Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Право, – Забиулла ухмыльнулся, – приобретается только вместе с силой. А я что-то не вижу у тебя за плечами четырех, а лучше пяти десятков моджахедов, которые позволили бы тебе говорить здесь о каком-то своем «праве». А вот за моей спиной воины есть. Стало быть, я в своем праве распорядиться Стоуном…

С этими словами Забиулла очень недобро зыркнул на Стоуна. Уильяму показалось, что и его глаза сверкнули так же, как и глаза остальных моджахедов – по-шакальи.

– … распоряжаться Стоуном так, как я посчитаю нужным.

Халим-Баба молчал долго. Когда заговорил, Стоуну, хоть тот и не видел лица главаря душманов, показалось, что Халим-Баба говорит сквозь улыбку:

– Через дорогу на Хумри вы не пойдете. Шурави не пропустят вас там. Через горы – тоже. У вас просто не хватит сил и еды, чтобы преодолеть их. Остается только дорога вдоль «Долины камней», по которой вы возили ваши грузы. А напомнить тебе, чьи люди контролируют выход из этой долины? Чьи люди охраняют его?

Теперь долго молчал Забиулла.

– Случись что со мной, – дополнил Халим-Баба, – или с моим американцем, мои моджахеддин не выпустят вас из этих мест. Ты останешься тут, Забиулла. На Катта-Дуване.

Забиулла хмыкнул.

– Значит, ты предлагаешь право прохода взамен на Стоуна? Так? Видит Аллах, такая сделка будет очень невыгодной для тебя. Абдул-Халим это запомнит.

– Нет, – покачал головой Халим-Баба.

– Что, «нет»? – переспросил, насторожившись, Забиулла.

– Первое, – начал Баба, – американец мой. Второе: если Абдул-Халим хочет заполучить его, взамен он окажет мне одну услугу.

– Твоя наглость не знает границ, – недобро засмеялся Забиулла.

– Я в своем праве, – возразил Халим-Баба.

– Так… И о какой услуге идет речь?

– Он подключит свои связи с пакистанскими шпионами, – быстро ответил Баба, – чтобы найти для меня одного человека. Одного солдата. Того, кто отобрал у меня невесту, а вместе с ней и знатное имя. Того, кто убил моих людей. Того, кто унизил меня. И теперь должен заплатить за это.

Глава 21

– Двадцать восемь и три, Саша! Двадцать восемь и три! Рекорд взвода! И ты собираешься его побить⁈ – Голос Самсонова звучал удивленно и возбужденно. – Быстрее Глебова никто во взводе сборку-разборку автомата не проводит!

Кто-то из весело галдевших вокруг меня пограничников крикнул:

– Ну! Глебыч, красава! У меня за сорок выйти не получается!

– У меня за тридцать тридцать пять! А я и то, Саня, не выпендриваюсь! – добродушно сообщил другой.

Погранцы грянули дружным смехом.

– А кто вам сказал? – Ощущая под руками холодный металл автомата и шершавую текстуру ветоши, которой укрыли стол, сказал я. – Кто вам сказал, что я выпендриваюсь? Не вижу тут совершенно никакого выпендрежа.

– О-о-о-о! – потянули пограничники все как один.

– Ты гляди⁈ Не видит он!

– Ну, давай, Саня! Покажи класс!

– Слышь, Глебыч, – обратился Пчеловеев к Арсению Глебову, огромному и широкоплечему наводчику, – ты такой уверенный стоишь? А вдруг побьет он тебя? А? Не боишься?

– Побьет⁈ – прыснул Самсонов. – Вот так⁈ Если побьет, Христом Богом клянусь, что сожру ремешок своих часов!

Снова вокруг зазвенел веселый и дружный смех бойцов.

– А что я? – послышался басовитый голос Глебова, голос сильный и добродушный. – Ну, побьет, буду дальше тренироваться. Как говорил Сократ: «Нет предела совершенству».

