Текст книги "В погоне за камнем (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

После наших с Гороховым побегушек на полосе прошло два дня. Сегодня утром Зайцев, с немого согласия Чеботарева, организовал внеочередную проверку ближних постов. И очередь проводить её выпала мне.

Обычно инициатива по организации проверок исходила от начзаставы, но, как особисты покинули заставу, Чеботарев сделался совсем сам не свой. Он, казалось, потерял всякий интерес к службе, а свои обязанности выполнял чисто автоматически, без какого-нибудь, даже показного энтузиазма. В таких условиях руководство заставой фактически легло на плечи лейтенантов.

Зайцев всё пытался встряхнуть начзаставы, да только получалось у него не очень. Однако Чеботарев так и не решился написать рапорт, и замполит считал, что это хороший знак. Что со временем тот наконец сможет вразумить Чеботарева, и всё сделается плюс-минус, как раньше.

Посты находились относительно близко от заставы, не более полукилометра. Всюду здесь ходили дозорные наряды, потому я решил не брать с собой бойцов, пошёл сам.

Следующий пост, который нужно было проверить, стоял в скалах, метрах в трёхстах от того места, где тропа сворачивала к кишлаку Чахи-Аб и дороге на Яфталь. Место там хорошее – обзор почти на триста шестьдесят, и подходы как на ладони. Если бы я выбирал, где сидеть, наблюдая за округой, выбрал бы именно это место.

Я поднимался не спеша. Солнце припекало затылок, кожа под воротником вспотела, неприятно саднила от налипшей пыли. Было жарко. Вчерашний дождь ничего не изменил – сегодня снова установилось пекло, и воздух над камнями дрожал, словно бы плавился от высокой температуры.

На посту должен был сидеть Корявый со Щепкой. Оба – бойцы второго года, обстрелянные, должны бы уже понимать, что к чему. Но когда я вышел из-за последнего перед постом большого валуна и увидел только одну фигуру, прижавшуюся к скале у стены из мешков с песком, то нахмурился.

Щепка сидел, вцепившись в бинокль, и смотрел куда-то в сторону кишлака. Автомат его висел на груди, но ствол смотрел в землю. Рядом, у камня, стоял второй – «Калаш» Корявого.

Я подобрался так тихо, что Щепка меня даже не заметил. Потом кашлянул.

Щепка подскочил так, будто я выстрелил у него над ухом. Бинокль выпал у него из рук, повис на ремешке. Лицо его, и без того тёмное, загорелое, даже посерело, сделалось почти бледным.

– Т-товарищ прапорщик! – Щепка вытянулся по струнке, взял под козырёк. Потом сглотнул, дёрнул кадыком. – Разрешите… Разрешите доложить. Я… ну, службу несу… всё в порядке!

Я обвёл взглядом пост. Всё вроде бы как обычно: запасной боезапас, медикаменты и пайки в сухом схроне меж камней. Окоп чистый, подновлённый. Стрелковая ступень укреплена досками. Вроде порядок. Смущал только автомат Корявого, сиротливо притулившийся к скале. Ну и, конечно, отсутствие самого Корявого в шаговой доступности.

– Вижу, что несёшь, – сказал я. – А где Корявый?

Щепка нервно отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону: на горы, на тропу, только не на меня. Смотреть на меня он, очевидно, избегал.

– Он… это… по нужде отошёл. Сейчас вернётся.

Я подошёл к автомату. Поднял его. Проверил предохранитель, патрон в патроннике. Отстегнул магазин. Оружие чисто вычищено. Маслом пахнет. Плюс на предохранителе. Хорошо хоть не бросил просто так. Дурак.

– Значит, по нужде, – повторил я. – А оружие почему здесь?

Щепка замялся. Пальцы его, сжимавшие бинокль, мелко дрожали.

– Корявый говорит, ему неудобно так… С автоматом…

– А Корявый через что нужду справляет? – угрюмо спросил я. – Через автомат, что ли? Или всё же как все нормальные люди?

Щепка не нашёлся что ответить. Виновато сглотнул. Промямлил:

– Так он же быстро… Я за ним приглядываю… Всё нормально, товарищ прапорщик!

Я посмотрел на Щепку. Потом на часы. Потом сел на камень, положил автомат Корявого на колени, достал флягу. Сделал глоток – вода уже тёплая, противная, но так лучше. Быстрее напьёшься.

