Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Свою задачу мы выполнили, – возразил Зайцев. – Подтвердили, что здесь кто-то есть. Теперь назад.

– Но мы не знаем, кто именно, товарищ лейтенант, – я со значением заглянул Зайцеву в глаза. – Может, это местные пастухи. Может, душманы. Может, ещё кто-то. Нужно проверить точно. Обозначить нарушителя, если такой имеется, визуально. И следует торопиться.

– Я согласен с товарищем прапорщиком, – слова Горохова прозвучали внезапно, а произнёс он их как-то нехотя. Будто согласиться со мной значило для него переступить через себя. А потом он повторил: – Нужно додавить.

Зайцев явно заколебался. Обернулся. Посмотрел на бойцов, засевших по позициям.

– Вы не хуже меня понимаете, – проговорил я, – что если мы вернёмся так, то Чеботарёв ничего делать не будет. Никого не заметили? Значит, никого здесь и нету. И выходит, что прокатились мы зря. Вдобавок непонятно, кто хозяйничает тут, в нашей зоне ответственности. И чего от них ждать.

– И что ты предлагаешь? – на выдохе проговорил Зайцев, сдавшись.

– Осмотрим окрестности, – вклинился Горохов. – Попытаемся кого-нибудь засечь и…

– Отставить, – холодно глянул я на Горохова. – Не беги вперёд батьки в пекло.

Горохов набычился. Хотел было что-то возразить, но промолчал. Я только хмыкнул в ответ на это.

– Значит так, товарищ лейтенант, – проговорил я, оборачиваясь к Зайцеву. – Вот какое у меня предложение. Делим группу на две. Я беру первое отделение, и мы осматриваем окрестности. Работаем быстро, пока ещё видно. Вы с Мельником и Казаком отходите к машине и докладываете на заставу. Оставите нам рацию. Будем держать связь с БТРом. Что найдём – сразу доложим. А нет – отступим.

Зайцев задумался. Потом глянул на часы. Прищурился, чтобы рассмотреть стрелки в сумерках. Потом снова выдохнул:

– Ладно. У вас тридцать минут. Должны уложиться, чтобы совсем по тёмному не возвращаться. И, Селихов… – Зайцев поджал губы. Покосился на Горохова. – Держи ухо востро.

– Есть держать ухо востро, – улыбнулся я замбою.

Мы выдвинулись вшестером. Пошли я, Горохов, Штык, Кочубей, Пихта и Клещ. Зайцев с остальными направились к бронемашине. Шли быстро, почти не таясь. Минут через пятнадцать будут уже у БТР.

Мы же ушли в темноту.

Горохов двигался первым. Я – следом, метрах в трёх. Остальные растянулись цепочкой, держа друг друга в поле зрения.

Горохов вёл группу так, будто сам родился в этом ущелье. Он останавливался у каждого камня, вслушивался в темноту, втягивал ноздрями воздух, как зверь.

Иногда опускался на корточки, водил рукой над землёй, будто читал её пальцами. И каждый раз находил то, что искал: примятую травинку, свежесломанную ветку на кусте, камень, сдвинутый с места чужой подошвой.

Казалось, стоило мне самому заметить в ещё не совсем сгустившихся сумерках что-то подозрительное, как Горохов уже был тут как тут. Уже осматривал находку – признак того, что здесь кто-то проходил.

Нужно было торопиться. Сумерки сгущались. И пусть они всё ещё нормально просматривались человеческим взглядом, пройдёт ещё минут сорок, и придётся постараться, чтобы не переломать в темноте ноги о местные камни.

Шли минут десять, может, пятнадцать. Время в горах течёт иначе – то тянется резиной, то сжимается в пружину.

Когда мы заметили отчётливые следы на глиняной осыпи, тянувшейся по склону вверх, я приказал группе подняться.

На вершине шедший первым Горохов замер. Вскинул руку – стоп. Потом залёг. Остальные немедленно последовали его примеру.

Я подобрался ближе, улёгся рядом с ним за валуном. Он молча указал вниз.

Там, метрах в тридцати ниже по склону, мы увидели их. Я насчитал восемь, может, девять человек.

Они суетились: кто-то подбирал оружие и вещмешки, другие забрасывали землёй кострище и прикапывали следы своего пребывания здесь. Третьи стояли. Ждали.