Пограничники рассмеялись вновь, а Самсонов весело и по-шуточному зло протянул сквозь зубы:

– Да ну тебя! Умник, блин!

Мне показалось, что в этот момент он пытался взять могучую шею Глебова в замок, да только я очень сомневался, что у него получится нечто подобное.

– Кончайте цирк, парни, – улыбнулся я. – Махоркин! Ты там где⁈ Давай отмашку!

– Я уж думал, ты и не спросишь, – хмыкнул Махоркин. – Тихо! Тихо всем! Сейчас Саня будет производить сборку и разборку автомата!

Пограничники не сразу, но все же попритихли. Я приготовился, положив руки на стол.

– Готов? – спросил Махоркин. Я знал, что он тоже готовится запустить свой секундомер «Агат».

– Да, – сконцентрировавшись, ответил я.

– Внимание… Старт!

Я быстро нащупал и отсоединил магазин. Перехватив автомат, щелкнул предохранителем и взвел затвор, совершил контрольный выстрел.

С момента событий на перевале Катта-Дуван прошел месяц. Давно уже отзвенела панихида по погибшим в тех местах. Давно уже мы получили весточку от раненого в тех горах и впоследствии комиссованного Коли Звягинцева.

Давно вернулись в расположение штаба ММГ-4 «Хазар-Кала». Было время и отдохнуть, и послужить, но очень скоро снова начались боевые рейды.

Первым после возвращения рейдом стала вылазка в один полуразрушенный, покинутый местными жителями кишлак. Прошла информация о том, что там, среди заброшенных саклей и развалин сараев, могут скрываться душманские наводчики.

Кишлак оказался пуст от края до края, и никаких подозрительных предметов или же следов присутствия противника замечено нами не было. Однако даже тогда не обошлось без инцидента.

Когда Муха объявил краткий привал, чтобы пограничники могли принять пищу перед обратной дорогой, на отделение Андро Геворкадзе, которое расположилось в одном из домишек, напал… хомяк.

Во всяком случае, именно так называл появление очень наглого, а еще очень агрессивного грызуна сам Андро.

Хомяк, на удивление толстый и крупный, но почему-то лысоватый, выбрался из-под циновки и немедленно атаковал галету, которую Андро приготовил, чтобы намазать ее тушенкой.

Зверек подскочил, схватил еду и, проявляя завидную физическую силу для существа такого размера, потащил галету обратно под циновку.

Немалой прыти потребовалось Андро, чтобы поймать мохнатого вора.

Потом Геворкадзе рассказывал, что первые несколько мгновений хотел обрушить на голову наглого хомяка «Кару Небесную» в виде собственного тяжеленного ялового сапога, но все же сжалился над несознательной скотиной. Сжалился и просто поймал негодяя. И даже оставил хомяка себе, назвав его «Шурави» и соорудив новому другу домик из простреленного пулей походного котелка.

С тех пор во взводе появился еще один новый боец. Хомяк со временем даже сделался почти ручным и почти совсем перестал кусать Андро за пальцы.

Следующую боевую задачу поставили через три дня. Нашему взводу поручили передать старейшине одного крохотного местного кишлака гуманитарную помощь для укрепления, так сказать, дружбы народов. Помощь представляла собой два мешка сахара и с десяток пар брезентовых ботинок. В тот раз, по планам Мухи, все должно было пройти быстро, просто и вполне официально.

Да только у самого старейшины, кажется, были другие планы.

Он принял нас с подчеркнутой холодной вежливостью, а церемония передачи растянулась на добрых три часа, состоящие, в основном, из бесконечных чаепитий и разговоров ни о чем.

Основной проблемой стал таджик-переводчик со стороны афганцев. Хотя Муха вежливо сообщил, что неплохо разговаривает на дари, старейшина настоял на присутствии переводчика.

– Подобные встречи, – сказал старик через таджика, – очень важные для нас мероприятия. Мы относимся к ним в высшей степени щепетильно, дабы не допустить взаимного недопонимания.

