить.

Зайцев поджал губы. Глянул на меня снова, но уже с каким-то сомнением и даже подозрительностью во взгляде.

– И что ж я у него буду спрашивать? На кой чёрт этот прапор мне сдался?

– Что угодно, – покачал я головой. – Хоть о погоде, хоть о чирье, что у него на заднице вскочил. Главное – выгадать побольше времени.

Зайцев вздохнул.

– М-да… Селихов. Ты у нас – одна сплошная головная боль. Ну да ладно. Вижу, с Гороховым и его дружками у тебя дело пошло. Он уже не такой борзый ходит, как раньше. Так что… попробую помочь. Но сам понимаешь… до ишачьей Пасхи держать я прапора не буду.

– И не надо, Вадик, – я улыбнулся. – Спасибо.

Старый кусок брезента от полога «шишиги», которым отгородили угол землянки, пропах кирасиром и моторным маслом. Желтоватый свет лампы пробивался сквозь его дыры, оставляя лицо Седого в полумраке. Он сидел на низеньком табурете. Руки ему сковали спереди наручниками. Пальцы его, смуглые, в царапинах и мелких шрамах, лежали на коленях неподвижно. Только иногда мелко подрагивали.

Я присел на корточки напротив.

За спиной, за плащ-палаткой, слышалось шуршание бумаг – прапорщик Качалов составлял опись. Он сидел за столом Чеботарева, разложив перед собой бланки, и деловито сопел носом. Рядом, у самодельных полок, стоял Зайцев, делая вид, что просматривает какие-то журналы учёта. Потом я услышал, как он подошёл к прапорщику и что-то спросил у него вполголоса.

– Ты знаешь, что тебя ждёт? – спросил я тихо. Голос мой прозвучал ровно, без угрозы. Просто констатация факта.

Седой поднял глаза. Взгляд его был тяжёлый, усталый. Белки глаз пожелтели, под ними залегли синюшные тени. После вчерашнего припадка он выглядел ещё хуже, чем когда мы его взяли, – лицо осунулось, скулы заострились, кожа приобрела землистый оттенок.

Он молчал.

– Если будешь упираться, – проговорил я, – тебя станут допрашивать с пристрастием. Как бандита и убийцу. Но если решишь сотрудничать – есть шанс, что попадёшь в лагерь военнопленных, где тебя обменяют. Понял?

Седой сглотнул. Кадык его дёрнулся, прошёлся по худой шее.

– Понимаешь меня? – сказал я, глядя в его ничего не выражавшие глаза. – Понимаешь, что я тебе говорю?

– Да, – хрипловатым, слабым голосом ответил душман.

– Хорошо, – я кивнул. Встал. Налил ему воды из чайника, стоявшего на самодельной тумбе в углу. Дал кружку.

Душман пил долго. Пальцы его подрагивали, пока он держал мятую кружку в грязных руках. Вода текла по его бороде.

– А мне нужно только одно, – сказал я, когда он вернул мне кружку.

Он смотрел на меня. В глазах его – не страх, нет. Усталость. Безысходность человека, который понимает, что игра проиграна.

– Где этот Махди? – спросил я. – Где его логово? Ты с ними работал, я знаю.

Седой помолчал. Секунд десять, не меньше. Потом заговорил. Голос у него был хриплый, говорил он с паузами, будто каждое слово чужого языка царапало ему горло.

– Махди… он не в горах. Он внизу, где долина. Там, где река выходит на равнину.

Я вернул кружку на место. Снова сел на корточки рядом с ним.

– Кишлак Дашти-Арча, – продолжал он. – Там у него дом, база. Торгует рабами на базаре в Пули-Хумри…

Я нахмурился. Маленький кишлак Дашти-Арча, насколько я знал, находился в зоне ответственности заставы. А вот Пули-Хумри… Пули-Хумри – это уже далеко. Это уже другая провинция… Если брат там, то это сильно осложняло дело.

– Как вы ходите в Дашти-Арча? – спросил я.

– Тропа через перевал Шибиран, что за ущельем Гару-Дара. У кишлака Чахи-Аб. Там пост его людей. Если чужие – убьют. Своих – проводят. Я был там два раза. Приводил пленных…

Он замолчал, нахмурился, быстро заморгал глазами. Видимо, почувствовал сильное головокружение. Нужно было торопиться.