– Ну, раз быстро – подождём, – сказал я. – Посижу, отдохну с дороги.

Щепка замер. Я видел, как он переступает с ноги на ногу, как крутит головой, будто ждёт, что Корявый вот-вот материализуется из воздуха.

Прошло пять минут. Я сидел, смотрел на горы, делал вид, что меня ничто не тревожит. Щепка нервничал всё сильнее. Он делал вид, что тщательно бдит за округой и просматривает окрестности. Но я видел, как его пальцы нервно сжимают трубы бинокля. Улавливал, как он что-то бормочет и матюкается себе под нос.

– Что-то долго твой Корявый нужду справляет, – сказал я и убрал какую-то пылинку с цевья автомата Корявого. – Может, у него там запор? Или, может, понос? Может, помощь требуется?

Щепка покраснел так, что у него даже уши под панамой запылали. Нервно, как-то опасливо покосился на меня.

– Да нет, товарищ прапорщик… он скоро…

Я снова глянул на часы.

– Всё, Щепка, – поднялся я. – Похоже, у нас ЧП. Боец пропал с поста. Объявляю тревогу. Сейчас идём к Зайцеву, докладываем. Поисковую группу собирать будем.

Щепка просто остолбенел. Глаза его стали круглыми, как у филина.

– Не надо! – наконец очухался он от первоначального ступора. – Не надо, товарищ прапорщик! Не надо тревогу! Он… он не пропал!

– А куда ж он делся?

Щепка замялся. Открыл рот, закрыл. Потом выдавил:

– Он… ну это… он пошёл на енотов охотиться.

Я несколько секунд сверлил Щепку взглядом. Потом хмыкнул.

– За енотом? – переспросил я. – То есть боец Корявый, находясь на боевом посту, самовольно оставил место службы, бросил оружие и отправился в кусты ловить енота? Я правильно понял?

Щепка совсем сник. Плечи его опустились, он повесил голову.

– Он говорил, когда на заставе служил, часто за енотами ходил… У них мех хороший. Он мне даже варежками своими хвастался.

– Тоже из енота?

– Мгм…

Я выдохнул.

– Одно дело ловить енотов на заставе, по ту сторону границы. Но тут, на враждебной территории, – совсем другое.

– А я… Я ему говорил, что не надо! – явно сбрехал мне Щепка. – Но он не послушался!

Я ему не ответил. Посмотрел на автомат Корявого в своих руках. Потом ниже, на обширные заросли, которыми порос уходящий вниз склон, где этот балбес сейчас, наверное, ползал по кустам, выслеживая зверя.

– Ладно, Щепка, – сказал я. – Раз уж мы тут, устроим твоему другу сюрприз. Чтобы неповадно было.

Я быстро осмотрел и оценил местность. Внизу, у ручья, густой кустарник – там и единственная тропа, по которой он пойдёт обратно. Если залечь выше, за валунами, – оттуда видно всё, а сами мы будем как за каменной стеной.

– Пошли, – махнул я. – Покажешь, где он охотится.

Мы спустились ниже, залегли в кустах у тропы. Место я выбрал хорошее – метрах в пятнадцати, чуть выше по склону. Видно всё, а нас не видно. Щепка лёг рядом. Дышал он часто, нервно.

– Только не дёргайся, – шепнул я. – Когда пойдёт – лежи тихо. Я сам с ним поговорю.

Он кивнул. Глаза его блестели – то ли от страха, то ли от пота, заливавшего лицо.

Ждали мы минут семь, может, больше. Солнце поднялось высоко, жарило нещадно. Пот заливал глаза, но я не обращал на это внимания. Только вжимался в камни, слушал тишину.

Очень скоро мы услышали шаги. Но это был не Корявый. Топали несколько пар ног. Потом зазвучали голоса. Я напрягся, прижал палец к губам, показывая Щепке молчать.

Из-за поворота тропы вышли трое. Штык, Кочубей и Пихта. Это были гороховцы. Дозор, что Зайцев отправил утром проверить тропы, на которых невозможно было организовать посты.

Шли они расслабленно, автоматы за спинами, курили на ходу. Остановились метрах в семи от нас, в тени большой скалы.

Я замер. Щепка тоже. Только дышал он так громко, что я подумал – сейчас услышат.

– Успокойся, – шепнул я ему. – Тихо…

– Перекур, – сказал Штык, и они присели на камни.