Таджик оказался крайне неприятным типом. Неприятным, потому что он без конца лепетал и заискивал. Без конца пресмыкался и лизоблюдствовал как перед старейшиной, так и перед старлеем. Но главное – он витиевато переводил прямые вопросы Мухи и столь же витиевато – уклончивые, а иногда жесткие ответы старейшины.

В итоге старейшина с достоинством принял подарки, а на прямой вопрос Мухи о том, не видели ли в кишлаке чужаков, старейшина, который, по всей видимости, не верил, что шурави может освоить дари в достаточной мере, ответил такой фразой: «Если этот шурави меня в чем-то подозревает, то пусть зайдет в мой хлев и хорошенько рассмотрит задницу моего ишака».

Правда, таджик перевел ее как долгую и красивую притчу о ветре, что не различает человеческих лиц.

Надо ли говорить, что такая реакция старейшины показалась нам очень, ну прямо-таки очень подозрительной. И уже на следующий день, когда мы организовали скрытное наблюдение за кишлаком, в него конными легко въехали десять душманов. А потом семеро из них столь же легко покинули кишлак, только уже при мешке сахара, и все как один в брезентовых ботинках.

Старейшину мы взяли с поличным, за беседой с главарем душманов, оставшимся у него пить чай. Сам главарь банды и его немногочисленная охрана сдалась нам без боя.

А потом был еще один рейд. Самый странный. Более того, пограничники, у кого ни спроси, находили его даже пугающим.

Мы получили боевую задачу на три дня: занять господствующую высоту и обеспечить наблюдение за участком дороги, по которому должна была пройти наша колонна.

Привычным делом мы окопались на высоте. Первые сутки все было хорошо. Вернее, нормально: наблюдение, смена, отдых. В общем, как обычно.

А на вторые над высотой повисла странная, необъяснимая тишина, которую лично я наблюдал лишь ночами на границе. В этих местах, в этих… степях такой тишины быть просто не может.

Не шумел ветер, не шелестела трава. Даже птицы не кричали над головами. Вернее, мы не заметили ни одной птицы на километры вокруг. Ночью не выл шакал, как часто бывало прежде.

И от такой странной, необъяснимой тишины, которой мы не слышали даже в Темняке, у бойцов стали пошаливать нервишки. Муха сделался нервным и подозрительным. Мотовой пытался различить в тишине любой, самый незаметный шорох. И не различал. Самсонов признавался мне, что испытывает какой-то необъяснимый страх в этом месте.

На третью ночь, в предрассветный час, когда напряжение достигло пика, в ложбине чуть ниже нашей позиции незаметно, без единого звука, вспыхнул маленький костер.

Он горел ровно три минуты и погас. Никого увидеть не удалось. Что это было – сигнал? Кто-то соорудил костер, чтобы согреться? А может быть, случайность? Этого нам узнать не удалось.

Никакого нападения не последовало. Колонна нашей техники прошла штатно, по расписанию и без происшествий.

Но все, от Мотового до Мухи, уезжали с чувством, что за ними все это время кто-то наблюдал. И это незнание было хуже любой, самой очевидной угрозы.

– Двадцать семь и девять! – провозгласил Махоркин, когда я, вставив магазин, вернул автомат на место.

– Да иди ты!

– Вон! Посмотри!

– И правда…

Пограничники, затихшие на время разборки и сборки автомата, загалдели вновь:

– Дай! Дай посмотреть!

– Ты гляди! И правда!

– Да ну! Фигня какая-то! Не верю я! Может, у тебя секундомер сломался?

– Голова у тебя сломалась!

– Побил! Ты смотри! Побил! – удивленно, но вместе с тем и радостно объявил Самсонов. – Смотри, Сашка! Смог ты! Ай! Да сними ты уже эту повязку!

Слегка улыбаясь и радуясь больше не собственной победе, а тому, что у парней появилась свободная минутка отдыха, я вернул повязку, что закрывала мне глаза, на стол.

