Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Мальчишка дёргал затвор.

Он дёргал его раз за разом, но рукоятка не поддавалась. Пальцы у него были тонкие, мокрые от пота. Дрожали, соскальзывали с металла. Мальчик всхлипывал – негромко, скорее даже не всхлипывал, а поскуливал, как щенок, зажатый в угол. И всё тянул, тянул эту железяку, будто от этого зависела его жизнь.

Я опустился в трёх шагах от него и внимательно смотрел на мальчишку. Автомат я опустил на землю – медленно, аккуратно. Руки держал на виду, ладонями вперёд. За спиной слышалось тяжёлое, сквозь зубы, дыхание Горохова. Пихта вообще, кажется, не дышал.

Второй мальчик, что явно был помладше, зажмурился. Он сидел, вжавшись в обшарпанную стену, и даже не смотрел на нас. Просто ждал.

Старший же всё дёргал затвор.

– Тихо, – сказал я.

Голос мой прозвучал в этой тишине негромко и спокойно. Мальчишка вздрогнул, поднял на меня глаза. И они были наполнены диким, почти животным ужасом.

Я приподнялся и шагнул вперёд. Один шаг. Потом ещё один.

Он смотрел на меня и не шевелился. Только руки его, сжимавшие винтовку, мелко тряслись. Когда я приблизился, он задрожал всем телом. Так дрожит затравленный, когда к нему приближается смертельно опасный хищник.

Я подошёл вплотную. Протянул руку и осторожно положил поверх его рук на винтовку.

Он дёрнулся, будто его током ударило. Взвизгнул. Потом замер.

Я чувствовал, как дрожит всё его тело. Чувствовал липкий, холодный пот на его пальцах, чувствовал, как под моей ладонью колотится его пульс – часто, испуганно, как у воробья.

– Не надо стрелять, – сказал я тихо. – Стрелять плохо.

Он смотрел на меня и не понимал ни слова. Но интонацию, наверное, понял.

Я мягко потянул винтовку на себя. Он не сопротивлялся. Только пальцы его ещё секунду сжимали цевьё, а потом разжались как бы сами собой.

Я выпрямился, отступил на шаг, держа винтовку в руках.

В тишине, которая висела над нами такая густая, что хоть ножом режь, я натренированным движением передёрнул затвор. На этот раз он поддался легко – я давно и хорошо знал, как это делается. Патрон вылетел, беззвучно упал в пыль.

Мальчишка смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Младший тоже открыл глаза и тоже смотрел – из-за плеча старшего, испуганно, как-то озадаченно. Даже непонимающе.

Я проверил магазин. Внутри было четыре патрона. Вытряхнул их в ладонь, положил в карман.

Нажал на спуск. Раздался сухой щелчок.

Потом я нажал на спуск ещё раз, просто чтобы они слышали и осознали до конца – винтовка не заряжена.

Мальчишки смотрели.

Я взялся за ручку затвора. Плавно оттянул. Затвор выскользнул легко, без сопротивления. Винтовка в моих руках стала бесполезной железкой. Просто палка, из которой больше не постреляешь по шурави. Я бросил её на землю.

Я покрутил затвор в руках, показывая им.

– Видите? – сказал я. – Без этого не стреляет.

Они не понимали слов. Просто смотрели. Младший даже слегка раскрыл рот.

Я взялся за боевую личину. Выкрутил – она поддалась с лёгким хрустом. Отсоединил ударник с пружиной. Всё это положил в другой карман.

Достал нож. Через отверстие в личине выбил пружину выбрасывателя. Та звонко цокнула о какой-то камень.

Теперь даже если они каким-то чудом соберут всё обратно – после первого выстрела затвор заклинит намертво. Патрон не выбросит.

Я убрал нож. Посмотрел на мальчишек.

Они смотрели на меня со смесью ужаса, непонимания и изумления. Они ждали смерти – я это видел по их глазам. Определил по тому, как младший зажмурился, когда я достал нож, по тому, как старший сжался, готовясь ожидать того, что я приближусь и зарежу их.

А я просто стоял и смотрел на них в ответ.

Младший вдруг заплакал. Негромко, взахлёб, уткнувшись лицом в колени. Плечи его подрагивали при каждом всхлипе. Старший сглотнул – просто сглотнул.

Я обернулся.

