Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Стоун снова подался ко мне в последней попытке «победить меня». Попытке выйти победителем из этой дуэли, оружием в которой были правда и воля.

Взгляд его горел злобой. Настоящей злобой и желанием вселять ужас в чужие души. Вселять в них смятение и неразбериху. Сеять хаос. «Тебе с этим жить, Селихов, – говорил этот взгляд. – Вам. Тебе с этим разбираться. И возможно, вы… Нет, ты, этого не переживешь. А я умываю руки».

– У меня сложилось стойкое, непроходящее ощущение, – начал он хрипловато, – что здесь, в этих горах, кто-то взял ключевой принцип «Зеркала» – давить на слабости, создавать обстоятельства – и вколотил его, как гвоздь, в череп «Пересмешника». Что тень нашей старой, полузабытой программы здесь, прямо здесь, Селихов. Что ее используют. Но я не понимаю – кто. Мои ли бывшие начальники, решившие провести полевой эксперимент? Пакистанцы, которые что-то подслушали, что-то не так поняли? Или… – Он пристально заглянул мне в глаза, – или кто-то третий, для кого и «Зеркало», и «Пересмешник» – всего лишь сцены в одном и том же спектакле?

Наступила тишина. Было слышно, как на другом конце лагеря кто-то кашляет. Орлов выпрямился, его фигура отбросила на брезент огромную, неспокойную тень.

– Время вышло, Селихов. Допрос окончен, – сказал он.

Стоун медленно поднялся и вдруг пошатнулся от усталости. Но прежде чем к нему подошел Орлов, он бросил мне еще одну последнюю фразу. Бросил тихо. С каким-то отчаянием:

– Подумай о брате, сержант. Если «Зеркало» действительно здесь… то оно уже давно смотрит на тебя. А ты смотришь на него. Смотришь каждый раз, когда вглядываешься в собственное отражение.

– Любое зеркало, – поднимаясь, невозмутимо бросил я, – хрупкая вещь. Ее легко разбить. Ты сам убедился в этом тогда, на Шамабаде, когда научил душманов Юсувзы его азам. Тогда – мы его разбили. И чем это обернулось для тебя теперь?

Стоун округлил глаза от удивления. Наливкин уставился на американца хмурым, но очень внимательным взглядом. Приблизился на два шага. Даже Орлов, казалось, озадаченный моими словами и реакцией Стоуна, на миг застыл на месте. Несколько секунд казалось, что он что-то скажет. Что-то спросит. Однако Орлов промолчал. Зато сказал Стоун:

– Что? О чем ты говоришь? Я не понимаю, – слова американца прозвучали фальшиво. Я уверен, что и Орлов, и Наливкин уловили эту фальшь.

– Пойдем, – Орлов грубо схватил Стоуна за плечо, – говорю – допрос окончен.

А потом они ушли.

Мы с Наливкиным еще долго провожали обоих взглядами. А потом майор ГРУ приблизился ко мне. В его взгляде не было злости или нервозности. Только спокойное беспокойство. Он смотрел на меня, как тренер по боксу смотрит на своего подопечного, которому предстоит бой с оппонентом, что тяжелее на добрых двадцать килограмм.

– О чем это он плел, Саша? – спросил Наливкин тихо. – На что это он намекал?

* * *

Лагерь затих, если не считать вечного шума ветра в скалах да редких шагов часовых. Капитан Орлов сидел в тесной, пропахшей махоркой, застарелым потом и пылью кабине командирского БТР.

Единственный источник света – переносная лампа «Летучая мышь», примкнутая к кронштейну на броне. Ее неровный, пляшущий от сквозняка свет выхватывал из тьмы стопку прижатых камнем бумаг на откидном столе, потрепанный полевой журнал и руку Орлова, сжимающую самодельное перо – заточенный химический карандаш, вставленный в гильзу от патрона.

Снаружи доносился сдавленный кашель – Тюрин курил, прикрывшись от ветра плащ-палаткой. Орлов игнорировал звук. Его лицо в полутьме казалось вырезанным из желтого камня. Под глазами – глубокие тени усталости, но в самих глазах, бледно-голубых, горел холодный, сосредоточенный огонь анализа.

Он только что закончил предварительный допрос Стоуна. Слова американца о «Зеркале» и брате-близнеце Селихова зависли в уме Орлова, густые, словно табачный дым. Теперь нужно было зафиксировать не факты, а впечатления. Опасения, что подсказывала Орлову интуиция оперативника.

Он развернул лист бумаги с угловым штампом и принялся выводить сухие, отрывистые каракули, которые лишь он один мог разобрать до конца. Текст рождался медленно, с паузами, во время которых Орлов смотрел в темноту сквозь распахнутый люк, будто пытаясь разглядеть в ней контуры невидимой сети.

Докладная записка рождалась долго. Капитан особого отдела буквально вымучивал каждое слово в ней. Каждую формулировку. Каждую мысль. И когда закончил, принялся перечитывать написанное:

Секретно

Экз. №1

НАЧАЛЬНИКУ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА КГБ СССР

В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФГАНИСТАН

ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ

тов. КАЛЯГИНУ Н. Е.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

о результатах проведения оперативно-розыскных мероприятий в районе пещер Хазар-Мерд и предварительных выводах по личности военнослужащего срочной службы

Долина «Темняк», ущелье Катта-Дуван (временный лагерь разведвзвода 4-й ММГ)

3 октября 1981 года

В ходе проведения спецоперации совместно с оперативной группой «Каскад» (рук. майор Наливкин) задержан иностранный специалист, бывший сотрудник ЦРУ США У. Стоун. При задержании активное содействие оказал старший сержант срочной службы Селихов А. С., который ранее, действуя по собственной инициативе, осуществил предварительное наблюдение и изоляцию указанного лица.

В ходе первичного допроса задержанный Стоун дал показания, касающиеся пакистанской операции «Пересмешник» (материалы прилагаются). Отдельный оперативный интерес представляют его неподтвержденные заявления о т. н. программе «Зеркало», якобы реализуемой западными спецслужбами и основанной на методах косвенного давления на военнослужащих и специалистов через уязвимости их родственных связей.

Особое внимание вызывает личность старшего сержанта Селихова А. С.

Вопреки обстоятельствам (боестолкновение с превосходящими силами противника, состояние крайнего физического и психологического напряжения), указанный военнослужащий проявил исключительную выдержку, хладнокровие и аналитические способности, не соответствующие стандартному профилю срочника.

Во время контакта со Стоуном Селихов не только сохранял самообладание, но и вел психологическую дуэль, целенаправленно выявляя информацию об операции «Зеркало». Его реакция на прямые провокации и намеки Стоуна, касающиеся возможной причастности самого Селихова к схемам «Зеркала» (в силу наличия брата-близнеца, проходящего службу в ВДВ), была полностью нейтральной. Отсутствие эмоционального отклика, страха или замешательства в данной ситуации является аномальным.

Подобная «непрошибаемость», сочетающаяся с выдающимися полевыми навыками и ярко выраженной личной мотивацией (нападение на заставу «Шамабад», которое курировал Стоун), формирует комплекс качеств, редко встречающийся в одном лице вне рамок специальной подготовки, и характерна скорее для боевых опытных офицеров или офицеров, прошедших специальную подготовку.

Предварительные выводы:

а) Показания Стоуна о «Зеркале» требуют самой тщательной проверки по линии внешней разведки и контрразведки.

б) Старший сержант Селихов А. С. представляет собой феномен, требующий немедленного и пристального оперативного изучения. Существуют два взаимоисключающих варианта трактовки:

* Вариант 1 (Угроза): Селихов может являться «спящим агентом возможностей», подготовленным по методикам «Зеркала» (давление через брата). Его текущие действия – сложная легенда, цель которой – внедрение в систему нашей контрразведки или ГРУ через демонстрацию «героизма» и «полезности».

* Вариант 2 (Ресурс): Селихов является уникальным «природным» оперативным материалом, чья мотивация и психологическая структура делают его невосприимчивым к стандартным методам вербовки противника. В этом случае его потенциал для контрразведывательной и оперативной работы трудно переоценить.

Рекомендация:

Немедленно инициировать заочную оперативную разработку Селихова А. С. под условным индексом «Янус-1».

Цель: выяснить истинную природу его психологической устойчивости и возможные скрытые связи.

Метод: тотальная проверка биографии, всех родственных связей, истории службы его брата, скрытное наблюдение за его взаимодействиями.

Конечная задача – вынести решение: либо изолировать как потенциально опасный элемент, либо взять в плотную разработку для последующей вербовки и перевода в спецрезерв КГБ. Промедление равноценно потере контроля над ситуацией. Этот человек либо наша главная находка, либо наша главная ошибка. Третьего не дано.

Капитан Орлов Д. В.

Глава 17

– Ты чего не спишь? – устало и как-то понуро спросил Муха, когда мы совершенно случайно встретились у урчащего двигателем БТРа.

Муха, по всей видимости, обходил часовых и совершенно точно не ожидал увидеть меня здесь.

С момента возвращения нашей поисковой группы в лагерь Боря будто бы сторонился меня. Говорили мы редко. Старлей отвечал сухо и кратко и, казалось, старался поскорее закончить общение.

И в этот раз, когда Муха увидел меня, то сделал такой вид, будто собирается пройти мимо. Однако застеснялся. И, спрятав взгляд, заговорил.

– Отдыхай. Последние сутки были очень тяжелыми, – сказал он, уставившись в зябкую темноту, – у тебя так тем более.

– Да поспал уже, командир, – ответил я.

Муха окинул взглядом заведенный БТР. Внутри отогревали Алима. Санитар, осмотревший его, настоятельно рекомендовал раненному покой, горячую пищу и тепло. Естественно, после немалой дозы антибиотиков и жаропонижающего.

А самым теплым местом тут, в горах, был десантный отсек БТР. Обычно топливо экономили, но когда в бронемашине разместили Алима, десантный отсек время от времени протапливали, чтобы внутри сделалось потеплее. К слову, там же ночевала и Махваш. Девочка уже немного попривыкла к лагерю и почти не боялась пограничников. Однако не рисковала лишний раз выходить из БТР, опасаясь попасться на глаза отцу.

– Своего друга навещал? – спросил Муха суховато.

– Навещал.

– И как он?

– Лихорадка отступила, – начал я, – но температура все еще высокая. Да и воспаление никуда не делось. Но Алим парень крепкий. Сдюжит.

Муха поджал губы. Покивал.

Старлей молчал и, казалось, мялся. Я буквально чувствовал, как он излучает неловкость всем телом. Он тоже чувствовал. А потому нарочито вальяжным движением достал пачку сигарет. Деланно непринужденно закурил, и уголек сигареты подсветил узкие красноватые в его свете губы старлея.

– Ладно, командир, – решил я развеять его неловкость. – Пойду. Если что, знаешь где меня искать.

Я было сделал шаг прочь, но Муха окликнул меня:

– Саня.

Я задержался. Обернулся.

– Разговор есть, – выдыхая дым, проговорил старлей.

– Если ты собираешься меня отчитывать за произошедшее, то сам знаешь – зря.

Муха помолчал снова.

– Ты… – неуверенно начал он. – Ты чуть было не подвел под трибунал весь взвод своей выходкой. Ты…

– Ты мог арестовать меня, Боря, – проговорил я, опираясь о монотонно вибрирующую броню БТР и скрещивая руки на груди. – Но ты этого не сделал. Почему?

Муха мрачно отвернулся.

– Я дал Геворкадзе приказ… – пробурчал он.

– И Андро приказа не выполнил. И более того – ты закрыл на это глаза. Напомни-ка, как часто ты закрываешь глаза на то, что твои приказы не выполняются?

Муха нервно прыснул, столь же нервно улыбнулся.

– Обычно никогда, – сказал я. – А тут – закрыл. Закрыл, потому что в сущности понимал – правда на моей стороне, Боря. Я был в своем праве сделать то, что сделал. А ты мне доверился.

Муха, казалось, удивился. Каким-то излишне резким движением он обернулся. На миг наши взгляды встретились.

– На войне нет правильных или неправильных поступков, Боря, – сказал я. – Есть только решение и его последствия. И каковы последствия моего решения?

Муха не ответил сразу. Казалось, какое-то время он боролся с собой. Я подумал, что эта борьба – борьба двух человек – старого и нового Мухи. Старый, закрытый, недоверчивый Борис Муха всеми силами протестовал против своеволия и личной инициативы подчиненных. Он кричал новому: «Я должен держать всех в кулаке. Иначе – провал». Новый Муха, Муха, что узнал цену доверию, что на собственной шкуре понял, как важно командиру сформировать вокруг себя сильный костяк младших командиров. Костяк надежный, преданный, волевой. Ведь в этом и есть настоящее мастерство командующего.

Этот Новый Муха возражал старому: «Я доверился Самсонову, когда отправил его отделение в горы вместе с Селиховым. Я доверился Андро Геворкадзе, когда отправил его в поисковый отряд Наливкина. И я доверился Селихову, когда не стал ему препятствовать. А теперь смотри, к чему это привело».

– А последствия таковы, – продолжил я, когда Муха слишком уж затянул со своим ответом, – что Американец у нас. Что мы выполнили боевую задачу еще раньше, чем добрались до пещер. Что мы избежали трибунала, даже несмотря на то, что стали перед тяжелым выбором – устав или результат.

Муха смотрел на меня широко раскрыв глаза. Его лицо, наполовину подсвеченное угольком сигареты, было лицом человека, подсознательно чувствующего истину, но не могущего ее себе объяснить. А теперь прозревшего.

Но прозревшего не единомоментно, а последовательно. Путь Мухи начался в далеком пыльном кишлаке Айвадж и закончился здесь, в промозглых ущельях горного массива Катта-Дуван.

– Лихо ты выдал, – улыбнулся Муха, – «На войне нет правильных или неправильных поступков». Или где вычитал?

– Кажется, это Чингисхан, – отшутился я, сдержанно улыбаясь. – А может быть Жуков. Уже не помню.

Муха рассмеялся. Вслед за ним рассмеялся и я. Наш смех, тихий, сдержанный, не мог перебороть утробного рычания двигателя БТРа, не говоря уже о вое ночного ветра, гудевшего в скалах. А потому так и остался здесь. У бронемашины.

Спецгруппа уходила к точке эвакуации рано утром. Они должны были пройти несколько километров по горам, где их подберут вертолеты.

Разведвзводу же предстояло докончить дело с трофейным оружием. Еще вчера особисты тщательно пересчитывали каждый автомат и каждый ящик патронов. Составляли списки, фотографировали навалы пулеметов и автоматов. Изымали все документы и рации, что удалось отыскать в душманских автомобилях. Их работа была закончена. Наша – продолжалась.

Как только предрассветные сумерки более-менее расползлись, пограничники приступили к работе. Бойцы носили всю найденную взрывчатку: мины, гранаты, боеприпасы для ручных гранатометов и минометов в несколько куч, формируя массивные фугасные заряды, в сердце которых помещались тротиловые шашки с капсюлями-детонаторами, которые были у нас на подобный случай.

Другие солдаты сливали с подбитых душманских машин топливо, чтобы позже щедро сдобрить им «костры».

Когда фугасные заряды будут закончены, автоматы, пулеметы, гранатометы и минометы сложат на них кучей или «вигвамом». Обложат все эти навалы цинками с боеприпасами и зальют бензином. Для верности.

Когда взвод снимится с места и отступит на заранее выбранные позиции, чтобы организовать оборону на случай, если взрыв привлечет противника, бойцы подожгут огнепроводный шнур на пять – десять минут. И мы станем ждать, когда же начнется «Большой Салют».

А потом, наконец, отправимся домой. Прочь из этого гиблого места.

Однако такой объем работы займет немало времени. И спецгруппа не станет нас ждать. А потому пришло время прощаться.

Лагерь гудел десятками человеческих голосов, лязгал металлом переносимого и сваливаемого в кучи оружия. Сержанты покрикивали на бойцов. Муха – на сержантов.

Спецгруппа же готовилась к отходу.

– Ну что ж. Неплохая тут, в горах, получилась драчка, а? – смешливо спросил Наливкин, когда я, попрощавшись со старшиной Черепановым и капитаном Шариповым, подошел и к нему.

– Не то слово, товарищ майор, – сказал я со спокойной улыбкой.

Наливкин вдруг посерьезнел. Украдкой заозирался. Потом слегка подался ко мне.

– Надо мне кое-что тебе сказать, Саша. Сказать, что надолго мы с тобой не прощаемся. Уж не знаю, куда тебя Родина пошлет в следующий раз, но я знаю точно – мы с тобой еще пересечемся.

– Хотелось бы, при более приятных обстоятельствах, – не снимая улыбки, сказал я.

– Хотелось бы за рюмочкой водочки, – лицо Наливкина снова сделалось веселым, правда, ненадолго. Почти сразу он снова нахмурился. – Правда, это маловероятно. Да, и еще: остерегайся Орлова, понял? Остерегайся любого, кто придет из КГБ и заинтересуется тобой.

– А ГРУ мне тоже стоит остерегаться?

Наливкин потемнел лицом еще сильнее. А потом честно признался:

– Я не знаю. Но знаю, что я всегда на твоей стороне, Саня.

– Спасибо, товарищ майор. Бывайте.

Когда мы с Наливкиным распрощались, я приблизился к Алиму. Канджиев, подготовленный к переходу, лежал на носилках. Рядом сидела Махваш. Они о чем-то болтали. Оба обратили ко мне свои лица.

– Прощаетесь? – спросил я.

– Она спросила, не умираю ли я, – со слабой улыбкой проговорил Канджиев.

Лицо Алима все еще выглядело румяным от высокой температуры, но его больше не колотило. Обильная испарина не выступала на лбу.

– И что ты ей ответил? – я ухмыльнулся.

– Ответил, что со мной все будет хорошо.

Махваш вдруг потянула меня за рукав, издав при этом звонкое детское «М-м-м». Я опустился к девочке, сидящей на коленях рядом с носилками Алима. Девочка буркнула что-то на дари. А потом протянула мне… сухарик.

– Она говорит тебе спасибо, Саша, – снова улыбнулся Алим. – Говорит спасибо, что ты защитил ее от отца.

Улыбка, впрочем, быстро сошла с губ Алима. Он сделался серьезным.

– Она говорила мне, что хочет домой, к дедушке, в Хумри.

– Я передам Мухе, – кивнул я. – И прослежу за тем, чтобы Махваш оставалась в безопасности.

– Двигай! – раздался вдруг злой, резкий голос конвоира.

Мы с Махваш почти синхронно подняли головы. Даже Алим нашел в себе силы, чтобы обернуться на его голос.

Это конвоиры из ДШМГ вели пленных: Халим-Бабу, Сахибзада и… Мирзака.

Девочка встала. Зло уставилась на отца.

Когда Мирзак появился в лагере, девчонка сильно пугалась его присутствия. Старалась лишний раз не шастать тут и там. Не подходить к солдатам, с искренним, детским любопытством наблюдая за тем, чем же они занимаются. Потом осмелела. Стала выходить снова, но даже тогда держалась подальше от места, где держали пленных. И не попадалась на глаза Мирзаку.

А теперь он ее заметил. Увидел, как девчушка смотрит ему в глаза без всякого страха, зато с отвращением и злостью.

И Мирзак не выдержал.

– Махваш! – позвал он.

– Молчать! – крикнул конвоир.

– Махваш, тебе лучше уйти, – поднялся я и положил руку ей на плечо, чтобы увести.

– Махваш! – снова закричал Мирзак, казалось, не обращая никакого внимания ни на что, кроме девочки.

– Пойдем. Я отведу тебя… – начал было я, когда пленные проходили совсем рядом.

А потом Мирзак вдруг пихнул одного из конвоиров в плечо, да так сильно, что пограничник повалился на землю, споткнувшись через неудачно попавшиеся на пути камни.

Второго бойца, пока тот не успел вскинуть автомат, он пнул в пах. А потом, кривя страшное одноглазое лицо, рванулся к девчонке, протягивая грязные и покрытые засохшей кровью связанные руки.

Девчонка не вскрикнула. Только глухо выдохнула, пятясь и заслоняя руками голову.

Тогда я шагнул вперед. Шагнул и заслонил собой Махваш. Встал между ней и обезумевшим от злости Мирзаком.

Глава 18

Я стоял, заслонив собой девочку. Мирзак мчался на меня, казалось, совсем не видя никаких препятствий. Мирзак смотрел на меня. Вернее, сквозь меня. Лицо его, уродливое, раненное, искаженное большой гематомой, едва открывшей правый глаз, еще сильнее искривилось от злости. Разбитые губы разомкнулись, показав грязные от засохшей крови, щербатые зубы.

Махваш прижалась к моему бедру маленьким испуганным воробушком. Я почувствовал, как ее маленькие ручки сжимают, комкают мои пыльные, защитные брюки, а тело излучает тепло. Нет, не просто тепло – жар, вызванный ударом адреналина в крови ребенка.

Я нащупал взглядом взгляд Мирзака. И тогда невидящие, полные злобы глаза командира душманов будто бы прояснились. Казалось, только сейчас он заметил меня. Если до этого на радужках Мирзака плясала слепая ярость, то сейчас, в этот самый момент, она сменилась сначала удивлением, а потом замешательством.

Душман замешкался. На миг затормозил шаг. На миг опустил свои руки с безумно растопыренными некрасивыми пальцами.

А потом его настигли пограничники: не пойми откуда взявшийся Самсонов подскочил к Мирзаку и ударил его прикладом в висок. Мирзак споткнулся о собственные ноги и повалился набок. Пчеловеев с Матовым накинулись на душмана. Принялись его бить – дубасить кулаками, а потом и ногами.

С начала безумного рывка бывшего полевого командира душманов до его перехвата бойцами не прошло и пяти секунд.

– Все хорошо. Все нормально, – проговорил я, опустившись и… обняв дрожащую всем телом Махваш. – Он тебя не тронет. Я не позволю. Мы не позволим.

Махваш смотрела на своего отца поверх моего плеча. Сначала мне хотелось закрыть ей лицо ладонью. Просто не позволить наблюдать за этой жестокостью. Но когда я не заметил в ее взгляде ни страха, ни боли, а одно лишь равнодушие… Даже не так… торжествующее равнодушие, то не стал этого делать.

«Ты получил по заслугам, мерзавец, – говорил очень спокойный, очень взрослый взгляд девочки. – Ты получил все то, что заслужил».

Халим-Баба угрюмо взирал на то, как сжавшийся в позу эмбриона Мирзак получает на орехи от пограничников. В его взгляде тоже стояло равнодушие. Испуганный Сахибзад же просто остолбенел от ужаса. Казалось, он не мог не только пошевелиться. Казалось, он не мог даже дышать.

Пограничники били. Глухие звуки их ударов все повторялись и повторялись. Махваш все дрожала.

Мирзак не кричал, только поскрипывал от боли.

– Что тут такое⁈ Что творится⁈ – крикнул вдруг Муха, появившийся неведомо откуда.

Вместе с ним пришли и Орлов с Наливкиным. Лица обоих ничего не выражали и казались вырезанными из гранита.

– Отставить! Хватит! А то убьете!

Пограничники прекратили бить Мирзака так же резко, как и начали. Распаренные, задыхающиеся, они медленно разошлись. Мирзак вяло шевелясь. Сил встать самостоятельно у него не было. Он только и мог, что жалобно пыхтеть и поскрипывать.

– Он… Он пытался напасть на девочку, товарищ старший лейтенант, – торопливо доложил Самсонов, все еще борясь с собственным дыханием. – И напал бы, если б Саня не оказался у него на пути.

Муха оценил взглядом сначала меня, потом Махваш и, наконец, снова взглянул на Мирзака.

– Поднять, – приказал он.

– Тебе нужно получше следить за твоими пленными, товарищ Орлов, – кисловато заметил Наливкин.

При этом он смотрел не на особиста, а на то, как пограничники заставляют скрючившегося от боли Мирзака встать на ноги.

Орлов что-то ответил Наливкину, но тихо. Так, чтобы никто из окружавших место события и глазевших на все это солдат не услышал его слов.

Наливкин ему не ответил. Вздохнул.

– Хорошо вы его отделали, – проговорил Орлов, критически осматривая окровавленную физиономию Мирзака. – Он идти-то хоть сможет? У меня его тащить некому.

БТРы катили по каменистой дороге. Дороге, которая стала уже настолько привычной глазу, что временами казалось, будто в целом мире не существует больше ничего, кроме этой дороги, этих склонов и скал. Этого «Темняка».

Машины медленно загребали колесами. Подпрыгивали на кочках и проваливались в вымоины. Камни хрустели под их объемными покрышками.

Пограничники, укутавшись в плащ-палатки и обнимая автоматы, тряслись на броне.

Короткий световой день «Темняка» уже шел к завершению. Время подходило к четырнадцати часам, и солнце уже как час скрылось за большой горой, накрывавшей местные долины и ущелья своей тенью.

Спецгруппа ушла еще утром. Примерно к десяти часам мы завершили взрывные работы, оставив от трофейного оружия духов лишь воронки, полные изувеченного железа. Взрывы получились что надо. Громыхнуло так, что Муха аж запереживал, не сойдет ли с гор камнепад.

По плану, к восемнадцати часам мы должны были подойти к «Кабаньему клыку». Заночевав там, на следующий день выйти на «Вертушку». А после направиться прямиком к выходу из перевала «Катта-Дуван». Должны были, наконец, покинуть его ущелья и многочисленные, отделенные друг от друга скалами и горами долины. Вернуться к расположению заставы Стаканова.

– Все! Сказал все и точка! – Самсонов возбужденно ударил по броне кулаком. Ударил совсем так, как бьет рассердившийся муж по кухонному столу. – ЦСКА – это не команда! Это формула победы! Как ты не поймешь, Тоха? Тарасов просто взял и собрал настоящую машину! Как танк прет. Сел и поехал всех давить.

Антон Пчеловеев закатил глаза.

– А чего ж твоя машина «Крыльям» проиграла?

Я сидел у башни БТР и слушал, как болтают бойцы. Спор развивался классически. Сначала парни болтали ни о чем. Потом быстро сошлись во мнении, что футбол – скукотища, где одиннадцать мужиков гоняют мяч по полю, и целыми таймами не происходит ничего интересного. Потом столь же быстро сошлись и в том, что хоккей – вот эталон зрелищной и захватывающей командной игры.

Спор разгорался все яростнее. По большей части в «горячую фазу» его перевел Самсонов, чей главный аргумент почти всегда звучал так: «Чего⁈ Вот дать бы тебе по шее! Сразу все ясно станет!»

Пчеловеев же отстаивал свое мнение стойко, но сохранял спокойствие. Скромный Матовой, как всегда, скромничал.

В общем-то, ребята, в сущности, прощупывали друг друга, перебирая темы для разговоров, чтобы, в конце концов, нащупать то, о чем можно поспорить. Короче говоря – с пользой провести время и занять себя чем-то, пока дорога скучно бежит под днище БТРов.

– А мне вот… – несмело присоединился почти всегда молчавший Сережа Матовой, – мне вот Спартак нравится. С огоньком играют…

– Твои армейцы, как сонные мухи катались, – продолжил Пчеловеев, не обратив совершенно никакого внимания на слова Матового. – Да и вообще. Уже давно нету в их игре никакой души. Одни схемы заученные. А знаешь почему? Потому что трусят они играть изобретательно.

– Нет души⁈ – Лицо Самсонова вытянулось так, будто он воспринял слова Антона как личное оскорбление. – Схемы заученные⁈ Да у нас Харламов – вот душа! Ты, дружок, видать давно зрение не проверял, раз тебе схемы чудятся! Ты видал, как он шайбу ведет⁈ Это ж, екарный бабай, балет, а не хоккей! Глаз радуется!

– Пускай ведет, как хочет, – пожал плечами Матовой. – Пускай хоть спляшет. Все равно Третьяка ему не пробить.

– Чего⁈

– А чего слышал. Вот сам посуди: что лучше? Одна забитая шайба или десять отбитых? Простая математика.

– Чего⁈ Какая математика⁈ – окончательно возбудился Самсонов. – Вот дать бы тебе по шее! Сразу все ясно станет!

– Это чего ж мне станет ясно? – хмыкнул Пчеловеев, покрепче прижимая автомат к груди.

– А то! Если Харламова против Третьяка выпустить, он его… Он его, как юлу закружит!

– А Петров? – робко спросил Матовой, – он же…

– Товарищ сержант, – насмешливо пробормотал Пчеловеев, снова не обратив никакого внимания на Сережу, – когда ты говоришь, у меня такое впечатление, что ты бредешь.

– Чего⁈ Вот дать бы тебе по шее…

– А помните… – сказал Матовой гораздо громче, не оставляя попыток влиться в оживленную беседу. – Помните, как наши в прошлом году американцам проиграли? Вот позор б-ы-ы-л. Да?

Оба пограничника уставились на Сережу такими глазами, что крепкий, в общем-то, Матовой, казалось, уменьшился в размерах.

Я хмыкнул, подумав, что сейчас действительно кто-то получит по шее.

– Матовой, – раздраженно выдохнул Самсонов. – Ты…

Он не договорил, потому что наш командирский БТР ударил по тормозам так, что Самсонов чуть было не свалился с брони, а все остальные очень сильно кивнули.

– А… Зараза… Что там за черт⁈ – зло прошипел сержант и добавил матом.

– Вот и приехали, – проговорил Пчеловеев и встал, придерживая панаму от ветра.

* * *

Забиулла убрал бинокль от глаз. Вокруг него, в камнях и за скалами, прятались добрых полтора десятка душманов. Они россыпью рассредоточились по склону, ожидая приказа своего полевого командира.

Остальная часть – около двадцати человек, ждали ниже, на противоположном склоне ущелья.

Забиулла не спешил. Он наблюдал за тем, как пешая цепочка шурави поднимается по его горе к вершине. Они шли ниже. Прокладывали себе путь по неширокой, бегущей у крутой, отлогой части склона тропе.

«Он у них, – подумал Забиулла, когда снова прильнул к окулярам бинокля. – Американец у них. Я вижу твою предательскую, собачью морду, Стоун».

– Многоуважаемый Забиулла, – вдруг позвал его Халик, подлезший ближе. – Что будем делать? Если шурави поднимутся еще немного выше, засады уже не выйдет. Сейчас самый удачный момент.

– Мне плевать, – немного погодя проговорил Забиулла, опустив бинокль, – что будет с остальными шурави. Но Стоуна брать живым.

– Слушаюсь, – серьезно кивнул Халик.

– Хорошо, – Забиулла, глядя не на Халика, а вниз, на группу шурави, кивнул тоже. – Тогда начинаем. Командуй, Халик.

* * *

БТРы замерли без движения. Ишак, неведомо откуда взявшийся на довольно узкой части дороги, замер тоже.

Муха наморщил лоб. Спешившиеся и окружившие БТР пограничники, их было человек семь, включая меня, сурово и задумчиво взирали на животное. Все потому, что чувствовали западню. От «Темняка» можно было ожидать чего угодно.

К тому же ишак оказался упертым. Мы уже пробовали ему сигналить. Пробовали напугать громкими и весьма дружными криками и свистом. Пробовали даже переть носом бронемашины. Все было впустую.

– Товарищ старший лейтенант, – решился Самсонов, – он сам, видать, не уйдет. Пускай мехвод еще подсигналит.

Я, сложив руки на груди, рассматривал животное. Ишак показался мне не просто знакомым, я знал, что это за скотина. Это именно тот осел, с которым, притворившись стариком, к нашему лагерю пришел покойный Аль-Асих.

Все еще навьюченное животное совершенно спокойно стояло на дороге. Притоптывало копытцем. Казалось, его совершенно не волновало, что в каких-то трех метрах остановилась колонна массивных бронемашин.

Муха не ответил Самсонову. Вместо этого старший лейтенант достал Стечкина, задрал пистолет к небу и выстрелил. Резкий хлопок раскатился по склонам гор. Отразился эхом от скал.

Ишак бросил на Муху пренебрежительный взгляд и даже не вздрогнул. Вместо этого он сделал два спокойных шажка в сторону и опустил морду к тихому ручейку, текущему меж камней.

– Эх, падла, – выругался Муха, пряча пистолет в кобуру. Потом он обернулся к Самсонову. Приказал: – Самсонов, Пчеловеев, убрать животное с дороги.

Пограничники опасливо переглянулись.

– Товарищ старший лейтенант, – решился Самсонов, – а вдруг он заминированный?

– Или там засада, – вклинился Матовой.

– Была б засада, – задумчиво ответил Муха, – на нас бы уже напали. А минировать ишака… Ты, Самсонов, где такое слыхал, чтоб бесхозных ишаков минировали?