– Видал, Глебыч⁈ – кричал Самсонов, радостно хлопая здоровенного книгочея Глебова по плечу. – Он быстрее! Да еще и с закрытыми глазами, а? Как тебе?

– А как мне? – Глебов, словно довольный слон, меланхолично улыбнулся. – Я с закрытыми глазами сборку-разборку на время не разу пробовал. Буду тренироваться.

Бойцы сначала зашумели пуще прежнего, да так, что палатка, в которой все происходило, казалось, вот-вот вздуется от их голосов. Но потом достаточно быстро поутихли. Кинулись меня поздравлять, похлопывать по плечам и спине.

– Ты, Саня, в следующий раз, может, покажешь нам, как с завязанными руками автомат разбирать? – рассмеялся Самсонов.

– Могу научить тебя, – добродушно ответил я. – Как разбирать его с завязанным ртом.

Палатка тут же снова наполнилась звонким смехом, а Самсонов, хитровато и весело улыбаясь, погрозил мне пальцем – подловил, мол.

Смех прекратился, когда в палатку вошел Муха. Бойцы тут же оправились и приосанились. Принялись разглаживать и поправлять кителя. Надевать фуражки.

Муха казался предельно серьезным. В глазах его стояла странная тревога. Хотя на первый взгляд для этого не было никакого повода.

– Играетесь? – спросил Муха суховато.

– Проводим дружеские соревнования по сборке-разборке автомата Калашникова, товарищ старший лейтенант, – излишне формально отчеканил Самсонов.

Муха задумчиво обвел полную солдат палатку взглядом. Потом глянул на меня. Сказал:

– Ну, развлекайтесь. Пока время есть. Саша, пойдем, нужен ты мне.

Мы вышли из теплой, обогреваемой печкой-буржуйкой палатки, в которой еще и надышали, в промозглый и холодный вечер. Вечер в крепости Хазар-Кала. В ее многолюдный, постоянно суетящийся двор.

– Чего такое, Боря? – спросил я, видя, что Муха как-то странно напряжен. – Случилось что-то?

– Еще не знаю, – поморщился Муха.

– А чего ты весь как на иголках?

Старлей поджал губы. Обернулся на полуразрушенную башенку крепости, потом глянул на другую, почти целую и пузатую.

– Тебя начштаба мангруппы вызывает, – сказал он как-то мрачно. И посмотрел мне прямо в глаза. – А когда он кого-то вызывает, это всегда не к добру.

От автора:

* * *

Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой меняет ход Афганской войны и допускает ликвидацию Горбачева: /work/358750

Глава 22

– Не к добру, говоришь? – спросил я задумчиво. – Это почему же?

О начальнике штаба мангруппы я знал немного. Видел майора Гросса пару раз во дворе да и только. Хотя я понимал, что внешность бывает обманчива, странно было думать, что Виктора Леонидовича Гросса стоит опасаться.

Наперекор строгому и временами порывистому начману майору Скороварову, Гросс казался совершенно безобидным. Даже больше – мерк на фоне начальника мотоманевренной группы.

Майор Гросс был достаточно скромным и даже интеллигентным человеком. Это был высокий и подтянутый мужчина лет сорока, с тонкокостным аристократическим лицом и длинными, тонкопалыми руками пианиста. Гросс обычно говорил тихо и вежливо. Кроме того, я поймал себя на мысли, что никогда, за весь срок службы в мангруппе, не видел, чтобы майор поднимал на кого-то голос. Несомненно, он, как и любой советский офицер, умел это делать. Но, казалось, не позволял себе подобного хамства.

В общем и целом, можно было сказать, что Гросс отличался от остальных офицеров. Насколько я знал, он не поддерживал с остальным командным составом никаких отношений, кроме служебных, а сам казался скрытным, словно тень.