Горохов стоял у окна, опустив автомат. Лицо его было каменным, но глаза… В глазах было что-то странное. Замешательство. Почти такое же, какое отражалось на лицах этих афганских детей. Он смотрел на мальчишек, потом на разобранную винтовку и детали затвора, валявшиеся у моих ног. Потом на меня, и, кажется, не понимал, что происходит.

– Горохов, – сказал я. – Что с ними делать будем?

К моему удивлению, от звука моего голоса он вздрогнул. Посмотрел на меня так, будто я ударил его.

– Ммм? – промычал он ворчливо и одновременно удивлённо.

– Что с пацанами делать будем, говорю?

– Вы командир, – помедлив, ответил он мрачно, – вы и решайте.

– А что бы сделал ты? – сказал я, не сводя с него взгляда.

– А я здесь при чём? – приподнял он свой крупный подбородок.

– Я хочу знать, – сказал я. – Что бы ты сделал, окажись сейчас на моем месте. Это приказ. Докладывай.

Он молчал. Смотрел на меня с подозрением, пытаясь понять, что я затеваю. Я выдержал его взгляд.

Зато он моего – нет. Горохов вдруг отвёл глаза. Посмотрел на детей, на разбросанные детали винтовки. Челюсть его напряглась. Руки, сжимавшие автомат, напротив, чуть заметно расслабились.

– Дурачки они малолетние, – проворчал он наконец. – Сироты, скорее всего. Наслушались от старших баек про шурави. Или подговорил кто. Вот и пошли русских стрелять.

Горохов замолчал. Переглянулся с застывшим у пролома в задней стене Пихтой. Потом добавил:

– Не соображают, что делают. Сопляки, что с них взять?

Он снова посмотрел на детей, потом на меня.

– Пускай выметаются, – наконец проговорил Горохов. – Пока мы не передумали.

– А завтра им другую винтовку дадут, – сказал я. – И они снова по нам стрелять будут. Или заставят мины на тропах разбрасывать. Ты этого хочешь?

Горохов нахмурился сильнее. В глазах его мелькнуло тяжёлое, усталое раздражение.

– Я солдат, – сказал он глухо. – А не убийца. Детей стрелять – на это ума много не надо.

Он замолчал, заглянул мне в глаза. Отрезал:

– Если хочешь – сам стреляй.

Я смотрел на него. Он – на меня.

Потом я хмыкнул. Отвернулся.

Полез в карман. Там у меня лежали галеты и кусок сахара – Зайцев сунул перед выездом, сказал: «В дороге пригодится».

Я достал всё это, положил на землю, метрах в двух от детей.

Мальчишки сидели без движения. Лишь наблюдали. Старший смотрел то на еду, то на меня. Потом снова на еду, и в глазах его было такое же непонимание, как минуту назад.

Тогда Пихта шагнул вперёд.

Он двигался медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю. Опустился на корточки, поднял галеты и сахар, протянул младшему.

Тот вздрогнул, посмотрел на Пихту, на еду, снова на Пихту. Потом взял. Прижал к себе, как самую большую ценность в жизни.

Пихта поднялся, бросил на меня короткий взгляд. В нём мелькнули – то ли благодарность, то ли уважение. Я не стал разбираться.

Горохов молча развернулся и вышел из хижины. Пихта на миг заколебался, но всё же задержался.

– Выходим, – скомандовал я, – возвращаемся к броне.

– Есть, – коротко бросил Пихта, кинул последний взгляд на мальчишек и исчез в проёме.

Я остался один на один с детьми.

Старший сидел всё так же, не шевелясь. Он сжимал в руках колени своих шаровар, словно не знал, что делать с пальцами, когда у него отобрали винтовку. Младший уже жевал галету, глядя на меня исподлобья.

– Не стреляйте больше, – сказал я. – Плохо стреляете.

А потом вышел.

Горохов стоял в десяти метрах, спиной ко мне. Пихта рядом. Оба молчали.

Я подошёл.

– Пошли, – сказал я. – Надо к Зайцеву возвращаться.

Горохов обернулся. Взгляд его был тяжёлым, но в нём уже не было той лютой ненависти, что я видел раньше. Скорее – усталость и какое-то новое, непривычное для него выражение.

– Ты это специально, прапор? – спросил он негромко.

– Что именно?

– Это всё. – Он кивнул на хижину. – Спросил меня. Про пацанов.

