Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

– Рапорт о том, Селихов, – продолжал Гросс, – что вы изъявили желание поступить на курсы прапорщиков, в школу связи, город Алма-Ата.

Майор произнес эти слова, совершенно не пошевелившись. Казалось, даже его губы, прикрытые длинными, узкими кистями, не двигаются под ними.

Совместный свет настольной лампы, а также низко висящей над столом лампочки накаливания создавал на лице майора причудливую игру цвета и тени. Маленькие, глубоко посаженные глаза офицера казались двумя темными, бездонными дырочками, в которых есть лишь тени. И больше никаких эмоций.

Несомненно, Гросс знал обо мне немало. Сквозь сухие страницы отчетов, рапортов и докладных записок он создал тщательный личностный портрет старшего сержанта Александра Селихова. Мой портрет. Портрет, красками в котором были сухие сводки о моих делах, поступках и решениях.

А значит, портрет был тщательным, но поверхностным. Ведь в тех рапортах и отчетах не было ничего о моих мыслях. Моих целях и том, кем я был на самом деле.

Гросс видел перед собой умелого, отчаянного и храброго бойца – парня девятнадцати лет. Простого старшего сержанта. Но видеть то, кем я был на самом деле, он не мог. А значит, у меня оставался козырь в этой интересной игре, которую затеял майор.

«А майор ли? – подумалось мне внезапно. – Майор ли инициатор подобного поворота?»

С одной стороны, Гросс несомненно понимал, что такой человек, как я, собирался связать свою жизнь с советской армией. Понимал и я, что звание и должность прапорщика открывают для меня новые возможности. Дают новые ресурсы. Но главное – ограниченную, но большую самостоятельность в действиях. Да и в принципе соответствует тому жизненному пути, что я видел для себя в этой новой, второй жизни.

Если бы не одно «но».

При других обстоятельствах я бы, скорее всего, не раздумывая согласился. Более того, в определенный момент, правда гораздо позже, в конце срока службы, я и сам собирался подать рапорт на курсы. Меня смущало другое: тон Гросса. Его «настоятельная рекомендация», произнесенная пусть и холодным, но приказным голосом офицера. Предложение, прозвучавшее как приказ, – вот что я услышал.

А если подобное «предложение» поступило ко мне, значит, вполне возможно, это кому-то нужно.

Пусть у меня самого были определенные мысли о том, кто затеял все это предприятие со школой прапорщиков и Гроссом, но мне все же нужны подтверждения моих подозрений. А значит, я вытащу из Гросса всю информацию, которую смогу.

– Судя по всему, – начал Гросс, заметив задумчивость в моем взгляде, – у вас, товарищ Селихов, есть определенные вопросы. Ну так давайте, я развею ваши сомнения.

– Давайте, – сказал я, прекрасно понимая, что все, что скажет сейчас майор, имеет мало общего с правдой.

– Ну и славно, – Гросс наконец убрал руки от лица и откинулся на стул, скрипнув его спинкой. – Я изучил ваше личное дело, товарищ Селихов, и нахожу вас идеальным материалом для будущего офицера.

Гросс вдруг замолчал, сделав многозначительную паузу. Замолчал так, будто ожидает, что же я отвечу. Но я тоже молчал. Тонкие губы майора сжались и сделались еще тоньше.

– Я офицер, товарищ Селихов, – продолжил он, когда понял, что ответа он не дождется, – офицер до мозга костей. И прекрасно понимаю, как работает вся эта огромная, неповоротливая машина под названием Советская Армия. Вижу, кто в ней на своем месте, а кто нет. Вижу, кто вредит, а кто…

Гросс вдруг улыбнулся. Да вот только улыбнулся он одними только губами. Глаза оставались двумя маленькими темными провальчиками пустоты.

– … а кто, в перспективе, окажется полезным. И я считаю, что вы окажетесь полезным.