Его дела меня не касались, а потому и я, наряду с остальными простыми солдатами, почти не замечал Гросса, тихо несущего свою службу в небольшом кабинете, который он организовал себе в одной из крепостных стен, под землей. Засел в помещении, которое, как поговаривали некоторые, было некогда арсеналом.

Муха поджал губы. Потом осмотрелся и поднял воротник бушлата, защищая шею от неприятного порыва ветра.

– Майор Гросс – не простой мужик. Младшие офицеры как огня его боятся, хоть этого и не показывают. Знаешь почему?

– Нет, Боря. Не знаю.

– Потому что он с легкостью может загубить офицерскую карьеру, если посчитает, что ты провинился. Ну или, если решит, что ты не на своем месте, – Муха понизил голос. Заговорщически подался ко мне. – И такое бывало раньше. Не раз и не два. Об одном случае я слышал. Другой – видел собственными глазами.

– Вот как? – Я хмыкнул. – И что же тогда произошло?

Муха немного помедлил. Вздохнул, как бы размышляя, стоит ему рассказывать или же лучше промолчать. Однако, судя по тому, что старлей раскрыл рот, рассказать он все же решился:

– Я ведь тут, командиром разведвзвода, служу не так и давно. До меня другой парень был. Никитой Гуровым звали. Сам я лично с ним знаком не был, но мужики в офицерской курилке рассказывали, что был Никита храбрым, решительным командиром. – Муха замолчал, и его лицо потемнело. – Вот только к рюмке прикладывался сильно. Запил спустя месяц после заступления на должность.

– А что потом?

– А потом, – Муха снова вздохнул. – Потом Гросс позвал его к себе. На разговор. Разговор этот был, как говорят, достаточно долгим. А после, спустя две недели, старшего лейтенанта Гурова перевели в тыл с повышением в звании. Сделался он капитаном. Говорят, получил должность начальника продовольственного склада.

– Звучит не так уж плохо, – приподнял я бровь вопросительно.

– Это только на первый взгляд, – буркнул Муха. – Потому как потом весточка пришла. Через четыре месяца после перевода Гуров умер. Вроде как напился до беспамятства, и то ли в пруду утонул, то ли в речке какой. Тут уж подробностей я не знаю.

– Значит, не выдержал мирной службы, – догадался я, покивав.

– Не выдержал. Он же себя здесь, под пулями и минами, нашел. Боевой командир, не тыловой. Пусть и пил, но службе это не мешало.

– Думается мне, – я нахмурился. – Что Гросс поспособствовал его переводу отнюдь не за пьянство.

– И правильно думается, – покивал Муха. – Потому как Гуров, что называется, был очень самостоятельным парнем. В бою – волевым. Часто шел на риск, пусть не всегда и оправданный. И Гросс, по всей видимости, посчитал его манеру командовать… неправильной, что ли.

Мы несознательно обернулись на грохот и чей-то злой оклик. Это прапорщик ругался на солдат, тащивших куда-то ящики, полные цинков с патронами. А все потому, что один из погранцов спотыкнулся и уронил ящик себе на ноги. Прапорщик не стеснялся в выражениях, пока несчастный, перепуганный боец прыгал на одной ноге, одновременно ощупывая пострадавшую стопу.

– Был и другой случай, – обернулся ко мне Муха, когда потерял интерес к словесной экзекуции, которую прапорщик устраивал пострадавшему бойцу. – Но уже со старлеем одним. Командиром нашего взвода матобеспечения. Это уже при мне было. Зовут того парня Дима Кравец. Он сынок какого-то полковника из штаба округа. «Воевал» тут, у нас. Карьеру себе делал.

– А где вестовой? – спросил я у Мухи, – а то мы тут лясы точим, а злой Гросс, видимо, ждет.

На лице Мухи вдруг, на краткий миг, отразился какой-то полускрытый страх. Однако старлей достаточно быстро с ним справился. Взял себя в руки. Посерьезнел.

– Нету вестового. Гросс меня к себе вызвал и велел тебя отправить к нему, – сказал он.

– Ну тогда пойду, – ответил я. – Невежливо заставлять ждать целого майора. А эту историю ты мне как-нибудь в другой раз расскажешь.

– Саша, – Муха снова понизил голос. – Я знаю – ты парень сознательный. Но сейчас у меня такое чувство, что ты не совсем понимаешь, что же происходит.

– Ты намекаешь на то, что Гросс зовет меня к себе, – спокойно проговорил я, – потому что что-то узнал о событиях на Катта-Дуван?

Командир разведвзвода опустил взгляд. Несколько мгновений помолчал в нерешительности.

– Я не знаю. Но точно понимаю одно – тебе нужно оставаться начеку.

– Я всегда начеку, Боря.

Муха покивал. Но во взгляде его висело отчетливое сомнение.

– Если не занят, – вздохнул я. – Пойдем, проводишь к Гроссу. За одно и дорасскажешь, что там было с этим Кравцом. Чего уж там.

– Ну пойдем, – помолчав секундочку, согласился Муха.

Мы направились к дальней крепостной стене лагеря.

Муха нервничал сильно. И казалось, волнуется он больше не от того, что начштаба вызвал меня к себе, а от того, что я сохраняю абсолютное спокойствие. А оно, к слову, было совершенно не напускным. Я и правда был спокоен. Хотя, в то же время и собран. В конце концов, нельзя недооценивать такую темную лошадку, как Гросс. Если даже такой духовитый старший лейтенант, как Муха, переживает, то переживает он отнюдь не без причины.

Однако я решил не делать поспешных выводов и не строить домыслов. Подумал, что сориентируюсь на местности. Чтобы понимать, как противостоять противнику, если он, конечно, противник, его нужно знать. И понимать, чего он хочет.

– Ну и что там было дальше? – спросил я, когда мы шли к стене.

Муха, отличавшийся, как правило, энергичной, пружинистой походкой, казалось, намеренно замедлил шаг. Он будто бы тянул время, чтобы отсрочить мой приход к майору.

– А? Чего? – Мой вопрос вырвал старлея из задумчивости. Судя по угрюмому выражению лица, мысли его преследовали не очень хорошие.

– Что дальше было, говорю. С Кравцом-то.

– А-а-а-а… Да чего было? Дима на условия службы пожаловался. Пренебрежительно отзывался об офицерах и солдатах. А потом его вызвал к себе Гросс. Ну и что ты думаешь? Не прошло и месяца, как Кравца из мангруппы убрали.

– Перевели? – бросил я буднично.

– Какой там? – Муха замедлил шаг настолько, что почти замер. Мне даже пришлось остановиться и обернуться, чтобы взглянуть на старлея. – Уволили из армии по «несоответствию».

– Даже так? – Я задумался.

– Да. Прапорщик Сиплов, что начальником склада при Кравце служил… да и сейчас служит… рассказывал, как Дима ему жалился. Жалился, мол, такую характеристику ему Гросс в личное дело положил, что всю карьеру перечеркнул. А ведь Кравец сначала харахорился. Говорил, что он не абы кто, чтобы с ним так поступать. Что майору за него так легко не взяться. А видишь что? Взялся. Да так взялся, что Диме и папка-полковник не помог.

Я промолчал. Оставшуюся часть пути мы проделали, не перекинувшись друг с другом больше ни словом. Только когда подошли к высокой, шершавой от камня стене, я спросил у Мухи:

– Командир? А ты чего так переживаешь? Думаешь, он действительно вызывает из-за Катта-Дувана?

Муха не отвечал. Он лишь прятал от меня взгляд, рассматривая, казалось, собственные сапоги. А может быть, и сухую, вылизанную ветрами и притоптанную сапогами землю.

– Боря, – я положил Мухе руку на плечо, и тот даже вздрогнул, поднял, наконец, глаза. – Ты ж знаешь, что если бы все было так, меня б не к начштаба вызывали. Меня б давно скрутили особисты.