Я посмотрел на него. Потом на дорогу, где за холмом нас ждал БТР.

– Увидим, – сказал я.

И пошёл к БТРу. Горохов и Пихта – за мной.

БТР снова двинулся в путь.

Я сидел на броне и смотрел, как солнце, уже перешагнувшее зенит, принялось медленно спускаться по раскалённому добела небу. Тени от скал вытягивались, ползли по степи, прятались друг за друга. Сливались воедино.

Бойцы притихли. Даже суетливый Казак не ёрзал, не крутил головой. Сидел задумчивый, смотрел куда-то в одну точку. Мельник рядом с ним молчал, только изредка поглядывал на гороховцев.

Гороховцы тоже молчали. Штык возился с ремнём и антабкой автомата, Кочубей дремал, привалившись к башне, Клещ вертел в руках флягу, но не пил. Пихта сидел с краю, смотрел на горы, и лицо у него было какое-то… другое. Более задумчивое, что ли.

Сам Горохов устроился отдельно, на самом краю брони, спиной ко всем. Он смотрел вдаль, и ветер трепал его короткую чёлку, выбившиеся из-под панамы.

Зайцев подсел ко мне ближе, достал папиросу, закурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в вечернее небо.

– Ты как, Саня? – спросил Зайцев. – Нормально?

– А почему должно быть не нормально? – спокойно ответил я.

Зайцев не ответил. Молчал ещё долго. Курил, смотрел на дорогу. Потом заговорил, и в голосе его слышалась не злость даже, а какая-то усталая горечь:

– Нет у них, у душманов, совести. Совсем нет. Детей заставляют воевать. Запугивают, подговаривают, а то и силком гонят. Как так и надо, – он вздохнул. – Я этого никогда не пойму.

Я смотрел на проплывающие мимо скалы. Они уже не были просто грязно-жёлтыми. Проступали в них красные, медные, синеватые прожилки и вкрапления. Красиво. Хотя в Афгане красота всегда рядом со смертью.

– Другой народ, Вадим, – сказал я. – Другие ценности. Советский человек способен их понять, но никак уж не принять.

– Какие там ценности? – хмыкнул Зайцев. – Жить по-человечески не хотят. Война для них – как хлеб насущный.

– Для многих – да, – кивнул я. – А для этих пацанов – просто жизнь, какой другой они не видели. Их с детства учат, что мы – враги. Что нас надо убивать. И что умереть за это – почётно. Они не выбирали.

Зайцев повернулся ко мне, посмотрел внимательно. В его взгляде было что-то новое – не просто удивление, а будто он видел меня впервые.

– Ты их жалеешь?

Я задумался. По-настоящему задумался.

– Нет, – ответил я. – Не жалею. Но и не виню. Они – дети. Что с них взять? У них нет выбора. У нас он есть.

Помолчал, потом добавил:

– А совесть… Она у всех есть. Просто у каждого – своя. И проявляется она по-разному. Вон, Горохов мог сказать, что их прострелить надо. Что они вырастут скоро. Ещё каких-то четыре года, и будут в горах с автоматами бегать. А не сказал, – я глянул на замбоя, – поступок совсем не прагматичный. Но человечный.

Зайцев посмотрел в сторону Горохова. Тот сидел всё так же, спиной к нам, и, казалось, не слышал ничего.

– Да, – сказал Зайцев тихо. – Горохов сегодня… удивил.

Он докурил, придавил окурок о броню, щелчком отправил в пыль.

– Ладно, – сказал он. – Надо ускоряться. Успеть проверить всё до заката.

Он поднялся, пошёл к водительскому люку, что-то сказать механику.

А я остался сидеть, смотреть на закат и думать.

Думать о Горохове. О том, что он сказал: «Я солдат, а не убийца». О том, как легко мог потребовать пристрелить пацанов – и не потребовал.

Слова Дорохова всплыли в памяти: «Он убийца. Он его с тропы столкнул».

Но сегодня Горохов не был похож на убийцу. И по крайней мере эту мою жестокую проверку он прошёл. Дал повод для размышлений о том, что командир первого стрелкового, старший сержант Горохов, вовсе не такой хладнокровный человек, каким хочет показаться.

В общем, я решил идти по старому сценарию: пока не разберусь – выводов не делать. Слишком много на кону, в конце концов. На заставе каждый за каждого отвечает. И жизнь одного нередко зависит от поступка другого.