– Зачем американцы, – сказал я, – те, с кем вы напали на нас на дороге, ведут шпиона к Махди?

Он молчал, всё никак не мог проморгаться. Потом прищурился от боли. Я повторил свой вопрос.

– Они с ним работают. Тот, кого они вели… американец… они вели его к Махди. Махди покупает всех, кто дорого стоит.

– Но они же ведут его не для того, чтобы продать в рабство?

– Я больше ничего не знаю, – покачал он головой. – Я и мои люди – охрана. Нам платили, чтобы мы пошли с американцами.

– Кто заплатил?

– Абдул-Халим…

Я задумался, пытаясь вспомнить это имя. Кажется… Так звали одного из местных влиятельных полевых командиров. Вроде бы его упоминал Стоун. Этот Абдул-Халим был как-то связан с пакистанцами и Пересмешником. Но теперь, кажется, у него новые хозяева.

– Десантники, – сказал я. – Двое. Ты говорил про них. Они у Махди?

Он смотрел на меня. Долго, очень долго. И в этом взгляде было что-то странное – не страх, не ненависть, а скорее понимание. Будто он видел меня насквозь.

– Да, – ответил он наконец. – Я слышал, как пакистанцы о них говорили. Два русских солдата, взятые в плен два месяца назад. Один умер от ран. Второй… живой. Его Махди бережёт. Хочет обменять на своих.

– Как он выглядит? – спросил я. Голос мой прозвучал глухо, будто издалека. – Тот, который живой?

Седой пожал плечами. Движение вышло вялым, обессиленным.

– Молодой. Светлый. Глаза… как у тебя. Похож на тебя. Я подумал, когда тебя увидел… что знакомое лицо. Это твой брат?

Я не ответил. Вместо этого холодно посмотрел на душмана. А потом почувствовал какую-то странную, иррациональную злость к этому человеку. Будто это он, этот седой душман, схватил Сашу. Он, а не американцы. Впрочем, я быстро взял себя в руки.

– Ты знаешь, где его держат? Того десантника? – наконец заговорил я. – В Дашти-Арча? Или его уже переправили в Пули-Хумри?

– Товарищ прапорщик! – донеслось из-за плащ-палатки. Голос Качалова звучал официально, но с ноткой нетерпения. – Всё! Опись готова! Пора!

– Ещё минуту, – отозвался я.

Несколько мгновений прапор не отвечал. Потом отозвался уже более требовательно:

– У меня приказ! Я и так задержался почти на полтора часа! С меня ж в мангруппе шкуру снимут!

– Я говорю, ещё минутку, – злым, холодным тоном повторил я. Почти зашипел.

Прапорщик затих на некоторое время. Потом тихо, но возмущённо что-то забормотал. Видимо, жаловался Зайцеву.

– Где его держат? – спросил я у духа.

Тот сглотнул. Отвёл глаза.

– Не знаю.

– Ты врёшь, – зло прошипел я, заглянув ему прямо в глаза.

– Это было давно, – покачал он головой. – Я… мы привели пленных к Махди и забыли. Я не знаю…

И тут, каюсь, я не сдержался. Подскочил, схватил его за грудки. Душман уставился на меня полными страха, округлившимися глазами. Я сжал кулаки, схватившие его одежду так, что аж хрустнули суставы. А потом рациональное победило мальчишеские эмоции. Я выдохнул. Отступил. Ему не было смысла врать. Да и работорговец не будет посвящать в свои планы простых исполнителей.

Я выпрямился. Седой посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде всё ещё поблёскивал страх.

– Спасибо, – сказал я суховато. И вышел из-за полога.

* * *

Рядовой Каширин сидел в своём закутке, уткнувшись в разобранную рацию, и делал вид, что ничего не видит и не слышит. Это у него получалось хорошо. Даже слишком хорошо.

В землянке узла связи было темно, хоть глаз выколи, если бы не настольная лампа с жестяным абажуром. Жёлтый круг света выхватывал из темноты стол, заваленный деталями, паяльник на подставке, мотки проводов и часть стены с аппаратурой. Всё остальное тонуло в сером полумраке. Пахло жжёным припоем, казённым табаком и разогретыми за день лампами – запах, въевшийся в стены настолько, что его уже никто не замечал.

Каширин ковырялся в рации длинной тонкой отвёрткой. Пальцы его двигались суетливо, но на самом деле каждое движение было выверено, просто со стороны этого не замечалось. Он бормотал себе под нос, как всегда:

– Так, этот конденсатор, кажется, ещё живой… А этот… ой, похоже, полетел. Надо менять, надо менять…

Очки то и дело сползали на кончик носа, он поправлял их привычным, давно заученным движением. Сейчас он играл роль. Играл уже почти год и вжился в неё настолько, что иногда сам начинал верить, что он и есть тот самый суетливый, вечно всё теряющий связист, которого никто не воспринимает всерьёз.

Снаружи донеслись голоса.

Каширин замер. Отвёртка остановилась на полпути к очередной детали. Он приподнял голову, прислушиваясь. Голоса приближались. Кто-то шёл к КП, и, судя по тому, как звучали шаги, людей было несколько.

Он бесшумно отложил отвёртку, поднялся. Подошёл к двери, приоткрыл её ровно настолько, чтобы видеть щель, но самому оставаться в тени.

То, что он увидел, заставило его внутренне подобраться.

Через плац шли четверо. Впереди – прапорщик Селихов. Рядом с ним лейтенант Зайцев. Между ними – тот самый пленный, Седой, которого привезли полчаса назад. А сзади, чуть поодаль, вышагивал незнакомый прапорщик с папкой в руках. Форма на нём сидела аккуратно, не по-нашенски, сразу видно – штабной. Из мангруппы, наверное. Или из особого отдела.

Каширин прижался к щели, стараясь дышать как можно тише. Ветер доносил обрывки разговора.

– … двадцать минут, товарищ прапорщик… – говорил Зайцев. – А вы пока оформляйте…

– … я должен присутствовать… – это штабной, голос уверенный, с лёгким нажимом.

– … конечно, как договаривались… – Селихов. Голос спокойный, ровный. – В землянке и оформите, там светло, места хватит…

Они скрылись за дверью КП. Дверь хлопнула, отсекая голоса.

Каширин постоял ещё секунду, потом аккуратно прикрыл дверь. Прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Внутри всё напряглось, как струна. Он позволил себе только одно мгновение – сбросить маску.

Суетливость исчезла. Плечи расправились, лицо стало спокойным, холодным. Глаза за стёклами очков смотрели теперь цепко, внимательно, без той дурашливой бестолковости, к которой все привыкли.

– Прапорщик Селихов… – прошептал он одними губами. – Наедине с пленным…

Он быстро, бесшумно подошёл к столу. Сел. Теперь его движения были чёткими, уверенными, без лишней суеты. Выдвинул ящик, достал маленький, туго исписанный блокнот в коленкоровой обложке. Пролистал. На одной из страниц аккуратным, мелким почерком был переписан адрес: «Селихову П. С., в/ч 55586…» Ниже стояла дата – позапрошлая неделя, когда этот прапорщик только появился на заставе.

Каширин взял карандаш. Быстро, без помарок, дописал новую строку:

«11.30. Объект добился личной встречи с пленным. Присутствует посторонний прапорщик из штаба мангруппы (опознать). Цель встречи – предположительно получение информации, скрытой от офицеров КГБ. Объект использует бюрократическую лазейку (оформление приёма пленного) для выигрыша времени».

Он вырвал листок, свернул в крошечный квадратик. Полез в другой ящик, достал старую полевую сумку. Из внутреннего кармашка извлёк ключ для шифрования – небольшую потрёпанную книжечку с колонками цифр и букв. Полистал, нашёл нужный код. Пальцы его, только что суетливо ковырявшиеся в рации, теперь работали быстро и точно.

Он надел наушники. Покрутил ручку настройки, поймал нужную частоту – высокую, почти на пределе слышимости, которую гражданские радиостанции не использовали. А местные пограничники о ней просто не знали. Пальцы легли на телеграфный ключ.

И застучали.