– Знаю, – признался Муха. – Но скажу честно: такого бойца, как ты, терять я не хочу.

Старлей немного помялся и добавил:

– И такого товарища тоже.

– Насчет первого, – сказал я серьезно, – обещать не могу. Сам знаешь нашу долю – идем, куда Родина пошлет. Но знай – мы останемся товарищами. Останемся, что бы ни случилось.

Муха, казалось, хотел сказать еще что-то. Даже открыл рот, но так и не сказал. Ну а я не стал его расспрашивать. Не стал, потому что и без того знал все ответы. Они стояли в глазах у старшего лейтенанта. У человека, который был уже совсем не тем Мухой, который вызвал меня когда-то к себе в кабинет, чтобы выразить свое недоверие и настороженность. Не тем, кто был замкнут и недоверчив. Не тем, кто думает, что в одиночку несет бремя всей ответственности на своих плечах. Не тем, кто считал, что у него нет товарищей. А есть лишь подчиненные.

– Ладно, – Муха отвернулся. – Иди, Саня. Ни пуха тебе.

– К черту, командир. К черту.

Кабинет майора Гросса прятался в самой толще крепости Хазар-Кала, в её каменных внутренностях – у подножья самой древней, южной стены. Там, в её выщербленной кладке, зиял низкий, словно придавленный тяжестью веков, арочный проём.

Когда-то здесь был вход в подземный арсенал или каземат. Теперь сюда провели электрический кабель и поставили дверь – обычную, филёнчатую, белую. Смотрелась она до смешного нелепо на фоне грубо тёсанного камня.

Я постучал, услышал из-за двери тихое «войдите». Тогда я толкнул дверь.

Первое, что ударило в нос – не запах. Отсутствие запаха. После двора, густо пропахшего пылью, махоркой, дизельным выхлопом от генераторов и прелой соломой, здесь пахло… ничем. Сухим камнем, вымороженным за десятки, если не сотни зим подземельем, и едва уловимым, чуждым этому месту ароматом – не то дорогого табака, не то старой, хорошей кожи от переплётов книг.

Комната была небольшой, вытянутой, будто склеенной из двух келей. Сводчатый потолок, сложенный из тёмного, почти чёрного кирпича, давил сверху, заставляя невольно пригнуться. Стены – те же камни крепости, грубые, неровные, но их не пытались штукатурить или украшать. Они просто были.

На стенах и у них я заметил только четыре вещи: подробнейшая, испещрённая значками оперативная карта зоны ответственности мангруппы, освещавшая её лампа с зелёным абажуром. Рядом – стальной стеллаж, полный папок, книг и коробок с документами. У дальней стены – древний лакированный и очень громоздкий деревянный комод.

На остальных не было ничего. Абсолютно ничего. Лишь голая, побелённая известью кладка, на которую падала тень от массивного стола. Эта пустота была настолько нарочитой, что почти резала глаза.

Сам стол стоял посередине. Старый, тяжёлый, канцелярский, явно дореволюционных кровей. Его тёмное дерево было закатано в стекло, а под стеклом, вместо ковровой дорожки, лежала… ещё одна карта. Топографическая, масштабом покрупнее.

На столе царил идеальный, мёртвый порядок. Полевой телефон, радиостанция, три стальных пенала для карандашей, стопка подшивок, углы которых совпадали с углом столешницы с точностью до миллиметра – вот и все убранство. Ни одной лишней бумажки. Ни одной пылинки.

За столом, спиной к комоду, так что его лицо оставалось в тени от света настольной лампы, сидел майор Гросс. Он не смотрел на меня. Вместо этого изучал какую-то бумагу. Его длинные, бледные пальцы медленно перебирали лист. Звук шершавой бумаги был единственным в этой тишине.

– Товарищ майор, – отрапортовал я, – старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.