– Не ушли, – выдохнул Горохов одними губами. – Но вот-вот собираются.

Неизвестные были одеты не как обычные душманы. Пятнистая форма, куртки защитного цвета, у некоторых – трофейные советские кителя, но больше – чужая, с импортным камуфляжем. А главное – оружие.

Двое, что стояли чуть поодаль, лицом к нам, носили длинные, тонкоствольные автоматы. М-16. По современным меркам старьё, конечно. Американцы, с которыми мы столкнулись на дороге, были вооружены гораздо более современными штурмовыми винтовками АР-15. А этим можно и старьё отдать.

Но факт был в том, что перед нами копошились именно духи. Пусть разодетые, пусть с натовским оружием, но духи. Бородатые лица, характерный гортанный дари, паколи и арафатки, которыми некоторые из них покрывали головы.

А натовское оружие… Его они могли как получить от своих хозяев, тех наёмников, так с таким же успехом купить где-нибудь на местном чёрном рынке. Пусть это и встанет в копеечку.

– А вот и наши овцекрады, – проговорил я.

Позиция у нас была хорошая. Самое то, чтоб засаду устроить. Духи, кем бы они ни были, не ожидают нападения. По крайней мере сейчас. Кроме того, они как на ладони, а нас меж камней, особенно в сумерках, совсем не разобрать. И всё равно я понимал, что просто так, в лоб, действовать нельзя.

Горохов кивнул. Лица его я не видел, но чувствовал, как он напрягся.

– Это не американцы, – сказал он тихо. – Душманы. Но стволы откуда-то взяли.

Он на мгновение замолчал. Чуть приподнял голову, чтобы что-то рассмотреть получше.

– Те самые, что тогда были на дороге? – спросил он. – Или так не разобрать?

– Чтобы разобрать, надо взять языка, – хмыкнул я.

Горохов вдруг нахмурился. Уставился на меня с некоторой смесью непонимания и удивления.

– Неужто повоевать хочешь, прапор?

– А ты, сержантик? – хитровато глянул на него я.

Горохов злобновато ухмыльнулся, привстал. Кратко махнул рукой своим: выдвигаемся, мол.

Я тут же схватил его за рукав.

– Погодь, пацан, – сказал я. – Не торопись. Идея есть.

Глава 19

Несколько минут мне понадобилось, чтобы изложить Горохову свой план. Еще несколько – чтобы бойцы, согласно этому плану, рассредоточились на позициях.

Риск был серьезный. Действовать приходилось быстро и тихо. Духи – чуткие сукины сыны. Если один боец из тех трех групп, на которые я поделил нас, сплохует, выдаст себя раньше времени – всё пойдет прахом.

Кроме того, против нас работало и время. С каждой минутой сумерки сгущались. Когда мы только подошли, еще можно было различить лица, форму, оружие. Теперь, в медленно густевшей сумеречной серости, – только силуэты. Да и они не сидели на месте. Ждать нас не собирались. Душманы быстро скрывали следы своего пребывания здесь и готовились к тому, чтобы выходить.

И Горохов, к слову, слушал меня молча, когда я излагал план действий. Слушал с такой физиономией, будто вот-вот готов возразить. И всё же не возражал. Только пробурчал, когда я закончил:

– Ну… Ничего другого выдумывать всё равно времени нету.

– А тебя чего-то не устраивает? – спросил я суховато.

Он промолчал и здесь. И только позже, когда все три группы по два человека, включая нас, умудрились незамеченными занять свои позиции, характер стал у Горохова выходить наружу.

Когда мы с Гороховым наконец заняли свою позицию на склоне – залегли за большим валуном метрах в тридцати над стоянкой, а душманы внизу уже собрались и теперь поднимали одного из своих, видать, раненого, старший сержант вдруг заговорил:

– Не, прапор. Твоя идея не канает. Надо их всех просто валить – и всё. Тут не до выкрутасов.

Я не повернул к нему головы. Продолжал внимательно следить за душманами внизу – ждать подходящего момента, чтобы произвести первый выстрел. Выстрел, который и станет сигналом «огонь» для остальных групп.

– Поубивать всех к чертовой бабушке, – продолжал он, и краем глаза я заметил, как он положил палец на спуск своего автомата с оптическим прицелом ПСО.

Стоит ему выстрелить – и весь план пойдет коту под хвост.

– За Тихого, – проговорил он сквозь зубы. – За Тихого им отплатить так, чтоб по самое горлышко хлебнули.

– Тихого убили не они, Дима, – сказал я. – Совсем не они. У этих стволы натовские, но сами они – шелупонь. А вот откуда у них эти стволы – вопрос. И ответ на него может вывести нас на тех, кто в действительности убил Тихого. Но чтобы всё разузнать, нужен язык.

– Ты говорил, что главная цель нашей засады – взять заложников, – пробубнил Горохов, не снимая пальца с крючка, – а я говорю – фигня всё это. Условия не те. Если половину постреляем, а половина разбежится – это уже будет удача.

– Они сдадутся сами, – проговорил я, наблюдая, как духи скучиваются, направляясь к узкому проходу между скал, ведущему к основному дну ущелья.

Горохов усмехнулся. Криво, одними губами.

– Духи, Селихов, не сдаются. Для них это – честь. Умрут за Аллаха и глазом не моргнут.

– Духи – это люди, – ответил я. – А все люди хотят жить. Особенно когда понимают, что умирать больше не за чем и не для кого.

Он мотнул головой. Упрямо, по-бычьи.

– Этим есть за что. За Аллаха.

– Ну вот и поглядим, – сказал я. – Хватит им тяму за него умирать прямо сейчас или всё-таки подождут.

Я не дал ему ответить. Не дал, потому что заметил подходящий момент. Другого может уже не представиться.

Я выдохнул. Плавно нажал спуск.

Выстрел хлопнул сухо, резко. Один из духов дёрнулся, запутался в собственных ногах и рухнул вниз, укрываясь за ближайшим, не очень подходящим для этого камнем.

И в ту же секунду всё пришло в движение.

Сверху, с камней, ударили длинные очереди. Пихта и Кочубей – ударная группа, оставшаяся на том месте, откуда мы заметили душманов в первый раз, работали как заведённые. Они били по духам, смещались, били снова. Грохот стоял такой, будто там, наверху, сидела целая рота.

С тыла, от выхода в основное ущелье, куда и направлялись душманы, заговорили автоматы Штыка с Клещом. Пули взвизгивали, рикошетили от скал и камней, заставляя душманов рассыпаться по низине, пригибая головы.

Мы с Гороховым били с фланга – короткими, прицельными очередями. Не давая им поднять головы.

Душманы заметались. Один упал сразу – кто-то из наших снял его точной очередью. Двое попытались отползти к камням, но нарвались на огонь блокирующей группы. Крики на дари, хлопки ответных выстрелов, стоны раненых – всё смешалось в один сплошной, вязкий гул.

Я видел, как двое попытались прорваться в глубь ущелья, туда, где темнел проход. Штык встретил их очередью – один завалился, второй отпрянул назад, прямо под пули Горохова.

Стрельба чуть-чуть стихла. Ответный огонь стал совсем редким, беспорядочным. Духи уже не пытались отбиваться – только прятались за камнями, надеясь переждать. И выжить.

– Прекратить огонь! – крикнул я. – Прекратить, быстро!

Вряд ли все бойцы слышали мой голос в шуме боя. Однако Горохов перестал настреливать в сумеречную серость. Заметив это, а может быть и услышав мой приказ, затихли и Пихта с Кочубеем. Еще пару мгновений лишь Штык и Клещ угощали духов одиночными. Но потом и их автоматы перестали говорить.

На низину накатилась тишина. Только эхо автоматного треска еще гуляло где-то на вершинах. Только стоны раненых да шорох осыпающихся камешков раздавались на дне низины.

– Эй! Там, внизу! – закричал я. – Бросить оружие! Тогда жить будете!

Не то чтобы я ожидал, что духи меня поймут, а тем более так легко сдадутся. Это была проверка – знает ли кто-нибудь из них русский язык.

Некоторое время тишина продолжала висеть над стоянкой. Потом откуда-то снизу раздался хриплый, ломаный голос:

– Целуй мой жопа, шурави!

Горохов рядом выругался сквозь зубы. Дёрнулся было, но я остановил его жестом.

Усмехнулся. Только одними губами. Значит, всё-таки наладить контакт удастся.

– Сам целуй моя жопа, сукин сын! – заорал я в ответ. И тихонько рассмеялся.

– Я брать твой мама! Твой жена и твой сестра! – снова тот же голос.

Горохов, совершенно ничего не понимая, водил взглядом от меня к дну низины и снова на меня.

– Оружие брось! – закричал я в ответ. – Тогда, может быть, я тебе твою бралку и не отстрелю!

Голос прокричал что-то снова, но уже на дари или на пушту. Слова прозвучали неразборчиво, однако нетрудно было понять, что это или какое-то страшное ругательство, либо не менее страшное проклятье.

– Ну как хочешь, падла, – со злой, очень злой ухмылкой сказал я.

А потом достал из подсумка гранату Ф-1 с уже заготовленным запалом. Выдернул чеку и бросил ее точно за камень, откуда донёсся голос.

Грохнуло. Раздался визг осколков. Потом крик – не боевой, а животный, полный боли. За ним стоны, хрип. Видимо, еще кого-то зацепило. Потом снова тишина.

– А вот согласился бы, – прошептал я, – может, и сохранил бы хозяйство…

Я ждал. Считал секунды.

– Ещё минута! – крикнул я. – И добьём всех. Хотите к Аллаху – милости просим! А если думаете ещё чуть-чуть пожить – бросать оружие и выходить с поднятыми руками!

Тишина. Короткие, едва уловимые гортанные переговоры за камнями. Кто-то спорил, кто-то плакал – тонко, по-бабьи.

Потом из-за валуна медленно, очень медленно, поднялась фигура. Душман поднялся, высоко задрав над головой свой старый М-16. Потом швырнул автомат куда-то в сторону. Винтовка лязгнула о камни где-то в полутьме.

За ним, шатаясь, вышли ещё двое. Один держался за живот. Второй – явно подволакивал раненую ногу. Оба поспешили быстро избавиться от своих АК.

– Выходите, – сказал я, даже не думая вставать, а держа на мушке ближнего. – Медленно. Руки за голову.

Они вышли из-за камней. Поколебавшись немного, принялись поднимать руки над головами.

Только тогда я поднялся. Горохов поднялся рядом. Автомат свой он не спускал с духов и весь напрягся, как струна, готовый в любой момент открыть огонь. Кажется, ему стоило огромных усилий сдержаться и не дострелить сдавшихся духов. Во всяком случае, выглядел он именно так.

Один из них, может лидер, вдруг медленно пошел в нашу сторону. На голос.

– Стой, где стоишь, падла! – заорал Горохов и вскинул автомат, припал щекой к прикладу. – А то бошку тебе развалю!

Душман вдруг остановился. Потом опустился на колени. И взглянул в небо.

– Опусти автомат, Дима, – проговорил я похолодевшим голосом.

Горохов зыркнул на меня, но автомат не опустил.

Тогда я свистнул. Коротко свистнул. Из темноты начали появляться фигуры: Пихта, Кочубей, Штык, Клещ. Они возникали на склонах, словно безмолвные призраки.

Духи, заметив это, принялись вертеть головами, нервничать. Озираться.

А тот, первый, так и сидел на коленях, но теперь просто смотрел в одну точку перед собой. Другой, раненый в живот, душман не выдержал и завалился набок, затих. Последний, наверное, был самым молодым. Потому что он затрясся, глотая слёзы, и принялся бормотать что-то на дари – то ли молитву, то ли проклятия.

– Ну вот и поглядели, – проговорил я негромко.

Горохов стоял рядом и молчал. Но когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах то, чего не видел раньше.

Не ненависть. Не злобу.

Что-то другое. Похожее на вопрос. Будто он сам не знал, что теперь делать. Будто я его в чём-то переиграл, а он ещё не понял – в чём именно.

БТР стоял на ровной площадке у входа в ущелье. Фары головного света вырезали из темноты неровное пятно, в котором пыль клубилась медленно, так будто не хотела оседать. За этим кругом начиналась чернота. Густая, холодная, непроницаемая.

В этом пятне и стояли пленные. Так проще будет тщательно обыскать их. Ну и чтобы они видели: бежать некуда.

Их было трое.

Первый, лысоватый, с седой бородой, в разодранной пятнистой куртке – явно их лидер. Я понял это потому, что остальные слушались его, когда мы вели пленных к бронемашине.

Стоял он ровно, голову не опускал. Смотрел куда-то в сторону, мимо нас, мимо БТРа, мимо всего. Глаза у него были странные. Словно бы остановившиеся. Будто он видел то, чего не видели мы.

Второй, средних лет, с чёрной окладистой бородой, держался за живот. И он уже не смотрел никуда. Только в небо. А еще едва заметно шевелил губами в какой-то немой молитве. Пальцы его почернели от крови. Пусть мы и оказали ему первую помощь, он дышал часто, поверхностно, и с каждым выдохом из груди вырывался тихий, сдавленный стон. Но оказался крепким. Дошел сам, и даже сейчас умудрялся стоять на ногах. Однако я был почти уверен – до заставы мы его не довезем.

Третий оказался совсем молодой. Почти пацан. На вид лет восемнадцать, не больше. Этого нам пришлось тащить. У него была прострелена нога, и он сидел на земле и трясся. Мелко, противно, всем телом. Зубы его стучали так, что было слышно даже на некотором расстоянии. Он уже не плакал. Он просто трясся и смотрел на нас с настоящим ужасом во взгляде.

Зайцев ходил перед ними. Топтался взад-вперёд, заложив руки за спину. Потом останавливался, сверлил их взглядом и снова начинал ходить. Сапоги его скрипели по пыли.

– По-русски говорим? – спросил он наконец. Потом выждал несколько секунд и добавил: – Молчим? Или всё-таки языка не знаем?

Пленные молчали.

Зайцев глянул на меня. Я пожал плечами. Он вздохнул и снова уставился на них.

– Фархада бы сюда, – сказал он ни к кому не обращаясь. – Толмача. А так… Чёрт их знает, может, они и не понимают ни хрена.

– Понимают, – сказал я.

Зайцев обернулся.

– С чего ты взял?

Я кивнул на седого:

– Когда я им предложил сдаться, они поняли. И ответили. По-русски. Правда, грубо.

Зайцев хмыкнул, но спорить не стал.

Горохов стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к броне. Автомат его висел на груди, руки лежали на цевье, пальцы сжимали его так, будто это было единственное, что удерживало его на месте. Он смотрел на пленных. Смотрел тяжело, в упор, не отрываясь. Взгляд у него был лютый. Так смотрят на то, что очень хочется с отвращением раздавить сапогом, но тебе не разрешают.

Я знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то.

Раненый в живот вдруг закашлялся. Сплюнул. Кровь брызнула на пыль. Он завалился набок, заскреб пальцами землю. Молодой рядом с ним дёрнулся, заскулил что-то на дари, попытался его приподнять, но сил не хватило, и он только трясся сильнее.

Зайцев тут же приказал двоим – Мельнику и Казаку – унести раненого в БТР.

Седой же даже не повернулся на его хрипы и стоны. Так и стоял, словно каменный.

И вдруг заговорил сам. Без вопроса, без обращения. Просто в пустоту.

– Зачем… оставил живым?

Голос у него был хриплый, прокуренный. Слова выходили из горла с трудом, будто он их из себя выдавливал. Непонятно было – то ли ему сложно говорить на чужом, слабо знакомом языке, то ли он ослаб после боя.

Зайцев замер. Переглянулся со мной. Потом шагнул к седому.

– Вопросы буду тут задавать я, – сказал он жёстко. – Понял?

Седой перевёл на него взгляд. Взгляд был пустой. Слишком пустой. Я бы даже сказал, какой-то болезненный.

– Я спросил, – сказал седой. – Ты не ответил. Значит, я не отвечу.

Зайцев открыл рот, чтобы рявкнуть, но я шагнул вперёд. Остановил его легким касанием за плечо.

– Вадим, погодь.

Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но я уже приблизился к седому.

Теперь мы смотрели друг на друга. Глаза в глаза.

Он смотрел на меня. Я – на него. Вблизи было видно, как дёргается мелкая жилка у него на виске. Как подрагивают веки. Как зрачки то расширяются, то сужаются, хотя свет от фары падал ровно, без изменений.

Странно.

– Я отвечу, – сказал я. – Ты нам нужен живым, потому что ты можешь знать то, чего не знаем мы. А мы хотим знать.

Он молчал. Смотрел. Жилка на виске задёргалась чаще.

– Это честно? – спросил я.

Седой сглотнул. Отвел взгляд и как-то странно проморгался. Словно бы очнулся ото сна или увидел что-то такое, во что не мог поверить.

Он молчал.

Из БТР выбрался радист. Позвал замбоя. Зайцев отошёл к БТРу, забрался внутрь. Горохов остался стоять у брони, не шевелился. Смотрел.

Седой вдруг повёл головой. Чуть-чуть. Будто прислушивался к чему-то внутри себя.

– Спрашивай, шурави, – сказал он наконец.

Я не стал тянуть.

– Вы были с американцами?

Он вздрогнул. Едва заметно, но я это уловил. Веки его дёрнулись сильнее.

– Отвечай, – сказал я. – Честно. И тогда получишь воду, еду. Твоим раненым – медикаменты. Видишь? – я кивнул на того, с животом. Его, поднырнув под руки, тащили бойцы. – Он без помощи умрёт. Ты это знаешь.

Седой скосил глаза на молодого. Тот сидел рядом, трясся и смотрел на меня с ужасом.

– Знаешь про них? – спросил вдруг седой.

– Я был там, когда вы напали на нас под кишлаком Чахи-Аб…

– Да, – сказал седой, немного повременив. – Мы были с ними.

Он говорил и смотрел куда-то в сторону. В темноту. Слова произносил медленно, с паузами, будто он собирал их по кускам.

– Тот, кого они вели… американец, который говорил по-нашему… он сказал нам напасть на них. Сказал, что они слабые. Что мы легко их убьем.

Он замолчал. На несколько секунд. Потом продолжил:

– Мы напали. Они убили Абдулу и Рахима. Мы ушли. Они были сильные. Американец врал.

– Оружие их? – спросил я.

– Да. Забирали у убитых.

Я кивнул. Это объясняло стволы.

– Зачем вы на них напали? – спросил я.

– Американец… – он сглотнул. – Говорил, его ведут продавать. Как это… Ведут рабы.

– Продавать в рабство? – спросил я, не выдав удивления.

Либо этот душман что-то не так понял, либо мы знаем слишком мало, чтобы самим понять, в чём тут дело.

– Да, – покивал седой. – К Махди. У него много рабов. Пуштун, узбек, хазар. Кто ему много денег должен – тот раб. А еще…

Седой чуть-чуть повременил, как бы решая, стоит ли ему говорить еще. Потом всё же добавил:

– Шурави, кто был в плену.

Я нахмурился. Переглянулся с Гороховым.

– Мы хотели брать шпиона. Самим продавать его Махди, – добавил седой.

– Американцы всегда продают этому Махди рабов?

– Нет, – покачал седой головой. – Только один раз. Два шурави. Русский… как это слово? Русский десант.

Я почувствовал, как пересохло во рту. Как буквально дрожит всё мое нутро. Однако виду не подал и быстро, очень быстро взял себя в руки.

– Куда они пошли? – спросил я холодно. – Американцы и шпион.

Седой посмотрел на меня. Взгляд его на миг стал осмысленным. Жёстким.

– На юг. К перевалу. Там их ждут.

Горохов за моей спиной шевельнулся. Я слышал, как он переступил с ноги на ногу, как хрустнул гравий под его подошвой.

– Сколько их? – спросил я.

Седой молчал. Смотрел сквозь меня. Жилка на виске заплясала еще быстрее. Веки задрожали сильнее. Губы его вдруг искривились, будто от боли.

– Эй, – сказал я. – Ты меня слышишь?

Он мотнул головой. Резко, дёргано. И замер. Потом снова уставился в пустоту.

Из БТРа вылез Зайцев. Подошёл, встал рядом.

– Ну что? – спросил он тихо.

Я обернулся к нему.

– По пути назад доложу, товарищ лейтенант. Хватит на сегодня, – сказал я. – Всё остальное – на заставе. Там и бумага, и переводчик, и время.

БТР, словно огромный жук, полз по дороге. Ночь уже обложила степь со всех сторон, только фары выхватывали из темноты рыжую землю да редкие кусты, что мелькали по обочинам, как перепуганные звери.

Холодно было. Сидишь на броне – ветер пробирает до костей, хоть китель на вату подкладывай. Звёзды висели низкие, крупные, какие-то ненастоящие. Здесь они всегда так – близко, будто рукой подать, а попробуй достань.

Я сидел, прислонившись спиной к башенке, и смотрел на эти звёзды. Внизу, в десантном отделении, возились с пленными.

Рядом со мной, на самом краю брони, устроился Горохов. Сидел молча, смотрел в темноту. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё – нервно так, мелко. Я видел это даже в темноте.

Остальные его – Штык, Кочубей, Пихта, Клещ – расположились кто где. Кто дремал, привалившись к башенке, кто курил, прикрывая огонёк ладонью. Устали все. После боя, после марша, после всего, что сегодня было, организм требовал покоя.

Но покоя не было.

Я думал о том, что сказал Седой. Про американцев. Про Стоуна. Про то, что ушли на юг, к перевалу. Там, где, может быть, держат Сашку.

Я смотрел на звёзды и думал, сколько же времени у меня есть. Сколько дней, пока след не остыл окончательно.

– Селихов, – вдруг сказал Горохов.

Я обернулся. Он не смотрел на меня – всё так же в темноту, в степь.

– Ммм?

– Ты странно стреляешь, – сказал он вдруг.

– Это как? – спросил я, ухмыльнувшись.

– Странно держишь автомат, – ответил он. – Странно упираешь в плечо. Странно целишься. Но выходит у тебя быстро. Я видал, как ты вскидываешь.

Он замолчал.

– Где такому учат? Ни разу не видел, – решился добавить он.

– Может, расскажу как-нибудь, – сказал я, – но не сегодня. В другой раз.

Он повернулся. В темноте лица не разобрать, только глаза блестели – холодно, пристально.

– И что? – спросил он несколько смущенно. – Так лучше?

– Лучше.

– Почему?

Я усмехнулся. Потом постучал костяшками по броне:

– Эй, внизу!

В люке десантного отделения что-то зашевелилось, потом высунулся Казак.

– Чего такое, товарищ прапорщик?

– Кинь-ка мне ту игрушку. М-16, что мы у духов отобрали.

Казак забавно и совершенно непонимающе моргнул. Исчез в люке. Однако спустя несколько секунд вылез обратно. Он протянул мне трофейный автомат. Я взял, повертел в руках.

Положил у своих ног. Рядом пристроил свой АК-74.

– Смотри, – сказал я. – Чем отличаются?

Горохов перевёл взгляд с одного автомата на другой. Пожал плечами:

– Калибр другой. Наш тяжелее. Ихний менее надежен, но бьет кучнее. Да всё, короче.

– Верно, – я покивал. – Всем. Но мы-то, люди, друг от друга не отличаемся. У всех две ноги, две руки. Голова. Центр тяжести один и тот же. А потому для тебя, как для бойца, самое главное – как оружие приспособлено к человеческим рукам.

Горохов нахмурился. Собрал лоб в складки.

– Ну-ка глянь еще разок. Чем отличается? – спросил я. – Смотри не как «знаток оружия», а как солдат. Что видишь?

Тот не ответил. Только покачал головой, окончательно сдавшись.

– У М-16, – вздохнул я и взял штурмовую винтовку, – от пятки приклада до кончика ствола можно воображаемую ровную линию провести. Всё на одном уровне. Конструктивная особенность. В прикладе расположена возвратная пружина. Потому он прямой. А у АК…

Я отложил винтовку и взял автомат.

– Видишь? Весь механизм под ствольной коробкой. Потому приклад решили немного опустить относительно нее. Тут не проведешь прямой линии.

– И что? – заинтересовался Горохов.

– А то, что с М-16 стрелять было неудобно, – я пожал плечами, – поначалу. Слишком низкие прицельные приспособления были в первых образцах. Солдатам приходилось сильно горбиться. Потом их подняли. Видишь? Ручка вот эта, на которой прицел? И мушка высокая.

Горохов покивал – вижу, мол.

– Так вот, – продолжал я, – в автомате Калашникова проблему с низкими прицельными приспособлениями попытались решить изгибом приклада. Решили: высокие прицельные приспособления в настоящей войне – штука непрактичная. Дорого, громоздко, за одежду цепляется. А главное – ненадежно. Легко повредить. Но знаешь что?

Горохов вопросительно кивнул.

– Одного опущенного приклада мало, – сказал я.

Потом вскинул автомат, прицелился в темноту.

– Видишь, как приходится держать? – сдавленно проговорил я. – Корпус согнут, положение неестественное. Локоть оттопыривается. В укрытии он становится легкой целью, когда твой силуэт в укрытии. Даже не поймешь, что торчит, пока тебе его не прострелят.