Коротко, чётко, ритмично. Точка-тире, точка-тире. Цифры ложились в эфир одна за другой, уходили в никуда, в пространство, к тому, кто их ждал. Каширин не думал о том, кто именно примет эту шифровку. Он знал только позывной и частоту. Остальное – не его забота. Его дело – передать. И он передавал.

Три группы цифр. Четыре. Ещё две. Всё.

Он повторил сообщение дважды, как положено. Потом снял наушники. Прикрыл глаза на секунду. Выдохнул.

Снаружи снова донеслись голоса. Каширин мгновенно собрался. Спрятал блокнот и шифровальную книжку в сумку, сумку – в ящик. Записку сунул в консервную банку, служившую пепельницей, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула, свернулась чёрным листиком, рассыпалась в пепел. Он растёр его пальцем в труху, перемешал с окурками.

Снова взял отвёртку. Надел на лицо привычное выражение – слегка растерянное, озабоченное, суетливое. Наклонился над рацией, забормотал:

– Так… значит, этот конденсатор всё-таки полетел… Ой-ой-ой, надо менять… А где тут у нас запасные? Где же они?..

Пальцы его, только что выстукивавшие шифровку, снова стали неуклюжими, дёргаными. Он копался в деталях, бормотал, и ни один человек, заглянувший сейчас в землянку, не заподозрил бы в этом вечно растрепанном связисте того, кем он был на самом деле.

За стеной завыл генератор. Каширин даже не вздрогнул. Он привык.

Он просто сидел и ждал следующего сигнала. Или следующего шага объекта.

* * *

Старик Рахим шёл долго.

Ноги гудели, когда он спустился в распадок, где вдоль дороги тянулся заброшенный кишлак Шинкарай. Здесь было тихо. Даже ветер, казалось, обходил это гиблое, мертвое место стороной.

Он остановился, перевёл дух. Прислонился спиной к остаткам стены, чувствуя, как нагретый за день камень отдаёт тепло. Руки мелко подрагивали – то ли от усталости, то ли от того, что ждало впереди. Он сунул ладони под мышки, прижал, подождал, пока дрожь уймётся.

Из-за камней, метрах в тридцати, вынырнула фигура. Молодой мужчина, почти мальчик, с автоматом наперевес. Рахим не дёрнулся, только поднял руки, показывая – он безоружен. Пальцы на левой руке чуть заметно дрожали, и он мысленно выругал себя за эту слабость.

– Стой, старик, – голос резкий, гортанный. – Куда идёшь? Зачем?

– Я к Юнусу, – сказал Рахим негромко. – Скажи ему: Рахим-ага пришёл поговорить.

Парень помедлил, вглядываясь в лицо старика. Потом кивнул, скрылся за камнями.

Рахим ждал. Стоял, не шевелясь, чувствуя, как затекает спина. Где-то в развалинах застрекотала цикада – тонко, надрывно, будто жаловалась на жару. Потом стихла.

Юнус вышел сам.

Он появился из-за стены бесшумно, как тень. Рахим не услышал шагов, только почувствовал – что-то изменилось в воздухе. Повернул голову.

Юнус стоял в трёх шагах. Молодой, злой. Глаза его горели тёмным, нехорошим огнём. Автомат висел на груди, палец лежал на спусковой скобе.

– Рахим-ага, – сказал он. Голос его звучал уважительно, но настороженно. – Зачем ты здесь? Эти места не для стариков.

Рахим шагнул вперёд. Нога подвернулась на камне, он чуть не упал, удержался, опёршись рукой о стену. Пальцы скользнули по шершавой глине.

– Я пришёл поговорить с тобой, Юнус, – сказал он, выпрямляясь. – Как старший с младшим. Как человек, который знал твоего отца.

Юнус приподнял подбородок. Желваки его заходили под смуглой кожей.

– Мой отец умер, – сказал он глухо. – Его убили шурави. Два года назад. Ты забыл, Рахим-ага?

– Я не забыл, – Рахим покачал головой. – Я ничего не забыл. Но война не принесёт нам ничего, кроме новых могил. Шурави уйдут рано или поздно. А мы останемся. И будем хоронить своих детей. Потому…

Старик замялся. Опустил взгляд.

– Молю тебя… Прикажи тем молодым мужчинам, что ушли с тобой из Чахи-Аб, вернуться домой. Вас ждут матери. Жёны. Разве ж мы растили вас столько лет, чтобы вы умирали?

Юнус приблизился. Теперь они стояли лицом к лицу. Рахим чувствовал его дыхание – горячее, злое. И запах – пороха, пота и молодой, нерастраченной ярости.

– Они оскорбили нас, Рахим-ага, – голос Юнуса дрогнул. – Они ворвались в дом Карима-гончара, как хозяева. Пугали женщин. Обыскивали комнаты. Если им заблагорассудится, они зайдут в дом к любому из нас! Заберут нашу пищу, наш скот, наших женщин!

Он говорил, и с каждым словом голос его становился всё выше, всё злее. Руки, сжимавшие автомат, напряглись так, что побелели костяшки.

Рахим молчал. Смотрел ему в глаза. Видел там боль и горечь, и ту слепую, всепожирающую ненависть, которую не унять словами.

– Они ловили преступников, Юнус, – сказал он тихо. – Тех, кто убивал наших людей. Они никого не тронули. И спокойно ушли.

– Они ушли, потому что мы слабы! – выкрикнул Юнус. В голосе его зазвенела обида. – Потому что наши старейшины боятся! Если бы мы дали отпор, они бы не посмели! А теперь они знают, что могут прийти в любой дом, и никто не скажет ни слова!

Он резко отвернулся, сделал несколько шагов, остановился. Плечи его опускались и поднимались при каждом вдохе и выдохе. Потом Юнус обернулся.

– Ты не понимаешь, старик, – сказал он уже тише. – И тебе никогда не понять.

Рахим вздохнул. Провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами сухую, морщинистую кожу. Пальцы снова дрожали.

– Может, и никогда не пойму, – согласился он. – Я не стану спорить с тобой, Юнус. Аллах тебе судья. Но… Отдай мне хотя бы детей.

Юнус замер.

– Каких детей?

– Замарая и Дад Мухаммада, – Рахим смотрел ему прямо в глаза. – Их ждут дома. Они ещё дети. Им не место на войне.

– Их отец погиб в горах от пуль шурави, – оскалился Юнус, – а мать умерла от болезни. Они сами увязались за нами. Сами просили дать им возможность отомстить. Они не ушли, даже когда я прогнал их. Так велики их горе и желание отомстить.

– Они дети, Юнус, – почти взмолился Рахим. – Они не ведают, что творят.

Юнус молчал долго. Секунды тянулись, как резина. Рахим видел, как на его лице борются гнев, гордость и что-то ещё – может быть, стыд. Или понимание.

Потом Юнус кивнул. Резко, зло, будто делая одолжение, которое ему самому претило.

– Эй! – крикнул он в сторону развалин. – Замарай! Дад Мухаммад! Идите сюда!

Сначала было тихо. Потом из-за груды камней показались двое мальчишек.

Они шли медленно, боязливо оглядываясь. Старший – Замарай – вёл младшего за руку. Оба были худые, грязные, в лохмотьях. Глаза у обоих – огромные, испуганные.

Замарай узнал старика Рахима не сразу. Смотрел на него, щурясь от солнца, и лицо ребёнка оставалось настороженным. А потом – дрогнуло. Губы задрожали.

– Рахим-ага? – спросил он сипло.

– Я, сынок, я, – Рахим шагнул к нему, раскрыл руки.

Замарай рванулся. Бросил руку брата, подбежал, уткнулся лицом в халат старика. Плечи его затряслись. Он не плакал – нет. Просто трясся всем телом, прижимаясь к Рахиму, как к последнему островку спасения в этом мире.

Дад Мухаммад стоял чуть поодаль. Сжимал в руках какую-то деревянную игрушку – Рахим не разглядел, какую. Он смотрел на брата, на старика, и в глазах его было непонимание.

Рахим обнял Замарая одной рукой, другой поманил младшего. Тот подошёл не сразу. Потом всё же шагнул, прижался к боку старика. Рахим чувствовал, как бьются их сердца – часто, испуганно, по-воробьиному.

– Пойдёмте, дети, – сказал он тихо. – Пойдёмте домой. Бабушка Халима беспокоится.

Он повёл их прочь. Повёл не оборачиваясь. Но спиной чувствовал взгляд Юнуса – тяжёлый, злой, полный горечи.

Когда они вышли из кишлака и свернули на тропу, Замарай вдруг остановился. Посмотрел назад, на развалины, откуда они пришли. Лицо его было бледным, губы сжаты.

– Рахим-ага, – спросил он тихо. – Отца убили шурави?

Рахим замер от неожиданности вопроса. Почувствовал, как в груди что-то содрогнулось. Потом опустил голову, глянул на мальчика.

– Почему ты спрашиваешь, Замарай?

– Юнус говорит, – мальчик зашевелил обветренными губами, – что шурави злые. Что от них всё зло на свете.

– Юнус говорит так, – Рахим-ага вздохнул, – потому что он сам злой. Но надеюсь, он когда-нибудь изменится.

– Я встречал шурави, – внезапно сказал Замарай. – Они не были злые.

Рахим остолбенел. Уставился на мальчика изумлёнными, широко распахнутыми глазами.

– Они дали нам еды и сахара, – добавил Замарай и уставился куда-то себе под ноги.

Рахим глянул на его брата. На Дад Мухаммада. Мальчишка просто смотрел в ответ своими наивными, широко раскрытыми глазами и прижимал к груди деревянного ослика.

Рахим ему улыбнулся. Потом глянул на небо. Солнце стояло высоко. Ещё чуть-чуть – и оно достигнет своего зенита. Где-то далеко, за перевалом, смеялись шакалы.

Он повёл детей домой. А позади, в заброшенном кишлаке Шинкарай, чью воду отравили когда-то такие, как Юнус, оставалась злоба. И ей, этой злобе, очень скоро предстояло выплеснуться наружу.

* * *

Солнце уже перешагнуло свой зенит и принялось медленно опускаться, когда мы выбрались на стрельбище. Жара чуть-чуть спала, но воздух всё ещё оставался горячим, и ветерок, тянувший с гор, не приносил прохлады – только пыль и запах высохшей полыни.

Я нёс свой автомат, Горохов – свой. Он шёл чуть позади, молчал, только сапоги хрустели по щебню. Я чувствовал его взгляд на своей спине – тяжёлый, задумчивый.

С того разговора у старого поста, где Клещ испугался козодоев, прошло не так много времени, но Горохов, видимо, всё ещё переваривал мои слова. Это было видно по тому, как он сжимал челюсть, как хмурил брови, глядя куда-то в сторону.

Я остановился у валуна, служившего огневым рубежом. Положил автомат на камень, снял панаму, вытер пот со лба. Рукавом провёл по шее – подворотничок взмок, прилип к коже.

– Ну, давай, – сказал я Горохову. – Показывай, как ты понял то, что я тогда тебе объяснял.

Он хмыкнул, подошёл, встал рядом. Автомат висел у него на груди, пальцы теребили ремень.

– Да вроде просто всё, – буркнул он.

– Ну так покажи. Помнишь? Приклад не в плечо, а сюда, – я ткнул ему чуть ниже ключицы. – Автомат выше. Корпус прямой, локоть не оттопыривай.

Горохов кивнул. Вскинул автомат. Я смотрел, как он встаёт, как перехватывает оружие. С первого раза вышло не очень – слишком напряжён, плечи зажаты, локоть всё равно норовит уйти в сторону.

– Свободнее, – сказал я. – Расслабь плечи. Оружие должно лежать в руках, а не висеть.

Он выдохнул, встряхнул кистями, снова вскинул. Уже лучше. Я подошёл, поправил приклад, чуть довернул корпус.

– Цель – та банка на камне. Видишь?

– Вижу.

– Ну так давай.

Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он задержал дыхание. Секунда, другая.

Выстрел грохнул сухо, коротко. Банка на камне подпрыгнула, звякнула, покатилась вниз.

Горохов опустил автомат. Обернулся ко мне. Нахмурился.

– Зараза… Неудобно нихрена.

– А ты как хотел? – Я хмыкнул. – Когда правильно, всегда неудобно. Особенно если переучиваешься с привычного.

Горохов забурчал что-то себе под нос.

– Ну, не хочешь – не учись, – пожал я плечами. – Сам меня сюда потащил.