Закурили. Некоторое время молчали, потом Пихта заговорил. Голос у него был низкий, усталый.

– Димон совсем с катушек съехал после того случая. Ходит сам не свой. Злой, как чёрт.

– А ты думал? – отозвался Штык. – Его этот прапор при всех, как щенка, уделал. Он такого не прощает.

– Не прощает – это ладно, – Кочубей говорил тише и как-то осторожнее, заговорщически крутил головой, словно опасался, что его услышит кто не надо. – Главное, чтоб глупостей не натворил. Как с Пожидаевым тогда.

Я не шевелился. Едва дышал, весь превратившись в слух. Зато перепуганный Щепка неловко двинулся. Я заставил его застыть, тронув за плечо.

Пихта насторожился, повернулся к Кочубею.

– Ты чего? Пожидаев сам упал. Следствие это доказало.

– Следствие доказало – упал, – Штык говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. – А кто видел? Фокс и Горохов. Фокс молчит, Горохов тем более. Дело тёмное. Но базара нет – лучше такие вещи не обсуждать. Себе дороже.

Он затянулся. Потом щёлкнул бычком на тропу.

– Ай, – сказал Штык при этом, – всё равно – говно этот Пожидаев был. Не жалко. Да и нового прапора, если честно, тоже не особо.

– Селихов – не Пожидаев, – возразил Кочубей. – Этот парень мурый. Видал, как он Димку?

– Видал, ну и что? – зыркнул на него Штык.

– А то… – сказал Кочубей и осёкся. – То, что боюсь, как бы Дима чего не выкинул. Чего дурного…

Эти слова повисли в воздухе. Никто ничего не ответил Кочубею.

Ещё чуть-чуть погодя Штык поднялся, отряхнул брюки от пыли.

– Ладно, пошли. Перекур кончился. А то командир хватится – ещё хуже будет.

Они ушли так же спокойно, как и появились. Только пыль над тропой, стоявшая ещё какое-то время, принялась оседать на камни.

Я сидел не двигаясь. Думал. Рядом зашевелился Щепка – я слышал его дыхание, частое, поверхностное. Он понял, что стал свидетелем того, что лучше бы не слышать.

Минут через пять из кустов внизу выбрался Корявый.

Он был счастлив. Прямо светился весь. В руке, за шкирку, он держал упирающегося, злого енота. Животное шипело, дёргалось, пыталось достать его когтями, но Корявый держал его крепко, на вытянутой руке.

Я поднялся.

Корявый увидел меня почти сразу. Увидел и Щепку, вылезающего следом. Лицо Корявого вытянулось, челюсть отвисла. Енот, почувствовав свободу, дёрнулся сильнее. Корявый чертыхнулся, отскочил, когда енот выскользнул и стрелой метнулся в кусты. Только его и видели.

Корявый стоял, уставившись на меня округлившимися от ужаса глазами. Губы его шевелились, но звука не было.

– Ефрейтор Самойлов, ко мне, – приказал я.

Корявый виновато и оттого торопливо принялся подниматься по тропе к нам с Щепкой. Он дышал глубоко, щурился от солнца, показывая кривоватые зубы, из-за которых и получил такой позывной.

– Т-товарищ прапорщик… – выдавил он, когда приблизился и вытянулся по струнке. – Я это… разведку вёл…

– За самовольное оставление поста – губа, – сказал я. – За то, что оружие бросил, – трибунал. Но я сегодня добрый. Получаете оба по три наряда вне очереди. Корявый – ещё два за енота. Но если такое повторится – разговор у меня с вами будет короткий. Нахлобучу по всей строгости. Вопросы?

– Никак нет! – рявкнули они хором, а Корявый даже скуксился под моим суровым взглядом.

– Вернуться на позиции, – приказал я. – Службу нести как надо. На обратном пути зайду, проверю.

– Есть!

– Есть, товарищ прапорщик.

Я ещё пару мгновений посмотрел на вытянувшихся передо мной бойцов.

– Ну чего встали? Бегом марш!

Те тут же сорвались с места и побежали вверх по склону, к своему посту.

А я просто проводил их взглядом. Потом развернулся и пошёл.

Пошёл вниз по тропе, к следующему посту.

«Ну что ж, – подумал я, – в общем и целом Горохов ведёт себя ровно так, как я и предполагал. Что ж. Остался последний рывок. Вот и пойму – стоит ли тратить на него время или же он всё-таки человек пропащий».

– Да и к Фоксу у меня теперь есть пара вопросов, – тихо прошептал я, размышляя вслух.

* * *

Ночь того же дня

Наперекор тому, что сказал Мэддокс, пещеры они не покинули. Лишь днём майор уводил своих людей куда-то, непременно оставляя со Стоуном одного-двух человек конвоя.

С одним из них Уильям даже нашёл общий язык. Чернокожий капрал из морской пехоты по имени Леонард Линкольн оказался хорошим малым. Разговорчивым и с чувством юмора у него… по крайней мере было.

А ещё Стоун заметил, что капрал говорит с ним свободно, называет своё имя и почти ничего не утаивает, по крайней мере из того, что ему самому было известно. В общем, общается с ним как со смертником. Такой расклад Стоуну, конечно же, не понравился.

Но понял Стоун и ещё кое-что – Мэддокс не мог уйти. Что-то мешало ему. И, судя по тому, что днём Стоун часто слышал шум вертолётных лопастей, этим чем-то были комми. Русские что-то искали. И возможно, именно их.

Между тем ночью всё возвращалось на круги своя: люди Мэддокса разводили костёр в глубине, грелись, что-то обсуждали. Иногда – ругались.

Сегодня, как и всегда, Мэддокс расположился в глубине пещеры, у огня. Рядом с ним – Гаррет и ещё двое американцев. Лица у всех хмурые, усталые. Третий день они торчали в этой дыре, и терпение у командира, судя по всему, кончалось. И по какой-то причине сменить укрытие он не решался.

Пакистанцы, как обычно, жались ближе к выходу.

Местные сидели снаружи, под каменным навесом скалы. Стоун видел их, когда его выводили по нужде, – человек восемь, может, десять. Среди них выделялся один – сухой, жилистый, с седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели всё насквозь.

Абдул-Вахид. Стоун запомнил его имя, когда Мэддокс гаркнул на него утром за то, что его люди слишком громко разговаривают.

Душман тогда ничего не ответил. Только уставился на Мэддокса ледяным от злости взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, что заинтересовало Стоуна. Вселило… Не надежду, нет. Так. Слабый интерес.

Сейчас же Стоун сидел и ждал.

Мэддокс вдруг поднялся, подошёл к рации, которую держал пакистанский радист. Что-то сказал, тот закивал, заговорил в эфир. Через минуту Мэддокс выругался сквозь зубы, пнул камень и вернулся к костру.

– Плохие новости? – спросил лейтенант Гаррет – холёный солдат, видать, выходец из крепкого среднего класса.

– Махди не может принять нас раньше чем через три дня. У него там какие-то разборки с конкурентами, – Мэддокс говорил зло, отрывисто. – Ещё и русские активизировались. Вертолёты каждый день. Прочёсывают ущелья. Дорога на юг перекрыта.

– И что будем делать?

– Ждать. – Мэддокс сплюнул в огонь. – Твою мать, ждать, пока этот чёртов караван не освободится. Потом придётся как-то пробираться в ту сторону. Если придётся – будем идти ночью.

Стоун слушал, не подавая виду. Губы его тронула едва заметная усмешка.

«Ждите, – подумал он. – Ждите, сколько влезет. А я пока делом займусь».

Вода во фляге кончилась ещё утром. Горло пересохло так, что язык, казалось, треснет, если пошевелить. Стоун облизнул потрескавшиеся губы, почувствовал вкус крови.

Он посмотрел в сторону выхода.

Там, под камнем, словно крысы, сидели местные повстанцы. Они варили что-то в котелке. Абдул-Вахид сидел чуть поодаль, перебирал чётки и смотрел в сторону пещеры. На американцев. На пакистанцев. Взгляд его был тяжёлым, словно свинцовое грузило.

Стоун решился.

Когда Мэддокс отошёл к рации, а пакистанцы затеяли перепалку из-за сигарет, он тихо позвал одного из душманов – молодого, с простоватым лицом, который иногда поглядывал на него с любопытством.

– Эй, – шепнул он. – Воды.

Молодой поколебался, оглянулся на Вахида, но тот смотрел в другую сторону. Тогда он подошёл, протянул флягу.

Стоун пил жадно. Вода была тёплая, отдавала брезентом, но он не чувствовал ничего, кроме благодати. Сделал три глотка, хотел ещё, но вернул флягу.

– Спасибо, – выдохнул он.

Молодой кивнул, отошёл.

Тогда Стоун заметил, что Абдул-Вахид смотрит прямо на него.

Стоун выдержал взгляд. Не отвёл глаз.

Старик поднялся, неторопливо, с достоинством. Подошёл. Остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Смотрел сверху вниз, изучающе, будто прикидывал, сколько Стоун может стоить на базаре.

– Ты – шпион? – спросил он на ломаном английском. Голос у него был низкий, с хрипотцой старого курильщика.

– Был когда-то, – усмехнулся Стоун. – А теперь товар. Меня продавать будут.

Вахид молчал. Ждал.

Стоун кивнул в сторону Мэддокса.

– Знаешь, сколько он за меня получит? Много. Очень много. Ему на всю жизнь хватит. А вам, – он обвёл взглядом душманов под камнем, – наверное, спасибо скажет и пару патронов подарит. Если захочет.

Глаза Вахида сузились. На скуластом, обветренном лице повстанца заиграли желваки.

– Махди – работорговец, – сказал он. – Мы с ним не работаем.

– А Мэддокс работает. – Стоун говорил тихо, но вкрадчиво, с ухмылочкой. – И вы для него просто шестёрки. Пушечное мясо. Рискуете жизнью за гроши, пока он барыши считает. Смотри, он греется у костра, в тёплой пещере. А ты и твои люди сидите снаружи, как крысы.

Вахид смотрел на него долго, очень долго. Молчал.

– Он считает вас ничтожествами, моджахед, – сказал Стоун. – И скажи мне: неужели он прав?

Вахид не ответил и в этот раз.

Потом Мэддокс заметил, что душман таращится на Стоуна. И наорал на Вахида. Тот не вздрогнул, ничего не сказал. Лишь обернулся и тихо, словно призрак, ушёл из пещеры.

Стоун откинулся на камень. Сердце колотилось так, что удары отдавались где-то в горле.

«Клюнул, – подумал он. – Кажется, клюнул».

Остаток ночи тянулся медленно. Стоун пытался спать, но заснуть не получалось. Лишь иногда он проваливался в поверхностную, неспокойную дрёму. Даже сквозь неё он слышал, как Мэддокс с американцами обсуждали планы, сверялись с картами. Пакистанцы спали, потом ругались, потом снова спали.

К середине ночи Стоун заметил, что душманы стали поглядывать на американцев иначе. Не просто с обычной своей настороженностью, а с каким-то новым, тяжёлым интересом. В свете луны Стоун видел, как они перешёптываются снаружи, как смотрят вглубь пещеры. Пристально, словно шакалы, ждущие, пока заснёт усталый волк.

Он сделал вид, что спит. Прикрыл глаза, но сквозь ресницы всё же пытался наблюдать.

Вахид собрал своих у пустого котла. Говорил негромко, но жестикулировал резко, рублено. Душманы кивали, переглядывались. Один из них что-то спросил – Вахид резко оборвал его.

Потом они разошлись. Но оружие своё проверили все. Тщательно, деловито.

Стоун понял: заваривается каша.

Подходило утро. А утром, до рассвета, в горах темней всего. Костёр в пещере догорал, угли светились красным, едва заметно тлели почти в полной темноте.

Американцы давно улеглись спать. Гаррет выставил часового – одного из пакистанцев, молодого, с перевязанной головой. Тот уселся у входа, зевал, клевал носом.

Душманы вроде бы тоже затихли.

Стоун не спал. Он считал удары сердца и ждал.

Первый выстрел прозвучал, когда до восхода солнца было ещё далеко.

Стоун вздрогнул, вжался в камень. Рядом с его головой пуля взвизгнула, выбив искру из скалы.

Часовой-пакистанец дёрнулся и завалился набок, даже не вскрикнув.

– Тревога! – заорал Гаррет, хватая свою штурмовую винтовку.

Но было поздно.

Тени метались у входа. Стреляли снаружи, стреляли изнутри. Пакистанцы вскакивали, падали, снова вскакивали. Кто-то кричал на урду, кто-то по-английски матерился так, что, казалось, от этого стены дрожали.

Мэддокс выскочил из угла, сжимая в руках карабин. Лицо его, пересечённое шрамом, в свете выстрелов казалось страшной маской.

– Вахид, ты, сукин сын! – заорал он и дал очередь в сторону входа.

Ему ответили. Пули застучали по камням, взбили пыль, заставили всех пригнуться.

Стоун сидел, прижавшись к валуну, и не дышал. Наручники впивались в запястья, но боли он не чувствовал. Только страх, липкий, холодный, даже леденящий. И только где-то глубоко внутри он ощущал робкую надежду. Надежду, что получится выкрутиться и в этот раз.

Глава 15

Следующий день после истории с енотом и гороховцами на тропе выдался суетливым.

Дел набралось много, и выделить время на личные вопросы было достаточно тяжело. Но я не переставал думать о том, что же в этой ситуации можно было предпринять.

Любые дурные мысли я просто гнал прочь. Старался не поддаваться излишним переживаниям. Смотрел на сложившееся положение дел холодным, трезвым взглядом. А положение было скверным.

Я не знал, как там сейчас Сашка. Не знал даже, жив ли он. Но что-то делать было нужно.

За эти дни я написал несколько писем: в часть, где служил Саша, с просьбой дать какую-либо информацию о брате; в госпитали Душанбе и Ашхабада, чтобы узнать, не поступал ли к ним некто Павел Селихов. Однако не только туда. Через Чуму удалось выяснить примерный адрес Тарана. Написал я и ему. А еще – Мухе. И даже в Московский, капитану особого отдела Шарипову. Изложил все сухо, по-деловому. Спросил, возможно ли узнать хоть что-нибудь о Саше по их личным связям.

Если письма в официальные структуры пришлось отправлять обычной армейской почтой, то с пересылкой офицерской помог Зайцев. Замбой вызвался сам, когда увидел, как я пишу письмо Мухе перед самым отбоем.

– Есть у меня кое-какие связи, – уклончиво сказал тогда Зайцнв. – Помогу. Дойдет побыстрее.

Почти каждый вечер, когда выдавалось свободное время, я сидел над картами. Просматривал квадрат, где пропал брат. Изучал обозначенные тропы и маршруты. Пытался понять, откуда пришли те, кто его забрал, как они двигались к Чахи-Абу и как могли отступить. А еще – где предположительно могли прятаться сейчас.

Я не знал, будет ли от всего этого толк. Понимал, что не могу прямо сейчас сорваться и уйти за Сашей. Нет, я не боялся самоволки. Просто не знал, куда нужно было идти. Где искать.

Но и сидеть сложа руки не мог. Бездействие заставляло вновь болеть старую, оставшуюся в душе еще с прошлой жизни рану. Рану, появившуюся, когда Саша погиб на той заставе, будучи пограничником.

Временами я чувствовал, как в нутре, словно червяк в сердцевине яблока, шевелится неприятное чувство вины: а что, если, что бы я ни сделал, моему брату суждено погибнуть и в этой жизни? Что, если, поменявшись с ним местами, я лишь отсрочил этот момент? А может быть… и своими собственными действиями как-то изменил эту действительность таким образом, что пришел к тому, к чему пришел.

И все же воля и холодный рассудок помогали мне держать эти чувства в узде. Держать и делать хотя бы то, что я мог сейчас.

Сегодня солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Я вышел из каптёрки и направился к оружейке.

История с енотом, которую я рассказал офицерам, всколыхнула начсостав. Зайцев посмеялся и сказал, что я сделал всё правильно.

– Эти двое, хоть и с придурью, – говорил он, утирая слёзы, – но бойцы хорошие. В нашей ситуации жалко было бы терять таких.

– Это повезло, – отвечал ему замполит Коршунов, косясь на меня недобрым глазом, – что обошлось без происшествий? А если бы прорыв? Если б враг, а пост пустой?

– Ты, друг, не бухти, – отвечал ему Зайцев, – сам знаешь, что душманы так близко к нам не суются. Всех, кого мы брали или уничтожили, – всё не тут, а в горах ходили.

– Чем чёрт не шутит, – угрюмо отвечал Коршунов.

И только Чеботарёву, казалось, было плевать на происшествие. Начзаставы уже давно ходил задумчивый и молчаливый. А разговаривать хоть с кем-то о своём состоянии отказывался. Всё отнекивался глупыми оправданиями. А когда пару дней назад я попросил его на разговор, тот уклонился. Сказал – занят.

В общем, с ним была беда.

Я подошёл к землянке, где у нас была оружейка.

Там на брёвнах сидели несколько бойцов. Чистили оружие после стрельб, травили байки. Кто-то смеялся, кто-то курил. Увидели меня, притихли, но я махнул рукой: сидите, мол, не мешайтесь.

Присев на край бревна, я снял часы, принялся делать вид, что подвожу их. На самом деле ждал.

Фокс появился через несколько минут. Вышел из-за хозземлянки с пустым ведром. Его, всё еще отходящего от ранения, в наряды не пускали. Потому снайпер помогал в столовой или по заставскому хозяйству. Шёл он не спеша, но, увидев меня, чуть сбавил шаг. Будто бы замялся.

– Тём, – окликнул я его. – Присядь на минуту.

Он замер. Потом подошёл, сел рядом, но на самый краешек, будто готовый в любой момент сорваться. Ведро поставил между ног, положил руки на колени. Пальцы его левой руки чуть подрагивали – то ли последствия ранения, то ли от нервов.

– Чего хотели, товарищ прапорщик? – спросил он, глядя куда-то в сторону стрельбища.

– Как рука? – я надел часы на руку, не глядя на него. – Отходит?

Фокс хмыкнул неловко.

– Отходит. Сегодня утром даже в стрельбах участвовал. С автоматом потянет, с плеткой пожиже будет. Рука дрожит, а после выстрела в руку болью отдаёт.

Он казался напряжённым. Посматривал на меня с лёгкой недоверчивостью и недоумением. Молодец, чувствует, что я позвал его не про рану поинтересоваться. Работает у бойца чуйка. Всё же не зря снайпером поставили.

– До свадьбы заживёт, – сказал я, уставившись на небо и прищурившись.

– Да уж должно, – робко улыбнулся он.

– А ты, Тём, я смотрю, давно тут? – спросил я, повременив и как бы невзначай. – Ещё при Пожидаеве начинал?

Фокс дёрнулся. Чуть заметно, но я уловил. Пальцы его чуть сжали колено.

– При нём, – ответил он нехотя. – Он тут давно сидел. Служил ещё в сводном. Ещё когда здесь не было никакой заставы, а только чистое поле. А меня сюда десять месяцев назад перевели.

– Расскажи, что за человек был, – я поправил фуражку, посмотрел на него. – А то в бумагах сухо всё. Родился, служил, погиб при исполнении. А какой он был – ни слова.

Фокс молчал долго. Смотрел куда-то в землю, на рыжую пыль, на свои сапоги. Потом заговорил – тихо, неохотно, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами.

– Ну… службист был. Всё по инструкции. Каждую гильзу учитывал. Каждый паёк считал. Это правильно, наверное… Но мелочный. – Он поднял голову, посмотрел на меня мельком и снова уставился в землю. – Любил указывать, где кому стоять. Чтоб всё по дисциплине. Только сам он этой дисциплины не сильно-то придерживался. И бойцы это видали.

Он немного помолчал, случайно пнул ведро, когда сдвинул ногу. Потом поправил его.

– Но не трус был. Воевал наравне со всеми, – Лисов помрачнел. Потом угрюмо засопел. – Разве что Горохова побаивался…

– Что Горохов? – спросил я, не меняя тона.

– Да ничего. Не ладили они. Уж не знаю, с чего это пошло. Дима никогда не рассказывал. Но догадаться несложно. Сами знаете, какой у Горохова характер.

– Пожидаев попытался его строить, да не вышло, – догадался я.

– Примерно так, – кивнул Фокс. – И когда Пожидаев понял, что строить Диму – гиблое дело, стал пакостить. А по официальной линии пойти боялся. Знал, что начальство будет за Горохова. Он же боевой командир отделения. Эффективный.

– Пакостить? – спросил я, припоминая, что мне на этот счёт рассказывал Чеботарёв в мой первый день на заставе.

– Угу… – Фокс покивал. – Пожидаев то пайки нашему отделению урежет, то заявку на обмундирование потеряет, то ещё что-нибудь по мелочи. А в открытую не лез. Боялся.

На несколько мгновений снайпер вдруг замолчал. Потом глянул на меня:

– А вы чего про него спрашиваете? Вы Димку не боитесь. Все это знают. А если думаете… Думаете, что он может что-то сделать…

– Тогда, в прошлый раз, ты сказал, что он не убийца, – перебил я Фокса.

Тот замолчал. Поджал губы. Сглотнул.

– Как Пожидаев погиб, Тёма? – спросил наконец я.

Фокс весь подобрался. Плечи его поднялись, он отодвинулся от меня чуть дальше. Зыркнул на бойцов, сидевших неподалёку.

Я проследил за его взглядом.

– Короче, тада сын у бати и спрашивает, – один из них, парень с позывным Шнур, затягивал анекдот. Остальные, растянувшись в улыбках, слушали. – «Бать, мне жениться или в армию пойти?» Ну а батя ему: «Ну, если женишься, тада всё. Труба».

Парни разразились смехом.

– А если в армию пойдёшь, – продолжал он, – то тут два варианта: или убьють, или вернёшься. Ну, если вернёшься, тогда всё. Труба…'

Смех грянул вновь.

– Э, орлы, – окликнул я их.

Парни тут же затихли, обернулись, приосанились.

– Чего, тунеядствуем?

– Так… так перекур же, – отозвался командир третьего отделения старший сержант и по совместительству старший мехвод Дорохов с позывным «Дрон».

– Всё, кончился перекур. В генераторе пора масло поменять.

Бойцы переглянулись.

– Дуйте до каптёрки. Через десять минут приду, выдам ГСМ и запчасти. Ясно? Вопросы? Нет вопросов. Ну тогда шагом…

Бойцы нехотя повставали с брёвен. Медленно, поднимая на плацу пыль, поплелись к каптёрке.

Я глянул на Фокса. Проговорил:

– Тёма, чтобы ты ни сказал, всё останется между нами. Даю слово.

– Вы переживаете… – снова сглотнул он, – что Горохов вам что-нибудь сделает?

– Я не переживаю. Я хочу знать, Фокс.

Фокс немного повременил.

– Мы тогда в горах были, на дальнем посту. Сидели, службу несли. Всё как обычно. А потом – шум, крик… Кипиш какой-то на заставе. По рации передают: пропал прапорщик. Всем постам проверить. Ну мы и… побежали проверять. По тропе, что к нашему посту вела. Потом глядь – он уже внизу лежит. Скала там крутая, осыпь.

– Значит, ты не видел, как он упал? – спросил я.

Фокс отдёрнул взгляд. Руки его, сложенные на коленях, задрожали сильнее.

– Нет. Только когда уже тревогу объявили, мы подоспели. А уже всё.

Повисла пауза. Я слышал, как где-то у каптёрки смеются бойцы. Видел, как ветер гоняет пыль по плацу. Фокс сидел, втянув голову в плечи, и молчал.

А так жмутся, так молчат только если чего-то недоговаривают.

– А кто пошёл проверять? – спросил я.

Фокс зыркнул на меня так, будто я дал ему пощёчину. Он округлил глаза. В них стоял страх.

– Я… Я, Горохов и ещё Пихта.

Он вдруг занервничал, поднялся.

– Товарищ прапорщик, мне ж воду нести. Чума просил помочь… Разрешите идти?

Я посмотрел на него. В глаза мне он не глядел. Будто бы боялся. Смотрел на ведро, на сапоги, на пыль – куда угодно, только не на меня.

– Иди, Тём, – сказал я. – Если что – заходи.

– Есть.

Он вскочил, подхватил ведро и торопливым шагом побежал в сторону колодца. Только пыль из-под сапог и летела.

Я проводил его взглядом, потом снова посмотрел на часы. Протёр немного запылившееся стеклышко циферблата.

Потом пошёл к каптёрке. Взял ключи от склада и выдал бойцам всё необходимое, чтобы обслужить генератор.

Когда трое из четвёрки пошли под навес, к генератору, один задержался.

Это был тот самый старший мехвод Дрон. Парень невысокий, но плотный, с грубоватым, простым лицом и цепкими глазами, которые смотрели так, будто всё примечали, всё запоминали.

Он замер передо мной, пропустив парней вперёд. Те покосились на него, но спрашивать ничего не стали. На губах мехвода играла наглая, заискивающая улыбочка.

– Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?

Я кивнул.

– Слышал я, – заговорил он, оглядываясь по сторонам, – как вы Горохова на полосе отделали. Красиво! Давно этому… зверю надо было рога пообломать.

Я холодно посмотрел на мехвода. Улыбочка медленно сползала с его лица.

– По делу что-то есть, Дорохов? – спросил я. – Или просто языком почесать хочешь? От работы поотлынивать?