Краем глаза я заметил движение. Пихта, сидевший с краю, повернулся к Кочубею и что-то тихо сказал. Тот кивнул, посмотрел в мою сторону. Потом быстро отвёл взгляд.

Я сделал вид, что не заметил этого.

Клещ, самый молодой из гороховцев, вдруг поднялся, подошёл ко мне. Протянул флягу.

– Товарищ прапорщик, воды? Жарко…

Я взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплая, отдавала брезентом, но горло смочила.

– Спасибо, Клещ.

Он кивнул, забрал флягу и отошёл. Быстро, будто боялся, что я его остановлю. Но я не останавливал.

Маленький шаг. Но в их стае – настоящий знак. Лёд тронулся.

Через час БТР сбавил ход, моторы заурчали тише. Я поднялся, посмотрел вперёд.

Впереди, метрах в двухстах, темнел разлом в скалах. Ущелье Чимгак. Место, где пастух видел вооружённых людей. Где, может быть, прячутся те, кто забрал Стоуна. Те, кто знает что-то о моём брате.

Зайцев уже стоял у раскрытого люка башенки, всматривался куда-то вперёд.

– Все, орлы, – сказал он громко. – Дальше пешком. Готовность – десять минут.

Когда мы подобрались ещё ближе к горам, БТР остановился, взвизгнув тормозами. Пыль, поднятая колёсами, медленно оседала, покрывая всё вокруг красновато-серым налётом.

Я спрыгнул с брони, поправил автомат. За мной – остальные.

Горохов спрыгнул последним. Подошёл ко мне, остановился в двух шагах. Посмотрел в глаза.

Казалось, он хотел что-то сказать мне. Однако промолчал. Взгляд его суровых глаз, глубоко посаженных на не менее суровом лице, устремился вперёд, к ущелью.

Я тоже посмотрел на тёмный провал ущелья, на скалы, на уже не белое, а голубое небо.

– Всё, парни, работаем, – сказал я. – Пошли.

Зайцев собрал нас в тени скалы, говорил коротко, чётко, как на учениях:

– Входим в ущелье. Идём осторожно, без шума. Задача – найти место, где пастух видел людей. Если никого – ищем следы. Если там кто-то есть – наблюдаем, не вступая в бой. Только разведка. Друг друга держать в поле зрения постоянно. Вопросы?

Вопросов не было.

Распределились быстро: Горохов со своими – Штык, Кочубей, Пихта, Клещ – в авангарде. Они местность знали лучше всех. Я и Зайцев – в центре, чтобы координировать. Мельник с Казаком – замыкающие, прикрывают тыл.

Зайцев отвёл меня в сторону, положил руку на плечо. Пальцы у него были твёрдые, напряжённые.

– Саня, ты пригляди за Гороховым. Но если что – доверяй. Он своё дело знает. – Он помолчал, глянул туда, где Горохов уже строил своих. – Сегодня он показал себя… нормально.

Я кивнул.

Двинулись.

Тропа петляла между скал, то поднимаясь вверх, то ныряя вниз, в сухие русла. В тенях, господствовавших в ущелье, всё казалось чужим, враждебным. Камни под ногами скользили, осыпались, каждый шорох, казалось, отдавался эхом где-то в глубине ущелья.

Горохов замыкал своих, шёл передо мной, я – следом, метрах в пяти. Он несколько раз оглядывался, ловил мой взгляд, но молчал. Лицо у него было каменное, в глазах – сосредоточенность. Работал он чётко, профессионально. И, кажется, ему было всё равно, кто сзади – я или кто другой.

В ущелье ходили мы не меньше часа. Пробирались сначала по дну. Потом прошли по верхам, через скалы и склоны невысоких гор, что образовали его. Казалось, ничего не найдём.

Зайцев даже решился поделить группу на более малые – по три человека. Так площадь поисков немного расширилась, но мы всё равно были скованы тем, что должны были постоянно поддерживать друг с другом визуальный контакт.

Собраться у обозначенной Зайцевым точки сбора предстояло через час. И этот час тоже ничего не дал.

Дело шло к закату, и к точке моя группа, в которой были я и Казак с Мельником, подошла первой. Через десять минут подоспел и Зайцев с Пихтой и Кочубеем.

– Ни черта тут нет, – сказал Зайцев, присаживаясь на камень под широкой скальной стеной, которая прекрасно защищала нас от обстрела сверху и, удовлетворительно, с фронта. – Там дальше по ущелью горы выше. Так, с наскока, подниматься нам как минимум нет смысла. Как максимум – опасно.

Остальные погранцы устроились на камнях и земле. Кто-то закурил, кто-то принялся пить воду. Но все краем намётанного глаза поглядывали за высотами и флангами.

– Ни овец, – продолжал замбой, – ни душманов. Ни, тем более, американцев.

– А Горохов со своими где? – спросил я, поглядывая на то, как солнце красит скальные вершины в алый цвет.

– Подходит, – Зайцев закурил, – на обратном пути мы их видали. Шли по противоположному склону. И, видать, тоже ни с чем.

– Ну значит, – я хмыкнул, – значит, Чеботарев будет доволен. Получит хороший простой рапорт.

– Мгм… – несколько угрюмо промычал Зайцев.

Потом выдохнул дым. Окинул остальных погранцов взглядом.

– Ну чего? – вздохнул он. – Значит, сейчас их дожидаемся и обратно. Нужно засветло дойти до машины. Заночуем на точке…

Он не договорил. Где-то вдали хлопнуло. Я и все, кто был рядом, почти синхронно повернули голову на звук.

С вершины склона, из-за одной из скал, в небо поднималась красная сигнальная ракета.

Глава 18

Ракета взлетела неожиданно. Просто выстрелила откуда-то с вершины дальнего склона, распустилась в вечернем небе одним единственным глазком, повисела пару секунд и погасла.

Зайцев рядом со мной даже подскочил.

– Горохов, – выдохнул он сквозь зубы. – Твою дивизию, у него там че-то случилось!

Я смотрел туда, где погасла ракета, и слушал. В ущелье было тихо. Совсем тихо. Даже ветер, кажется, стих. Ни выстрелов, ни криков, ни тем более шума стрелкового боя. Лишь эхо одного единственного хлопка сигнального пистолета уже терялось где-то в скалах.

Что-то было не так.

– Группа, подъём! – Зайцев уже отдавал команды. – Выдвигаемся к Горохову. Селихов, со мной в голове. Всем соблюдать меры маскировки, лишний раз не высовываться! Короткими перебежками, бегом марш!

Бойцы зашевелились. Лязгнул затвор, кто-то чертыхнулся, поправляя снаряжение. Я поднялся, отряхнул колени от пыли, но не побежал сразу. Застыл и всё еще слушал.

– Саня, ты чего? – Зайцев обернулся ко мне. Лицо у него было напряжённое, взгляд сосредоточенный, колкий. Он всегда так реагировал на внештатные ситуации – мгновенно собирался, подбирался, становился жёстче. Сейчас в нём не осталось ничего от того уставшего замбоя, что полчаса назад курил и жаловался на жару.

– Тишина, Вадим, – сказал я. – Больше минуты прошло. Ни одного выстрела.

Он замер. Прислушался. Я видел, как от напряжения и концентрации черты его лица обострились ещё сильнее. Кажется, он понял, о чём я.

– Слышу, – сказал он, но в голосе уже не было той уверенности. – Думаешь, ловушка?

– Я думаю, это может быть что угодно. Нужно держать ухо востро.

Он молчал несколько секунд. Я видел, как в нём борются два желания – бежать на выручку своим и самому, вместе со всей группой, не попасть под удар.

– Чёрт с ним, – сказал он наконец. – Идём. Но по-умному. Селихов, берёшь Пихту и Кочубея, идёте левее. Пересечёте дно у тех камней. Я с Казаком и Мельником – правее, по осыпи. И к тем кустам. Зайдём на вершину с двух сторон. Если что – залегаем и ждём моего сигнала. Дистанция – тридцать метров, держать визуально.

Я кивнул. Мельник уже раздавал указания, Казак крутил головой, пытаясь запомнить, кто куда идёт. Пихта и Кочубей подошли ко мне молча – оба сосредоточенные, готовые ко всему.

– Пошли, – сказал я бойцам, когда Зайцев дал команду, и мы рванули вперёд.

Мы двигались быстро, но осторожно. Я чувствовал, как под сапогами осыпается мелкий камень, как воздух с каждым шагом становится прохладнее – солнце уже висело низко, и тени наползали на горы так быстро, будто кто-то выливал на них чернила. Пот заливал глаза, но вытирать не хватало времени. Я только щурился и смотрел вперёд, стараясь не пропустить ни одного движения в тенях.

Пихта дышал за моей спиной тяжело, но ровно. Контролировал дыхание, как боксёр в ринге. Кочубей, наоборот, двигался почти бесшумно – скользил меж камней, как ящерица. Хорошие бойцы, ничего не скажешь. Горохов умеет учить.

Мы вышли на гребень, из-за которого вылетела ракета, первыми. Я залёг, подал знак остальным, они замерли. Внизу, метрах в пятидесяти, темнело небольшое плато. Ровное, открытое, со всех сторон просматриваемое. Место, идеальное для наблюдения, но и для засады, если расставить ловушку с умом.

Но самое главное – ни Горохова, ни его людей здесь не было.

Справа, по осыпи, уже спускались Зайцев с Казаком и Мельником. Я видел, как они перебегают от камня к камню, как Мельник прикрывает, пока Казак бежит. Работали бойцы слаженно, словно бегали так с пелёнок.

Зайцев вышел на плато первым. Использовал себя как наживку на случай засады. Смелый шаг. Потом подождал немного. Поднял руку – «чисто». Я кивнул Пихте и Кочубею, и мы спустились.

Плато было пустым.

Ни людей, ни следов боя. Почва здесь была твёрдая, покрытая ковром низкорослых трав. Следов не найти. Я заметил лишь то, что кое-где эта низкая трава оказалась примятой, но пучками, не большой площадью, как если бы здесь залёг или засел человек. Такие следы мог оставить и зверь, и душман.

– Откуда-то отсюда стреляли, – сказал Зайцев, присаживаясь на корточки и разглядывая едва заметно примятую траву. – Ни засады, ни Горохова. Чёрт знает что…

Я ничего не ответил. Только задумался, оглядывая склоны и скалы вокруг.

– А зачем тогда… товарищ старший сержант сигнал ракетой дал? – спросил Казак, покосившись на Пихту. Голос у него дрогнул. – Выходит, что без причины?

– Н-е-е-е-т, – ответил Кочубей. Боец был напряжён, как стальная струна. – Дима ничо без причины не делает.

– Что бы тут ни происходило, – я поднялся с корточек, – причина у этого есть.

Плато было пустым, и куда делась группа Горохова, оставалось только гадать.

– Ладно, ждём, – сказал Зайцев. – Если через пять минут Горохов не появится, отходим к точке сбора. А там…

Он не договорил. Потому что именно в этот момент я увидел движение.

На противоположном склоне, метрах в двухстах, из-за скал начали появляться фигуры. Они двигались бесшумно, профессионально скрывались за камнями и прикрывали друг друга. В тенях и на таком расстоянии невозможно было оценить их количество.

Зайцев тоже увидел. Он вскинул автомат, и я услышал, как рядом щёлкнул предохранитель автомата Мельника. Пихта и Кочубей замерли, готовые открыть огонь.

– К бою! – начал Зайцев, но я перехватил его автомат за цевьё. Резко, жёстко, опуская вниз.

– Свои, Вадим, – сказал я. Голос мой прозвучал в этом напряжённом, чуть не до дрожи воздухе, как удар по стеклу. – Горохов это. Не стреляй.

Зайцев замер. Потом он выдохнул – шумно, с хрипом – и совсем опустил своё оружие.

– Твою мать, – выдохнул он. Потом очень тихо добавил матом. – Горохов, я ж тебя чуть не положил!

Фигуры, тем временем, приближались. Теперь уже было видно – Горохов, за ним Штык и Клещ. Шли быстро, но без суеты. Горохов, как всегда, впереди, автомат на груди, лицо немного надменное. Холодное, словно вырезанное из камня.

Он подошёл к нам, остановился в двух шагах. Посмотрел на Зайцева, на меня, на остальных. Взгляд у него был тяжёлый, но спокойный. Слишком спокойный для человека, который только что выпустил сигнальную ракету.

– Какого хрена, Горохов? – Зайцев шагнул к нему. Голос у него срывался от злости и облегчения одновременно. – Ты нахрена ракету выпустил⁈ Мы тут как на ладони! Если в ущелье кто есть – они теперь знают, что и мы тут!

Горохов смотрел на него без тени вины.

– Сигнал пришёл с вашей стороны, – сказал он глухо. – Мы рванули к вам, думали, вы в беде.

Замбой, казалось, опешил от такого ответа. Краем глаза я заметил, как остальные пограничники недоуменно переглядываются. Напрягаются ещё сильнее. Водят взглядом по скалам.

– Значит, это не ты? – спросил Зайцев с нервной хрипотцой в голосе.

Горохов не счёл нужным подтверждать очевидные для него вещи. Смолчал.

– Если это не вы, – забормотал Мельник, затравленно оглядываясь, – и не мы, то кто?

– Товарищ лейтенант, – сказал я, прислушиваясь и вглядываясь в тени, – нужно вывести отсюда людей.

Ситуация казалась странной. Если кто-то третий запустил ракету, то что это был за сигнал? Для нас, чтобы загнать в ловушку? Однако ловушки не последовало. Тогда для своих, чтобы о чём-то предупредить? Или же… О ловушке речь не идёт. Зато очень смахивает на намеренное отвлечение нашего внимания.

Зайцев оглянулся. Взглянул на меня и кивнул.

– Отходим. Тихо. Без шума и пыли.

– Значит, схрон проверять не будем? – самодовольно хмыкнув, спросил Горохов.

Зайцев обернулся к нему. Его лицо снова удивлённо вытянулось.

– Какой ещё схрон? – спросил он тихо.

Мы спустились с плато, и сразу стало темнее. Солнце совсем ушло за скалы, и ущелье налилось сумеречной серостью. Ноги сами находили дорогу по тропе. Шли молча, только камни шуршали под подошвами да побрякивали антабки автоматов.

Большинство бойцов шли немного ссутулившись. Усталость уже налила свинцом их плечи и поясницы. После целого дня на ногах, после марша туда-сюда по пересечённой местности организм требовал покоя.

Но я откинул любые мысли от подкатывающей усталости. Силой воли заставил тело просто не замечать её. Мозг работал чётко, прокручивая варианты. Ракета. Тишина. Пустое плато. И схрон, что недалеко отсюда отыскал Горохов.

Зайцев шёл впереди, злой, собранный. Я видел по его спине, по тому, как он сжимал автомат, что внутри у него всё кипит. Он отвечал за группу, за нас всех, а тут какой-то непонятный сигнал, который никто из нас не подавал. А значит, тут есть кто-то ещё.

Я понимал, о чём он думает. Ракета – хитрая ловушка с неизвестным итогом, что расставили для нас американцы, затаившиеся где-то в ущелье. Однако я сомневался в этом.

По опыту боя на дороге та группа наёмников действовала жёстко, прямолинейно. Молниеносно. Если бы нас хотели убить, напали бы ещё на плато. Какую бы цель ни преследовал загадочный сигнал ракеты, она была не той, о которой думал Зайцев.

Мы вышли на ровный участок, откуда просматривался противоположный склон.

– Горохов, далеко? – окликнул его Зайцев.

Старший сержант помедлил с ответом. Потом кивнул куда-то в сторону, за спину.

– Недалеко. Спустимся – покажу.

Зайцев выдохнул. Шумно, как паровоз. Провёл ладонью по лицу, снимая пот и, кажется, остатки злости.

Горохов вёл нас вниз, в глубину ущелья. За ним – его люди. Мы – за ними.

Я шёл и смотрел ему в спину. Он нёс свой автомат так, будто это продолжение его тела – расслабленно, но так, что в любой момент готов был пустить его в ход.

Когда наши группы встретились, Горохов доложил, что задержался потому, что нашёл на пути следования странную расщелину. Когда решил проверить её, внутри обнаружились штук пять вещмешков с неизвестным содержимым.

Я видел, что путём следования тут и не пахло. Гороховцы выделились и в этот раз. Не пошли по указанному Зайцевым маршруту, а серьёзно отклонились от него. Именно поэтому группа Горохова задерживалась. Исследовать найденный схрон они не стали. Когда взлетела ракета, Горохов уже собирался вернуться, чтобы доложить обо всём замбою.

Я хмыкнул своим мыслям. Горохов умеет думать головой. Умеет брать на себя ответственность за собственную самодеятельность. В этом мы с ним были похожи. И такому обстоятельству я не удивился. В прошлом, ещё в своей прежней жизни, я часто сталкивался с солдатскими вожаками. Некоторые из них были толковыми. Другие – излишне своевольными, третьи погрязли в собственной наглости и чувстве вседозволенности. Но все они были похожи тем, что умели действовать самостоятельно. Этим же мы с Гороховым походили друг на друга.

И ещё одно я заметил. Когда он смотрел на меня там, наверху, в его взгляде не было той лютой ненависти, что я видел раньше. Только усталость и что-то похожее на… вопрос. Будто он сам не знал, что теперь делать. Будто я его в чём-то переиграл, а он ещё не понял – в чём именно.

Но это всё потом. Сейчас главное – то, что он нашёл. Потому что если в ущелье действительно кто-то есть и этот кто-то играет с нами в кошки-мышки, нам нужно знать о них как можно больше. И справиться как можно быстрее.

– Вот, это здесь, – сказал Горохов, когда мы вошли в скалистое ответвление от основного дна ущелья.

Там оказалась незаметная с первого взгляда расщелина. Небольшая, в сумерках сложно было рассмотреть дно.

Зайцев быстро расставил бойцов в оборону. Приказал следить за окрестностями и входом в ответвление.

Мы с Гороховым, тем временем, уже стояли у края расщелины.

– Лезть я не стал, – проговорил Горохов несколько сухо. – Эти сукины дети иногда ловушки на своих схронах ставят. Гранату подложат, растяжку. Реже мины.

– Фонарик есть? – сказал я, даже не пытаясь проглядеть темноту расщелины.

Горохов молча опустился на корточки. Пошарил на груди, в своей разгрузке. Достал маленький фонарик-жучок. Сдавил. Фонарик зажужжал в его руках. Дал робкий, помигивающий пучок света. Стал шарить им по дну расщелины, которая, к слову, оказалась неглубокой.

– Вон там. Видишь?.. – сказал было он и осекся.

Желтоватое пятно света вырвало из тьмы мокрое, поблёскивающее от родниковой воды дно расщелины. Выхватило мелкие, цветастые камешки и гальку. И пустоту под дальней синеватой стеной, под которой было более-менее сухое место.

– Там ничего нет, – прошептал Горохов с какой-то холодной злостью.

– Ну чего тут у вас? – подоспел замбой, когда раскидал парней по позициям.

Зайцев молчал, уставившись в темноту расщелины.

Я обернулся.

– Ничего.

Зайцев нахмурился. Вопросительно глянул на Горохова.

Тот зло, совершенно не стесняясь офицера, выругался матом.

– Горохов, доложить, в чём дело, – уже строже сказал Зайцев, понимая, что старший сержант не собирается отвечать на его вопросы.

– В том, – я встал, – что нас водят за нос. Здесь был схрон, а его хозяева, видимо, заметив, как тут крутятся гороховские, решили отвлечь их от своего добра. Дали ракету, и когда Горохов увёл своих на сигнал тревоги, забрали всё содержимое.

– Хозяева схрона, значит, – задумчиво проговорил Зайцев.

– Но есть и хорошие новости, – я улыбнулся замбою, и это, кажется, его удивило. – Первая, что мы припёрлись сюда не зря. А вторая…

Горохов, кажется, тоже заинтересовавшийся этими «новостями», поднял на меня взгляд.

– А вторая, – продолжал я, – кто бы они ни были, они не горят желанием вступать с нами в бой.

– Или готовят засаду, – покачал головой Зайцев.

– Нет, – возразил я. – Если б готовили, уже давно напали. Для этого у них было много возможностей. Они боятся. Либо их немного, либо они не знают, сколько нас.

– Надо додавить, – поднялся Горохов решительно. – Ходу отсюда до точки сбора меньше десяти минут. И десять минут назад мы вышли отсюда, чтобы проверить, почему пустили ракету. А значит – они где-то поблизости.

– Отставить додавливать, – нахмурился Зайцев. – Ночь на носу. Прибор ночного видения один на всю группу. Мы тут будем как щенки слепые.

Замбой обвёл нас обоих взглядом.

– Слушай мою команду, – сказал он. – Возвращаемся. Немедленно. Доложим на заставу. Пускай Чеботарёв передаст в штаб. А мы будем ждать дальнейших указаний у машины.

– Кто бы это ни был, – покачал головой я, – он не собирается вступать в бой. Отступить хочет. Когда придёт приказ с заставы, вполне возможно, в ущелье уже будет пусто.