– Да ладно, ладно, прапор, не горячись. Покажи ещё раз, куда упирать? А то я, кажись, себе ключицу отбил.

Несколько минут Горохов просто холостил: вскидывал и опускал автомат. Пробовал управляться с оружием, маневрировать стволом. Попробовал перезарядить из нового, непривычного положения.

В конце концов у него стало получаться.

– Молодец, – я кивнул. – Получается. Но это дело надо довести до автоматизма. Чтоб ты не думал, куда приклад ставить. Чтоб рука лишний раз цевьё не перехватывала.

Он хмыкнул, отвернулся, будто мои слова его смущали. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Редкое для него выражение.

Мы потренировались ещё минут двадцать. Я показывал, он повторял. У него получалось всё лучше. Я видел, как он входит в кураж, как азарт зажигает глаза. Хороший боец. Жаль только, что злости в нём слишком много. И обиды.

Когда солнце опустилось ещё чуть-чуть и уже готовилось скрыться за горы, мы сели на камни передохнуть. Горохов достал папиросу, закурил. Я просто сидел, смотрел, как тени от скал ползут по степи, закрывая всё вокруг лиловой мглой.

Тишина висела над нами. Только ветер шелестел в кронах немногочисленных деревьев и в сухой траве на склонах.

Горохов докурил половину, придавил окурок о камень, но не выкинул – зажал в пальцах, уставился на него, будто увидел там что-то важное. Потом заговорил. Не сразу, с трудом, будто слова приходилось вытаскивать из себя клещами.

– Я слыхал… Ты на заставе про Пожидаева спрашивал, – сказал он, не глядя на меня. – Ну, того прапора, что до тебя был.

Я молчал. Ждал.

– Слухи про меня ходят, – продолжал он, всё так же глядя на окурок. – Что я его… того. С тропы столкнул. Из-за дедовщины, из-за того, что он наше отделение доставал.

Он замолчал. Сплюнул, отбросил бычок.

– Раньше я думал – пусть врут. Пусть боятся. Так хоть офицеры в мои дела не лезут, дисциплину не гнут. А сейчас… – он мотнул головой, будто отгонял муху. – Сейчас мне кажется, что эти слухи больше жизнь портят, чем помогают. Люди на меня волками смотрят. Доверять перестали. Даже свои… Фокс вон, после того раза…

Он не договорил, но я понял. Речь о том, как он избил Фокса и Громилу. И ему было стыдно. Он не признавался, но это читалось в его голосе, в том, как он сжимал кулаки, как прятал глаза.

– Правда всегда наружу выходит, Дима, – сказал я. – Рано или поздно. И если ты не виноват – она тебя оправдает. Если виноват – накажет. Но жить с чужими грехами на шее… тяжко.

Он молчал долго. Смотрел куда-то в горы, на тёмные силуэты вершин. Потом повернулся ко мне. В глазах его – всё та же тяжёлая, мрачная задумчивость.

– Ладно, прапор, – сказал он. – Ещё похолостим?

– Давай.

Мы поднялись. Горохов взял автомат, шагнул к огневому рубежу. Я хотел пойти за ним, но в этот момент со стороны заставы донёсся топот. Кто-то бежал, торопливо, сбивая дыхание.

Я обернулся.

К нам, запыхавшись, нёсся дежурный – молодой сержант с круглым, раскрасневшимся лицом. Он махал рукой, хотя до нас было ещё метров пятьдесят.

– Товарищ прапорщик! – закричал он, не добежав. – Товарищ прапорщик!

Я шагнул навстречу. Горохов замер, опустил автомат.

– Что случилось?

Дежурный остановился, упёрся руками в колени, переводя дух. Лицо у него было встревоженное, даже испуганное.

– С мангруппы передали… – выдохнул он. – БТР…

– Да тихо ты, тихо, – я скрестил руки на груди. – Продышись.

Он выпрямился, запрокинул голову, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

– Короче, товарищ прапорщик… Вас на КП срочно вызывают! БТР, который утром пленных увёз… Связь с ним пропала! Вроде… Вроде в районе Шинкарая замолчали!

От автора:

* * *

🔥Новинка! 🔥 1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

/reader/561320