– Хотите сказать, – я хмыкнул, – что ваш командный тон связан лишь с тем, что вы хотите взять шефство над перспективным солдатом?

– Именно, – Гросс кивнул. И кивок этот казался вполне благосклонным. Если бы, конечно, не взгляд офицера. – Это моя личная инициатива. Даже больше. В определенном смысле – мой личный вклад в развитие армии.

– Очень благородно, – проговорил я, изобразив искренний тон.

Гросс, не дав себя обмануть, сузил глаза.

– Значит, вы мне не верите, Селихов, – не спросил, а констатировал он. – Не верите в то, что кто-то может делать хоть что-то из добрых побуждений. Из искренней веры в то, что он делает полезное дело.

– Товарищ майор, – я устало вздохнул. От этого глаза Гросса блеснули раздражением. – Ну почему же? Я могу в это поверить. Да вот только вы совершенно не похожи на идеалиста.

– Какие умные слова, – голос майора стал на полтона ниже, – для станичного мальчишки, окончившего десять классов школы.

– Как-то пошло для офицера, – пожав плечами, начал я с легкой издевкой в голосе, – апеллировать к личности бойца, который и по званию ниже, и офицерских училищ не заканчивал. Вам не кажется?

Лицо Гросса стало каменным. Лишь уголок губ как-то странно нервно дернулся. Я ожидал, что он примется поучать меня строгим, менторским тоном, не забывая упомянуть о субординации. Однако, к чести офицера, он довольно быстро взял себя в руки, а ругаться не стал.

– Кажется, – Гросс едва заметно выдохнул, – мы начали не с того конца, Селихов.

Возможно, стоило бы удивиться подобной реакции весьма авторитетного и не терпящего компромиссов командира, которым, судя по всему, был Гросс, однако я, привычным делом, удивляться не стал. Только еще сильнее насторожился.

Насторожился потому, что его «игра» казалась мне презабавной. Он думал, что поймал на крючок большую рыбу и решил не делать резких движений, чтобы она не сорвалась.

Вот только Гросс пока еще не видел, что и против него ведется игра. Моя игра.

– А знаешь, Саша, – вдруг сказал Гросс, внезапно переходя на «ты», – ведь я по отцу немец.

С этими словами сосредоточенная, напряженная поза майора внезапно изменилась. Он расслабил плечи, свободно положив руки на стол.

– Гросс – его фамилия, – продолжил он. – Был гауптманом Вермахта и пропал без вести где-то под Варшавой в конце войны.

Я молчал. Посматривал на Гросса несколько скучающим взглядом.

– Ты ведь понимаешь, Селихов, – очень безэмоционально продолжил Гросс, – как тяжело было не то что продвинуться по службе, а даже поступить в училище с такой фамилией и такой биографией?

– Думаю, что предельно сложно, – согласился я. – Но вы, все же, здесь.

– Здесь, – кивнул Гросс. – И я не стану скромничать, если скажу, что путь был долог и труден. И после всего этого, ты думаешь, что такой человек, как я, человек, что встретил на своем пути столько трудностей, столько закостенелых, оторванных от реальности офицеров и препятствий, не может желать, чтобы в армии было больше свежей крови? Больше толковых людей?

– Может, – ответил я совершенно буднично.

– Может, – подтвердил он. – И будет всячески этому способствовать. И сейчас я делаю именно это – способствую.

«Если ты думаешь, – подумал я, – что своей слезливой сказочкой выведешь меня на эмоции, дружок, то очень сильно ошибаешься».

– Но с чего вы решили, – пожав плечами, спокойно проговорил я, – что я вообще собираюсь идти на сверхсрочную службу?

Этот вопрос застал майора врасплох. Конечно, он не выдал своей реакции ни языком тела, ни жестом. Он оставался внешне расслабленным и неподвижным. Казалось, лишь слегка задумался. Однако эта задумчивость, эта пауза, сказала мне больше, чем прямое удивление, что могло отразиться на лице любого другого человека.

– И кем же ты станешь там, у себя на родине? – спросил вдруг Гросс. – Шофером? Может быть, токарем? Нет, Селихов. Ты умеешь воевать. Очень хорошо умеешь. И знаешь это. Знаешь, что у тебя талант к военному делу. И я тоже это знаю. Тогда к чему этот странный вопрос?

– А что вы имеете против токарей и шоферов? – спросил я с ухмылкой. – Мой отец – шофер. Отличная рабочая профессия.

Гросс быстро понял, что попал в ловушку. Понял, потому что на мгновение потемнел лицом: его тонкие, черные брови сползли к переносице. Уголки губ опустились. Правда, такую мину майор держал на лице меньше секунды. Потом снова сделался бесстрастным. По крайней мере внешне.

– Вы вообще партийный? – изобразив удивление, спросил я.

– Вы забываетесь, товарищ старший сержант, – резко ответил Гросс. В голосе его, явно против воли майора, прозвучали нотки раздражительности и нетерпения.

Отлично. Я смог вывести его на эмоции. Пришло время для последнего, решающего удара.

– Виноват, – пожал я плечами, а потом тронул лежащий передо мной лист.

Взгляд Гросса тотчас же скользнул на тетрадный, в широкую полоску листик.

– Но я вынужден отказаться, – сказал я, аккуратно отодвигая листок от себя. – У меня другие планы на жизнь, товарищ майор.

Гросс помрачнел еще сильнее.

Я встал.

– Разрешите идти?

– Не разрешаю, – не сразу проговорил майор, – сядьте, товарищ старший сержант. Я с вами еще не закончил.

– А я думал, желание поступить на курсы прапорщиков, – с легкой улыбкой начал я, присаживаясь на место, – должно исходить от солдата. А тут, выходит, прямо принуждение какое-то.

– Селихов, – раздраженно выдохнул Гросс, – хватит играть со мной в игрушки. Мы оба знаем, что ты хочешь военной карьеры. Так просто напиши это чертово заявление. Я дам тебе хорошую характеристику и уже через месяц…

– А может, я мечтаю о тихой деревенской жизни, – я улыбнулся еще нахальнее, – у меня и невеста есть. Отслужу, женюсь. Увезу ее к себе на Кубань, и будем там жить-поживать.

– Я многое могу стерпеть, – покачал головой Гросс, – но только не издевки. Тем более от солдат. Значит так, Селихов. Дают – бери. Бьют – беги. Кончай крутить носом и пиши.

– Иначе что? – я посерьезнел. – Напугаете меня тяготами и лишениями солдатской жизни? Или переведете в тыл? Ну так вперед. Ни то, ни другое ни капли меня не пугает, товарищ майор. На службе я повидал достаточно. И вы это знаете.

– Селихов… – зашипел Гросс, окончательно выходя из себя.

А мне только это и было надо. Я хотел, чтобы майор потерял самообладание.

– Однако, знаете вы и то, – перебил его я, – что если я откажусь, вас не погладят по головке.

Гросс сделался мрачнее тучи. Его расслабленная поза изменилась. Он напрягся, сделался каким-то скрюченным на своем стуле. Стал похож на скелет, оставленный сидеть на старинном троне.

– Я не буду спрашивать, – продолжал я, – кто именно спустил вам такой приказ. Потому что, догадываюсь и без того. Я спрошу о другом…

– С чего ты решил, что можешь о чем-то спрашивать? – Гросс вызывающе приподнял подбородок, выпрямился.

– Я спрошу о другом, – проигнорировал я его слова. – Чего они хотят? Для чего им мое повышение в звании?

– Ты подписываешь, или уходишь⁈ – впервые за вечер Гросс повысил голос.

При этом майор подался вперед. Свет настольной лампы ударил ему в лицо. Изгнал с него все тени. Сделал каким-то… плоским. Но и подсветил глаза. В них поблескивал страх. Страх человека, полностью осознающего, что он теряет контроль над ситуацией.

– Для чего им это? – настойчиво повторил я, заглядывая Гроссу в глаза.

– Да или нет⁈

Я не ответил. По крайней мере, ответил не сразу. Вместо этого, не отрывая взгляда от лица майора, спросил:

– Разрешите идти?

Гросс еще на несколько мгновений застыл без движения. Застыл напряженный, нервный. Я заметил, как его длинные пальцы побелели, когда он уперся руками в столешницу. Даже услышал, как под весом майора скрипнул весь стол.

Потом Гросс медленно и как-то устало откинулся на спинку стула. Она тоже скрипнула.

– Свободен, Селихов, – очень тихо и хрипловато проговорил он.

– Есть.

Я встал. Табурет скрипнул ножками по каменному полу.

Не успел я повернуться ко входу, как снова услышал негромкий голос Гросса:

– Браво, Селихов. Вижу, ты хорош не только в бою.

Я обернулся.

Гросс тем временем достал сигарету. Щелкнул импортной бензиновой зажигалкой. Закурил.

– Сработал отлично, – сказал он, глядя на меня, нет, не с раздражением или злостью. А с одобрением. А потом продолжил: – Вряд ли тебя этому учили. Но кажется, ты чувствуешь своего оппонента. Знаешь, куда давить. Это называют, кажется, эмоциональным интеллектом. И несомненно, у тебя он достаточно высок. Настолько, что ты смог вывести меня из себя. А это удается очень немногим.

Майор выпустил облачко дыма. В небольшом кабинете начальника штаба повис ядреный дух табачного дыма.

– Такие качества личности очень ценятся в спецслужбах, – добавил он.

– Если вы решили пронять меня лестью, то это тоже не сработает. Ровно как и ваша трогательная история об отце.

– Я знаю, – Гросс кивнул и достал откуда-то из-под стола стеклянную пепельницу. Изящная и красивая, в этом месте, в этой крепости и на этой войне такой предмет казался инородным. Чужим.

– Сработает только правда, ведь так, Саша? – снова спросил он.

– Так точно, товарищ майор.

– И вновь совершенно точный укол, – вздохнул он, не сгоняя жутковатой улыбки с губ, – ты нащупал рычаг и надавил на него. Скажи, как ты догадался, что инициатор всего этого балагана с заявлением на курсы прапорщиков – не я?

– А вам это надо? – спросил я. – Неужто вы правда решили, что я поверю в ваши рассказы о безвозмездной помощи страждущим?

Теперь Гросс хохотнул. Хохотнул весьма несдержанно, так, как не ожидаешь от офицера подобного статуса и авторитета.

– Мне рассказали о ваших «подвигах», – покачал я головой, – вы прекрасно убираете тех, кто, по вашему мнению, вреден. Но о том, чтобы кого-то продвинуть, такого я не слышал.

– Если ты не слышал, не значит, что этого не было.

– А вы продвигали? Разрешите поинтересоваться, кого?

– Никого, – снова рассмеялся Гросс. – Ты прав и здесь.

На несколько мгновений в кабинете начальника штаба повисла тишина. Я слышал лишь то, как майор с хрипловатым свистом затянулся сигаретой.

– Хотите, чтобы я написал заявление? – я указал взглядом на оставшийся лежать на столе тетрадный лист. – Тогда расскажите, что знаете. Кто это был? КГБ или ГРУ? Зачем им нужен мой перевод?

Гросс деликатно, прямо-таки аристократическим движением затушил окурок в своей красивой пепельнице. Мне даже показалось, что майор оттопырил мизинчик.

– Ты действительно думаешь, что я что-то знаю? – помрачнел майор. – Мне спустили указание. Указание не официальное. Сообщили о последствиях его неисполнения. И все. Ничего лишнего. Все по-армейски четко.

– И вы, будучи человеком системы, тут же бросились его исполнять, – укоризненно глянул я на майора.

– Совершенно верно, – не повел он и бровью. – Так и было. Ну что ж. Если ты отказываешься, меня ждут неприятные последствия.

Гросс достал новую сигарету. Звякнул пепельницей, пододвинув ее ближе.

– В мангруппе пообещали провести внеочередную проверку личного состава по линии особого отдела, – продолжил он совершенно равнодушно и даже пожал плечами. – Провернуть такое достаточно просто. Повод может быть любым: от плановой ротации кадров до усиления режима секретности.

Блестящая импортная зажигалка «Имко» щелкнула в долгопалой руке майора. На конце ее фитилька заплясал огонек. Он снова подкурил.

– Как ты понимаешь, – заговорил Гросс, зажав сигарету в губах, – это доставит проблем всему командованию мангруппы. Не говоря уже обо мне – человеке с такой биографией. Биографией сына нациста.

– И вам есть что скрывать? – я позволил себе перескочить с темы на тему.

– Мой отец, – взгляд Гросса остекленел, уставившись в одну точку, – был военным преступником. Правда, с точки зрения Рейха. Он отступил с позиций вместе с семнадцатью пленными русскими солдатами. Одним из тех солдат был мой дядя – родной брат матери. Нет, он не разглядел в идеях нацизма настоящее зло. Просто хотел выжить. И потому оказался в рядах советских партизан, – Гросс поднял на меня свой холодный, полный задумчивости взгляд, – если б не это обстоятельство, мне бы никогда не удалось стать офицером, Саша. Но в этой истории достаточно белых пятен, за которые могут уцепиться особисты.

– Теперь пытаетесь разжалобить? – хмыкнул я.

– И в мыслях не было, – как ни странно, Гросс тоже улыбнулся. – Полагаю, ты уже понял, кто спустил в мангруппу это неформальное указание.

«Понял, – подумал я. – Это КГБ».

– Ну а зачем? Я не знаю, – покачал Гросс головой. – Могу только предполагать. Я помню, что ты был задействован в спецоперации «Каскада». Помню, что взаимодействовал с оперативниками из КГБ на перевале Катта-Дуван. Что захватил американского советника в тех горах.

Гросс выдохнул дым через нос. Продолжил:

– Я не знаю, зачем ты им нужен, Саша. Но могу предположить. Предположить то, о чем, вероятно, догадываешься и ты сам: тебя хотят разработать. Или, как минимум, контролировать. Зачем именно? Понятия не имею. Да это и не мое дело, в сущности.

Майор вновь затушил окурок. Вернее, почти не выгоревшую сигарету.

– Ладно, Селихов, – проговорил он, возвращаясь к своим бумагам. – Свободен. Можешь идти.

– Ну что ж, – прикинув два и два, очень задумчиво и тихо проговорил я себе под нос: – вызов принят, товарищи разведчики.

– Что? – не расслышал Гросс, подняв на меня взгляд.

– Говорю, давайте сюда ваш листок, товарищ майор. Сейчас будем рапорт писать.

Глава 24

– Как это… Уезжаешь? Когда?.. – удивился Самсонов.

В палатке, где только минуту назад кипела жизнь, всё стихло. Пока я не появился на пороге, бойцы весело чистили оружие, покуривая, шутили, перекидываясь сальными и не очень шуточками.

За пределами тента почти совсем стемнело. Там, во дворе крепости, гулял ветер. Он трепал полы занавеси входа. Хлопал тканью стен и крыши палатки.

– Еще не знаю, – покачал я головой, – когда прикажут.

Кто-то из бойцов зашептался. Другие переглядывались в немом удивлении.

– А… А как же мы? – В глазах Самсонова стояло почти совсем детское изумление. – Мы ж товарищи… Да мы ж… Мля… По оружию братья!

– