Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

– А ведь у тебя есть брат-близнец, так? – торопливо спросил Орлов, не сводя с меня глаз. – Я помню, читал об этом в твоём личном деле. Служит, вроде бы, в ВДВ. Да?

Я не ответил.

Тогда офицер особого отдела принялся торопливо спускаться ко мне. Казалось, он даже не смотрит под ноги, рискуя спотыкнуться о какой-нибудь неудачно лежащий камень, поскользнуться на грязи.

– Как его звать? А? – спросил Орлов, подойдя ближе.

– Отвечайте на вопрос, товарищ капитан, – сказал ему я.

Орлов задумался. Задумался мрачно, напряжённо. Сощурил глаза, уставившись куда-то в небо.

– Так вот почему ты спрашиваешь, – проговорил он. – Ты думаешь, что ты тоже…

– Я ничего не думаю, товарищ капитан. Я хочу понять.

– С твоим братом что-то не так? – торопливо принялся спрашивать Орлов. – Он получил серьёзное ранение? Пропал без вести? Что с ним?

– Сплюньте, – кисловато ответил я.

– Откуда ты родом? – Орлов весь напрягся. На его квадратном лице заиграли желваки. Внимательный, лихорадочно поблёскивающий взгляд не отрывался от меня. – Кажется… Кажется, из Краснодарского края, да?

– Ответьте, слышали ли вы о разделении близнецов в армии, товарищ капитан? Бывали ли подобные подозрительные дела, которые можно было бы связать с «Зеркалом»?

Орлов некоторое время молчал. Его задумчивый взгляд сделался отсутствующим. Губы беззвучно зашевелились. Казалось, он совершенно не слушал моих вопросов. Лишь перебирал в уме какие-то, одному ему известные мысли.

– Товарищ капитан? – холодно позвал я.

Орлов будто бы очнулся. Ото сна.

– А? Дела, касающиеся близнецов? – переспросил он. Потом поджал губы. – У нас принято, как правило, разлучать близнецов, поступивших на военную службу. Но бывают и исключения. А что касается «Зеркала»… Дел, которые можно было бы интерпретировать как часть этой вражеской операции, очень много. Десятки. А я видел лишь единицы из них. Участвовал лично только в одном похожем деле. Так что, бывали ли случаи разделения близнецов, сказать тебе не могу.

По правде сказать, я и сам не мог сказать точно, связано ли то обстоятельство, что нас с Сашей разделили, с «Зеркалом». Был ли этот шаг чистой случайностью, небрежностью или же чьей-то злой волей – тоже.

В конце концов, я не знал, существовало ли некое «Зеркало» в моей прошлой жизни. Ведь об операции «Пересмешник» я не слышал никогда. По крайней мере до момента моего попадания в собственное тело.

Но исключать вероятность существования подобной операции в моей прошлой жизни тоже нельзя. Ведь нас с Сашей всё же разделили. И как тогда, так и сейчас, всем подобное решение военкома показалось странным. Да только спрашивать было не принято. Разделили – значит, так надо.

Однако после смерти Саши, после окончания войны в Афганистане, я жил относительно спокойно. Спокойно в том смысле, что никто и никогда не обращался ко мне за «услугой». А ведь мог бы. Я офицер. Видел многое и знал немало.

Значило ли это, что операции «Зеркало» просто не существовало в моей прошлой жизни? Или, может быть, я так и остался чьим-то «спящим агентом» по причине того, что мой брат погиб тогда, на Шамабаде? Или, может быть… спящим агентом был вовсе и не я, а Саша?

Вопросов становилось всё больше. Они роились в моей голове, словно беспокойный рой пчёл. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.

– Ты ведь понимаешь, – продолжал Орлов, – что если вы с братом имеете отношение к этому «Зеркалу», то мы с тобой ещё увидимся, Селихов. К тебе придут с вопросами. Если даже и не я, то кто-нибудь из КГБ.

– Да, – сухо ответил я.

Орлов вдруг ухмыльнулся.

– Я не сомневался, – сказал он. – Уже давно понял, что ты умеешь сознательно идти на риск. Вот только стоит ли оно того, а? Товарищ старший сержант?

– А стоило ли идти на риск во всей этой истории со Стоуном?

Орлов задумался. И ничего не сказал. Только обернулся, снова зашагал вверх по склону горы. Его действия оказались для меня красноречивее любых слов.

– Вот и я так думаю, – проговорил я тихо.

Мы пришли к расположению разведвзвода ближе к вечеру.

Темняк, привычным делом, уже давно затянуло неприятными, прохладными сумерками. Небо вновь посерело. Казалось, вот-вот начнётся ровно такой же, как выпал прошлой ночью, неприятный зябкий дождь.

Мёртвая автоколонна встретила нас потускневшими остовами кузовов и неприятным, свербящим в носу запахом мокрой гари.

И машины душманов, и БТРы стояли на прежних местах. Но кое-что изменилось – в лагере было гораздо больше людей. И почти все – незнакомые мне.

Бойцы, которые прибыли вместе со спецгруппой, держали оборону по периметру. Вели наблюдение.

И раньше, по пути сюда, мы обнаруживали секреты, в которых состояли бойцы с незнакомыми лицами. Но в лагере их было ещё больше: вот один из них, в каске и с ПКМ, сидит на броне БТРа Мухи, обводя взглядом скалы. Вот двое других несут дежурство у въезда в лагерь, куря и перебрасываясь редкими фразами.

Их свежая, походная форма и общая сосредоточенность резко контрастировали с усталостью и помятостью бойцов разведвзвода.

Однако наши ребята, как прежде, работали, несли службу и жили в этом временном лагере. И делали это усердно, несмотря на всеобъемлющую усталость, которую можно было легко разглядеть на лице каждого.

Вот у одной из палаток, прилепившихся к скале, рядовые Сысоев и Мкртчян что-то варят в большом баке на примусе, помешивая своё едово ножом. Оттуда тянет густым запахом тушёнки и лаврового листа. Запах этот заставляет слюну обильно скапливаться во рту. Вот Серёга Матовой, сидя на корточках у колеса БТРа, яростно чистит ствол автомата ветошью.

Сам Муха был не виден – вероятно, сидит в командирской машине или занимается каким-либо другим делом. Но его отсутствие лишь подчёркивало, что лагерь работает как механизм, где каждый знает своё дело. Поначалу никто не бросился навстречу возвращающейся группе – лишь несколько пар глаз скользнули в нашу сторону, оценили, задержались на связанных пленных и тут же вернулись к своим занятиям.

Однако очень скоро я увидел ещё одно новое здесь, но знакомое мне лицо. Это был невысокий и кряжистый, тёмный как туча особист Шарипов, работавший у раздолбленного ЗИЛа, в самом, можно сказать, «эпицентре событий».

Шарипов, в расстёгнутой плащ-палатке, сидел на перевёрнутом ящике из-под патронов.

Перед ним на разостланном брезенте лежали автоматы, пистолеты и пулемёты. Все как один – советского производства.

Особист аккуратно записывал какие-то заметки в толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Рядом один из бойцов фотографировал содержимое отдельных ящиков на фотоаппарат.

Резкий свет вспышки «Зенита» на мгновение выхватывал из сумерек груды зелёных гранат или жёлтые бакелитовые магазины, упакованные в промасленную бумагу.

Допросы шли тут же: к Шарипову подводили по одному пограничников Мухи, те отвечали на односложные вопросы, тыча пальцем в ящики, показывая, откуда что взяли.

Шарипов записывал и это.

Вокруг ящиков копошились двое-трое вновь пришедших бойцов, которых Шарипов, видимо, взял себе в помощники. Они не просто доставали оружие, а сортировали: автоматы Калашникова – в одну растущую кучу, пулемёты – в другую.

Патроны в цинках аккуратно ставили стопками. На откинутой крышке одного ящика лежали, как на витрине, образцы: связка гранат Ф-1, несколько потрёпанных ручных противотанковых, разобранный пулемёт.

Всё это медленно, но верно превращалось из военной добычи в вещественные доказательства по громкому делу. Делу, которым скоро станет «Пересмешник».

Создавалось ощущение не просто осмотра, а целой системы учёта, при которой каждый, ни то что патрон, каждая царапина на прикладе подлежит этому учёту.

Возвращение нашей группы стало в этой отлаженной жизни лишь ещё одним событием – важным, но не останавливающим привычный ход службы. Лагерь жил своей суровой, методичной жизнью, где даже захваченное вражеское оружие должно было быть аккуратно и тщательно осмотрено, идентифицировано и учтено.

Если кто-то из бойцов нашей группы и рассчитывал на отдых после возвращения в лагерь, то я понимал отчётливо – работа продолжается.

Так и вышло. Орлов с Тюриным немедленно увели пленного американца на допрос. Увели и пленных Мирзака с Халим-Бабой.

Забавно, что когда Мирзак увидел ещё одного пленника – Сахибзада, то между ними чуть было не завязалась потасовка. Мирзак, несмотря на ранения и переломы, едва не бросился на перепугавшегося душмана. Как и ожидалось, пограничники-конвоиры быстро сбили с него спесь. Сбили излишне жёстко, но крайне доходчиво.

В тот момент я подумал, что за Мирзаком и Халим-Бабой нужно приглядывать получше. Неизвестно, как они поведут себя, когда заметят среди погранцов девочку. Когда увидят, что здесь, в лагере, укрывается Махваш.

«Надо бы поговорить об этом с Мухой», – промелькнула у меня в голове мысль.

К слову, самого Муху я увидел очень скоро. Не прошло и нескольких минут после того, как меня радостно встретили парни из отделения Самсонова, как я заметил старшего лейтенанта у одного из БТР. Лейтенант говорил ни с кем-нибудь, а с… прапорщиком Черепановым.

Когда я приблизился, оба командира уже ждали меня. Видимо, им доложили, что мы прибыли. Но если Муха, сухо поздоровавшись, поспешил отлучиться, сославшись на срочные дела, то Черепанов задержался.

Прапорщик выглядел сдержанным, однако в его светлых глазах поблёскивали радостные огоньки. На лице возникла едва заметная улыбка. Однако рукопожатие, крепкое, рьяное, говорило об его эмоциях гораздо больше, чем любые возбуждённые возгласы радости.

– Слыхал я, – улыбаясь, проговорил Черепанов, – ты тут как обычно делов наворотил. Как тогда, на Шамабаде.

– Переделки как-то сами находят меня, Сергей, – улыбнулся я в ответ. – А ты тут какими судьбами?

Черепанов кратко рассказал, что после моего перевода остался служить на Шамабаде. Однако очень скоро, когда сменился очередной начальник заставы, он решил перевестись в Афганистан.

– Упрямый он был, – имея в виду начальника, продолжал старшина, – как пень. Ну, не дать не взять…

– Ты? – ухмыльнулся я.

Черепанов сдержанно рассмеялся.

– Ну да. Мне кажется, двое упрямцев на пограничной заставе – это уже перебор. Вот я и написал рапорт, чтоб в афган отправили. Да только попал не в мангруппу, как думал, а в ДШМГ. А сегодня и мы с тобой свиделись, Саша. Рад, что ты жив. Очень рад. А ещё рад – что не теряешь хватку.

Черепанов кивнул на американца, который что-то рассказывал особистам за другим БТР.

– Это ты за ним в самоволку ушёл?

– За ним, Серёжа.

Черепанов помрачнел и вздохнул.

– И зачем? Зачем под статью себя подводить, Саша?

– Знаешь, кто этот человек? – спросил я.

Черепанов молча покачал головой.

– Это капитан Стоун, бывший спецагент ЦРУ. И это он натравил банду Юсуфзы на наш Шамабад. Вот зачем.

Теперь Черепанов кивнул. Снова молча. И больше по этому поводу ничего не спрашивал.

После мне довелось поговорить и с Шариповым. Пусть мой знакомый особист и поздоровался со мной достаточно тепло (для особиста), всё же оставался скрытен и не хотел обсуждать своих дел. Да и я не стремился спрашивать.

В нашем коротком разговоре мы были солидарны – он не спрашивал меня ни о моей вылазке, ни об американце, а я не спрашивал его о его делах и допросах, что он проводил здесь, в лагере.

Впрочем, очень скоро мне и самому пришлось поучаствовать в допросе. Я обещал Орлову информацию, и я её ему дал.

Вот только сначала пришлось подождать. После допроса Стоуна особисты долго искали что-то в ящиках из-под оружия. Заставляли бойцов осматривать уже осмотренные и потрошить те, к которым Шарипов ещё не успел приступить. И при этом Тюрин не расставался с алюминиевым чемоданчиком, с которым пытался улизнуть Стоун.

А потом я рассказал Орлову всё, что знал о «Пересмешнике». О мотивах его организаторов и целях самой операции.

Я рассказал о случае в горах, когда ещё служил на Шамабаде. Рассказал, как мы взяли там нескольких пакистанских спецов под прикрытием. Рассказал о том, как в кишлаке Айвадж узнал от некоего Харима Ибн Гуль-Мохаммада про оружие в пещерах Хазар-Мерд. О том, что оно как-то связано с операцией «Пересмешник». Рассказал про Муаллим-и-Дина и о том, что главной задачей проповедника было отвести внимание советов от операции по перевозке оружия. Рассказал о событиях в пещере, когда мы с Бычкой попали к нему в плен.

Особисты не прерывали. Если и задавали вопросы, то только уточняющие. А ещё – не давили. Я уж не знаю почему. Казалось, просто не осмеливались. А может, у такого их поведения были и другие основания. Основания, которые, впрочем, были мне сейчас совершенно безразличны.

* * *

– Вот это место, многоуважаемый Забиулла, – проговорил Халик, борясь с собственным дыханием. – Ниже спускаться мы не рискнули. У шурави наверняка есть дозоры в горах.

Забиулла прищурился и не тронул своего бинокля. Не тронул, потому что знал – в темноте он будет совершенно бесполезен.

Отсюда, с высоты скал, где он и ещё несколько его преданных людей наблюдали за лагерем шурави, колонна и советские бронемашины казались нагромождением бесформенных камней на дне ущелья.

Признаки какой-то деятельности выдавали лишь немногочисленные, тускловатые огоньки костров, что поблёскивали тут и там в лагере врага.

Забиулла скривил губы.

Он понимал, что американец здесь, внизу.

План Стоуна к бегству был внезапен и коварен. Разве ж мог Забиулла ждать от американца иного?

Пусть он считал, что держит Стоуна на коротком поводке, что читает бывшего агента ЦРУ как открытую книгу, но даже Забиулла, славящийся своей прозорливостью, не смог раскусить его игры. И это обстоятельство серьёзно ударило по самолюбию полевого командира.

И всё же кое в чём Стоун просчитался. Он не убил Забиуллу, а приказал лишь бросить его в одном из гротов, служивших складским помещением.

Забиулла понимал, что американец не хотел марать рук. Не хотел, чтобы Абдул-Халим обвинил его ещё и в убийстве своей правой руки. И всё же предусмотрительность американца сыграла с ним злую шутку.

Стоун, видимо, думал, что Забиулла навсегда останется в пещерах Хазар-Мерд, когда американец подорвёт входы. Однако всё обернулось иначе.

У Забиуллы оставались ещё верные ему люди. И Халик Ибн Фейзула был одним из них.

Забиулла и ещё пара десятков верных его людей успели покинуть пещеры до взрыва. По дороге сюда к его группе присоединились ещё два десятка моджахедов, тоже ищущих выхода из ущелья. А скольких подлецов, пошедших на поводу у Стоуна, Забиулла убил по пути сюда, он даже и не считал.

Однако среди той рвани попались двое очень интересных людей. Это были воины этого выскочки Мирзака. Оборванные, голодные и смердящие, как псы, они охотно рассказали Забиулле о некоем американце, которого пленила группа Мирзака до момента своего уничтожения. Предали своего командира в обмен на собственную жизнь и жидкую похлёбку.

И теперь Забиулла, во главе небольшой группы моджахеддин, пока остальные затаились в горах, наблюдал.

– Что будем делать, уважаемый Забиулла? – спросил Халик, посматривая на своих людей, что, словно тени, притаились за камнями. – Их много. У них бронемашины. Однако они чем-то заняты. Если пройдём мимо, они не заметят.

Забиулла ответил ему не сразу. Некоторое время он наблюдал за огоньками костров, что блестели в темноте дна ущелья, словно редкие звёзды на небе.

– Мы не пройдём мимо, – хрипловато процедил наконец Забиулла. – Мы будем ждать. Ждать и наблюдать, что же они сделают дальше.

Глава 16

Темнота вновь опустилась на долины и ущелья «Темняка».

Поднявшийся ветер хлопал брезентом, который пограничники натянули между БТР и сухоньким и мертвым, но достаточно крепким деревцем, растущим у склона. Тент поблескивал в отсвете стоящей на земле керосиновой лампы.

Когда Наливкин наконец позвал меня в импровизированную «комнату допросов», которую особисты распорядились соорудить здесь, у бронемашины, Стоун сидел на деревянном ящике из-под патронов.

Руки ему не только не связывали, а даже вручили кружку горячего сладкого чая, на который бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун сейчас усердно дул.

Я вошел за брезент. Орлов указал мне на ящик. Потом замер, скрестив руки на груди. Напомнил:

– Я буду присутствовать. Такой был уговор.

– Я помню, товарищ капитан, – суховато ответил я, занимая свое место. – А еще помню, что уговор был не встревать. Сейчас мой черед задавать господину Стоуну вопросы.

Американец очень громко и очень невоспитанно отхлебнул из кружки. Еще более громко и в то же время сладко выдохнул. Непонятно было – он просто привык пить чай подобным образом или же выражал свое отношение к нашей беседе всеми этими неприятными звуками.

Орлов зыркнул на американца. Прочистил горло. Видимо, приболел. Я слышал, как он жаловался Тюрину на больное горло. Потом особист без слов отошел к БТР, оперся о броню.

Наливкин тоже остался. Наблюдая за тем, как Стоун плямкает и хлюпает, пробурчал что-то вроде: «Приятного чаепития, сукин сын».

Стоун отреагировал на слова майора лишь тем, что с хрустом разгрыз кусочек сахара, а потом снова громко отпил чая.

Наливкин, уставший и темный как туча, отвернулся, закурил сигарету. Видимо, настроение у майора-каскадовца было хуже некуда.

– Какой это по счету допрос сегодня, а? – наконец заговорил Стоун, сладко причмокивая, – третий, кажется. Уже начинаю сбиваться со счета.

– Привыкай, – пожал я плечами. – У тебя будет еще много, очень много допросов.

– И каждый третий будет проводить старший сержант-мотострелок? – Стоун усмехнулся. – Не знал я, что в советской армии у сержантов-мотострелков есть подобные полномочия.

С этими словами он многозначительно глянул на Орлова. Стоун вряд ли слышал о нашей с Наливкиным и Орловым договоренности. Однако он явно о чем-то догадывался.

Стоун отхлебнул из кружки. Подался вперед. В желтоватом, тусклом свете керосиновой лампы его немигающий взгляд напоминал змеиный.

– Или у тебя, товарищ Селихов, какие-то особые привилегии?

– Хватит болтать, – сказал я Стоуну. – Перейдем к делу.

– И верно. Время не резиновое, – пробурчал Орлов, поглядывая на часы. – Твое время, Селихов, пошло.

Ветер шумел в скалах и вершинах гор. Приглушал строгие, громкие приказы и голоса бойцов, звучавшие по ту сторону тента.

– Что ты знаешь об операции «Зеркало»? – спросил я в лоб. – Расскажи все.

Стоун вдруг нахмурился. Его пронизывающий, змеиный взгляд переменился на задумчиво-подозрительный.

– Значит, все-таки ты служил на «Шамабаде». Так? Или там служил какой-то твой родственник? Вот почему тебя интересует этот вопрос, а, Селихов?

Я молчал, выдерживая взгляд Стоуна.

– В таком случае, – Стоун аккуратно поднял свою кружку, непринужденно отпил чай, – я б на твоем месте не стал обсуждать подобные темы при уважаемых офицерах КГБ. Иначе и к тебе могут возникнуть определенные вопросы.

– С этим я разберусь как-нибудь сам, Стоун, – проговорил я, не обращая никакого внимания на взгляд Орлова, неожиданно перескочивший со Стоуна на меня.

Стоун пожал плечами.

– Ну что ж. Что ты хочешь знать?

– Все, Стоун.

Стоун засопел.

– У меня немного побаливает горло. Может, ты спросишь обо всем у своего друга капитана Орлова? Он уже знает достаточно.

– Кончай поясничать, Стоун, – разозлился Орлов. – И начинай уже рассказывать.

Однако на американца особист глянул при этом лишь мимолетом. Взгляд его был прикован ко мне почти постоянно. И он, этот взгляд, явственно говорил о том, с каким неудовольствием Орлов присутствует при нашем со Стоуном разговоре. Более того, о том, что Орлов хотел бы, чтоб разговора этого не было вовсе. Ведь предупрежден, значит вооружен. А последнее, чего бы хотел офицер особого отдела, капитан Орлов – это вооружить меня. Дать мне информацию о «Зеркале», которой, несомненно, особист уже владел. Дать мне возможность понять и, если придется, защищаться.

Я должен все это остановить.

– Тихо-тихо, товарищ капитан, не горячитесь, – очень дружелюбно разулыбался Стоун. – Мы же здесь все цивилизованные люди.

– Если не прекратишь, – Орлов завелся еще сильнее и даже отстранился от прохладной брони БТР, на которой уже собрались капельки водного конденсата, – если не прекратишь, я сломаю тебе руку и скажу, что так и было. Понял?

– Сломайте, – пожал плечами Стоун, – во время болевого шока у человека путаются мысли. Он не способен последовательно излагать их. А ведь вам этого и надо. Да?

– Ах ты… – Орлов шагнул к Стоуну. Американец даже не выпустил из рук кружки.

Я встал. Майор Наливкин щелкнул бычком и в два шага оказался рядом.

– Тихо, товарищ капитан, – строго, добавив в голос офицерского тона, проговорил я.

Орлов, подсознательно почувствовав эти нотки моего голоса, уставился на меня округлившимися от удивления глазами. Впрочем, они почти сразу стали злыми, раздраженными.

– Селихов…

– Отставить, товарищ капитан, – строго остановил его Наливкин. – Ты еще не выполнил свои условия договора, Денис. А значит, я все еще в полном праве забрать Стоуна себе.

Орлов недобро сузил глаза.

– Вы хотите, чтобы простой солдат обладал важной оперативной информацией, а, товарищ майор? А вы не думали, что в таком случае он становится отличной целью для…

– Если вы так печетесь об оперативной информации, – перебил его я, – тогда вам не следовало соглашаться на наши условия, товарищ капитан.

– Ты будешь указывать мне…

– Тихо, Денис, – строго прервал его Наливкин. – Вернись на свое место.

Злой взгляд Орлова перескочил с меня на Наливкина и, казалось, стал еще злее.

– Вернись на свое место, – отрывисто повторил Наливкин.

Орлов сплюнул, тихо заматерился и снова оперся спиной о борт БТР. Нервно закурил. Стоун наблюдал за всей этой перепалкой и молчал. На лице его, казалось, светилось чуть ли не блаженство.

Наливкин тоже зашагал туда, где стоял прежде. По пути мимоходом подошел ко мне и шепнул:

– Ты глянь на него. Он бы сейчас отдал правое яичко за то, чтоб на нас духи напали, а ваш со Стоуном разговор сорвался.

– Если господа советские военнослужащие закончили ругаться, – с явной усмешкой начал Стоун, – я бы тоже предпочел закончить наш разговор побыстрее. Или изволите подождать, пока вы наконец не подеретесь? В таком случае, я ставлю на Селихова.

Орлов снова сплюнул и снова тихо заматюкался. Наливкин, отвернувшись, смотрел в темноту и молчал.

– Начинай, Стоун, – проговорил я, присаживаясь на ящик. – Что за «Зеркало»? Кто автор?

Стоун тихо, суховато хмыкнул. Потер переносицу, на которой уже засохла неприятная ссадина.

– Автор? Не человек. Автор – страх, товарищ Селихов, – проговорил посерьезневший Стоун. – Страх перед взаимным уничтожением. Классическая вербовка, шпионаж – это дуэль на пистолетах. А если пистолеты заряжены ядерными боеголовками? Игра меняется. Нужно не стрелять. Нужно…

Стоун вдруг задумался так, будто позабыл какое-то слово на русском языке и теперь судорожно пытался вспомнить его, пощелкивая при этом пальцами.

– Расшатывать, – наконец сказал он, – точно. Расшатывать. Это подходящее слово. Нужно ослаблять опору противника до тех пор, пока он не оступится сам.

Офицеры вдруг переглянулись. Во взгляде Орлова стояло хмурое недовольство. Во взгляде Наливкина – подозрительность.

– Говори яснее, Стоун, – сказал я.

– Хорошо. Яснее, – он кивнул. – Начало шестидесятых. У нас в РЭНД сидел один сухой, как черствый хлеб, теоретик – доктор Фрост. Он смотрел на ваш Союз не как на идеологию или армию. Ни как на обезумевших комми или «Красную империю зла», о которой вещали из каждого радио у нас, в США. Он смотрел на Союз как на сообщество. Сеть людей, узлов, соединенных отношениями, проблемами, невзгодами. И он задался вопросом: что, если не атаковать систему снаружи? Что, если найти в ней слабые узлы… и надавить? Надавить на эти самые отношения и невзгоды? Надавить аккуратно. Точечно. Чтобы стресс пошёл по всей сети, вызывая сбои там, где мы даже не целились.

Стоун замолчал и окинул меня и офицеров взглядом. Взгляд этот показался мне взглядом… уставшего человека. Взглядом, которого я еще не видел у Стоуна. Орлов не шевелился, недовольно посматривая то на меня, то на американца. Наливкин закурил, и огонек сигареты осветил его грубоватое лицо. Дым заклубился в отсвете керосиновой лампы.

– Сбои? – спросил я, в общих чертах понимая, о чем говорит Стоун.

Тем не менее, я хотел, чтобы он сам проговорил свои мысли, развеяв или подтвердив мои догадки.

– Когда я почти слово в слово рассказывал это капитану Орлову, – Стоун кивнул на особиста, – он предположил, что речь идет о диверсиях. Но нет. Диверсия – это действие. Взрыв, пожар. Это оставляет след, указывает на врага. «Зеркало» работало иначе. Его задача – создать не действие, а бездействие. Или… действие, которое со стороны выглядит как глупость, халатность, мелкая человеческая слабость. То, за что наказывают своих, не ища руки Вашингтона.

– Примеры, – сказал я, глядя при этом не на Стоуна, а на Орлова и припоминая его рассказ.

Стоун вздохнул. Лицо его из уставшего сделалось серьезным. Даже угрюмым.

– Семьдесят третий год, – начал он, и голос американца зазвучал монотонно, как у лектора, рассказывавшего опостылевший ему материал. Только взгляд Стоуна оставался холодным взглядом аналитика. Аналитика, изучающего методы того, как уничтожить большую страну. – Семьдесят третий год. Зеленоград. Инженер-электронщик, условно «Часовщик». У его жены редкая болезнь. Лекарства нет в Союзе. Через финскую «родственницу» приходит помощь. Чудо. Семья счастлива. Через полгода «Часовщика» просят об одной услуге – просто фиксировать, как часто к его НИИ приезжают черные «Волги». Номера, время. Не воровать чертежи. Не подкладывать «жучки». Просто считать машины. Он считал. Через год наша резидентура знала, какие из ваших военных НИИ получают самый высокий приоритет. «Часовщика» взяли? Нет. Он умер от инфаркта в семьдесят шестом. Никогда не знал, на кого он работал.

Я молчал. Ветер завывал в ущелье, брезент хлопал, как парус.

– Или вот, ближе к делу. Семьдесят седьмой год. Условный химкомбинат «Каприз». Инженер по технике безопасности. Его сын… инвалид с детства. Нужна сложная операция, которая делается только в Швеции. Внезапно находится «благотворительный фонд». Мальчика везут в Стокгольм. Отец плачет от счастья. А потом к нему приходит просьба. Не саботировать. Нет. Просто… задержать на три дня отчет о коррозии в магистральном трубопроводе. Не скрыть аварию. Просто дать ей случиться чуть позже, чем положено. Он задержал. Труба лопнула. Выброс хлора. Погибло двенадцать человек, в основном рабочие смены. Расследование? Естественно. Халатность. Инженера осудили, дали срок. Он так и умер в лагере, не понимая, что был винтиком в машине, целью которой была не труба, а график выпуска одной важной присадки для вашего ракетного топлива. Операция «Фосген» записана в архивах ЦРУ как «успешная». Потери агента – приемлемые.

Стоун, кажется, ожидал моего комментария. Однако я молчал. Молчал, потому что думал. Думал о Шамабаде. Думал о Климе Вавилове. Думал о девочке по имени Амина, которую Захид-Хан заставил носить мины на нашу сторону Пянджа. Подумал о Климе Вавилове, которого через Амину заставляли совершить диверсию на Шамабаде перед самой атакой душманов на заставу.

Конечно, способы принуждения в тех ситуациях были грубоваты, а исполнение хромало, но… Очень уж и то, и другое походило на метод, стоявший в основе «Зеркала». Будто бы кто-то научил духов им пользовать. Рассказал, как «надавливать на узлы». Как «использовать связи».

Стоун заметил, как я задумчиво хмурюсь, как перебираю в памяти те злосчастные эпизоды.

– Значит, – не сказал, а утвердил я. – Значит, метод «Зеркала» применялся на Шамабаде.

Стоун, кажется, оживился. Даже едва заметно улыбнулся. Свет керосинки выхватил складки морщинок у его рта заметными тенями.

– На Шамабаде? Нет, Селихов. Я веду не к Шамабаду. Я веду к тебе. Потому что «Зеркало» – это не про места. Оно про людей. Про их слабости. Про их родных. Брат у тебя есть, верно? Близнец. В ВДВ. – Стоун посмотрел на меня, но потом перевел взгляд на Орлова, словно бы проверяя реакцию офицера особого отдела. – Интересное совпадение для системы, которая обожает работать с родственными связями. Разлучить близнецов… это классический ход «Зеркала». Создать дистанцию. Ослабить одну связь, чтобы надавить на другую. Не нужна ли помощь твоему брату, Селихов? Медицинская, может? Или… карьерная? Чтобы из «горячей точки» перевести куда подальше?

Я сидел спокойно и невозмутимо. Взгляд мой сверлил Стоуна, но агент ЦРУ успешно выдерживал это испытание. На лице бывшего специального агента отразилась неприятная улыбка. Улыбка человека, ожидающего увидеть моральный надлом своего врага. Жаждущего лицезреть то, как враг согнется под грузом правды, свалившейся ему на плечи.

Орлов, будто тоже почувствовав злую энергию, что излучал американец, наконец шевельнулся, меняя позу. С интересом уставился на меня, будто желая изучить последующую в следующую минуту реакцию. Наливкин щелкнул окурком, запустив красный уголек далеко-далеко во тьму.

– Откуда тебе известно о «Зеркале», Стоун? – проговорил я спокойным, ледяным голосом. Ни одна мышца не дрогнула у меня на лице. Тело не выдало ни одного нервного движения.

Я владел собой. Владел, унимая бурлившие в молодом теле гормоны. Владел, усмиряя душу, в недрах которой расцветала холодная, но неконтролируемая ярость. Ярость от того, что Шамабад стал «испытательным полигоном» для Стоуна, набравшегося когда-то сведений о «Зеркале». От того, что я почти наверняка – «спящий агент возможностей» для кого-то, кто затеял всю эту игру здесь, в Афганистане. От того, что скоро моему брату Саше может потребоваться помощь. И тогда кто-нибудь потребует от меня «услуги». Услуги, которую я не смогу не оказать.

Я должен все это остановить.

Стоун вздохнул. Явно разочарованный моей спокойной реакцией, он нагнулся, чтобы взять свой чай. Потом чуть-чуть отпил. Поморщился.

– Остыл, – недовольно буркнул американец и принялся медленно выливать напиток на землю.

Чай с журчанием лился на камни. Забрызгивал ботинки Стоуна сладкими капельками. В желтом свете керосиновой лампы он казался красным, как кровь.

– Отвечай, Стоун, – сказал я, подмечая, что Орлов, поглядывая на меня, старательно записывает что-то в своем маленьком блокнотике.

– Я знаю архив, – раздраженный тем, что ему не удалось вывести меня из душевного равновесия, продолжал Стоун. Голос его стал злее. Слова – резче. – Я год просидел за пыльными папками «Зеркала», Селихов. Просидел, когда меня после одного моего… просчета… сослали разбирать хлам. Я читал отчеты. Видел, как из красивой теории родился монстр, который жрет своих же агентов и плюется трупами чужих рабочих. И я знаю главное: «Зеркало» – наша, американская, параноидальная выдумка. А «Пересмешник»… «Пересмешник» – пакистанская. В штатах о нем официально не должны были знать. Но, понимаешь, какая штука, Селихов…