«В большой, полномасштабной войне типа ВОВ, – подумал я, – для которой Калашников и делал свой автомат, это не имеет большого значения. Там траншеи, большая солдатская масса. А городских боев – минимум. Но потом, в будущем, в Афганистане с его мелкими кишлаками, в Грозном с его городской застройкой, всё будет иначе».

– А теперь смотри, – я отложил АК и взял М-16, вскинул. – Как я держу их винтовку. Видишь? Горбиться мне не нужно. Прицел высоко. Локоть тоже не приходится оттопыривать. Он не мешает. Винтовка становится более контролируемой при стрельбе. Обращаться с ней удобней.

Остальные гороховцы, тоже услышав мою «лекцию», заинтересовались. Подсели поближе. Уставились на меня как дети, которым рассказывают захватывающую сказку.

– Что толку, – хмыкнул вдруг Штык, – что она контролируемая? Всё равно говно. После первого же наряда афганской пылью забьется – не вычистить. Только как дубиной можно будет от духов отбиваться.

Бойцы дружно грянули смехом. Даже Горохов улыбнулся.

– Верно, – кивнул я, когда они чуть-чуть подзатихли. – М-16 – штука нежная. Ее недостатки исправить можно только одним способом: выкинуть и изобрести новый автомат.

Гороховцы вновь, все как один, рассмеялись.

– А вот с АК дело другое, – сказал я, положив винтовку на броню и взяв свой АК. – Его недостатки можно поправить техникой обращения. Смотрите.

Я снова вскинул АК. Быстро, четко – и секунды не прошло. Бойцы от такого моего резкого движения аж затаили дыхание.

– Смотрите, как я держу автомат, – продолжал я. – Поднимаю его выше. Приклад упираю не в плечо, а вот сюда, ближе к груди. Не бойтесь, сиськи не отобьет.

Гороховцы снова рассмеялись. Пихта подвинулся немного ближе.

– Так я и локоть задействую, – продолжал я. – Теперь он чисто физически не оттопырится. Плюс прицел сразу на уровне глаз. Горбиться не нужно. Положение тела остается естественным. И это значит – мне проще привести оружие в боевое положение. Проще и быстрее целиться. И проще управлять автоматом. Так что…

Я опустил АК. Поставил его прикладом на броню, как посох.

– Так что тут нет никакого секрета. Только техника.

Солдаты забубнили:

– Во как…

– Круто!

– Ни разу не видал, чтоб так у нас стреляли!

– Ну лады, – я оперся спиной о башенку. – Хватит сказок. В оба глядите. Скоро доберемся до точки. И надо, чтоб без приключений.

Некоторое время мы ехали молча. Потом вдруг меня окликнул Горохов:

– Товарищ прапорщик…

Обращение прозвучало в его устах как-то инородно. Не характерно для Горохова. Даже голос его, казалось, помягчал.

– Ммм?

– А меня такому не научишь?

– Какому?

– Ну… Так… С автоматом…

Я хмыкнул. Скрестил руки на груди.

– А чего? Хочешь научиться?

Горохов нахмурился.

– Ну… я видал, как ты в бою стреляешь. Эффективно выходит.

– Так да или нет?

– Да… Хочу… – неожиданно нерешительно ответил старший сержант.

– Ну знаешь, – я сделал вид, что задумался, – дел у меня до горла на заставе. Нет времени на стрельбы.

– Чего тебе, жалко, что ли? – Горохов насупился. И, кажется, даже обиделся. – Одно-два занятия с отделением, а там уж сами подхватим.

– Переучиваться всегда тяжелее, чем заново учиться, – пожал я плечами. – Двух занятий будет мало.

– Нормально, – Горохов выпятил грудь. – Больше не надо!

Я снова сделал вид, что задумался. Попался Горохов на мою удочку. Глядишь, если всё сделаю правильно, спущу его с небес на землю. Поправлю на заставе дисциплину, а главное… Докопаюсь до сути с Пожидаевым.

– Ну хорошо, – кивнул я. – Покажу, как это делается. Руки вам поставлю. Но тренироваться, холостить, сами будете. У меня нет времени с вами нянькаться.

Горохов вдруг улыбнулся, но почти сразу отвернулся, сделав вид, что заметил что-то в темноте.