– Очень хорошо, – суховатым, словно книжные страницы, голосом сказал Гросс. – Присаживайтесь.

При этом он не оторвался от просматривания бумаг. Не указал места, которое мне следовало занять. Я сам нащупал взглядом табурет, педантично приставленный к его столу. Приблизился, отодвинул его и уселся.

Только тогда майор Гросс поднял на меня взгляд своих серых глаз. Поднял так, будто скрип ножек о каменный пол стал для него сигналом.

– Ну, здравствуйте, товарищ Селихов, – проговорил Гросс, сплетя длинные пальцы у подбородка и подавшись немного вперед.

У него было узкое и вытянутое лицо, высокий лоб с залысинами, прямой, длинноватый нос и маленькие проницательные глаза. На темных, коротко и очень аккуратно стриженных волосах поблескивали ниточки седины.

– Наслышан о вас. Весьма наслышан, – проговорил он. – А потому рад познакомиться лично.

– Взаимно, товарищ майор, – мой голос прозвучал столь же сухо, сколь и гроссовский.

Майор это заметил. Заметил, потому что на мгновение, меньше чем на секунду, замер без какого-либо движения.

– Скажите, товарищ старший сержант, – начал Гросс и задал совершенно внезапный для меня вопрос. Внезапный, но не заставший врасплох: – о чем вы думаете, когда видите эти стены?

Гросс скрипнул стулом и повернулся, уставившись на пустую, шероховатую кладку.

«Он меня проверяет, – подумал я, – проверяет, как я отреагирую. Проводит 'психологическую разведку». Ну что ж, раз уж товарищ майор решил играть в подобные игры, я, пожалуй, несколько продлю ему «удовольствие».

– А что вы думаете, товарищ майор? – спросил я.

Судя по тому, что Гросс снова на миг застыл, этого вопроса он не ожидал.

– А почему вас интересует, что думаю я, товарищ старший сержант? Мой вопрос был совершенно конкретным. Конкретным и адресованным к вам.

– Я спрашиваю, товарищ майор, – продолжил я совершенно непринужденно, – потому что буду думать о них так, как вы скажете. Вы командир. Я – солдат.

Гросс вдруг улыбнулся, но улыбка его почти скрылась за сплетенными пальцами.

– Не играйте в эти игры, Селихов, – он откинулся на стуле. – Айвадж, Катта-Дуван, Хазар-Мерд. Захват колонны противника. При выполнении всех этих боевых задач вы проявили себя как сержант, который умеет действовать самостоятельно и принимать тяжелые решения. И теперь вы говорите, что станете думать об этих стенах ровно так, как я вам прикажу?

Он уставился на меня. Едва заметно прищурился.

– Не играйте со мной в игры, Селихов, – повторил Гросс.

– Товарищ майор, игру затеяли вы, – совершенно не смутившись от пристального взгляда Гросса, проговорил я. – А я лишь решил вас в этом поддержать.

Гросс хмыкнул.

– Переиначиваете чужие правила на свой лад. Да, я заметил подобный образ вашего поведения, когда просматривал рапорты и материалы по рейдам, в которых вы участвовали.

– И к каким выводам вы пришли?

Гросс молчал долго. Молчал, прикрыв рот расслабленной рукой.

– К тем, что о ценных кадрах стоит заботиться. А я, товарищ Селихов, вижу в вас ценного кадра.

Теперь уже молчал я. Молчал и пристально смотрел в глаза майору Гроссу.

– На второй заставе мангруппы, – продолжил Гросс, – в скором времени увольняется в запас старшина. Служить ему осталось каких-нибудь полгода. А значит, нужна ротация.

– А что вы хотите от меня? – спросил я, в общем-то понимая, к чему он клонит.

– Хочу? – Гросс вдруг взял чистый тетрадный лист из стопки таких же листов, аккуратно извлеченных из обложек. – Нет. Я настоятельно рекомендую. Рекомендую вам написать рапорт. Рапорт о том, Селихов, что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.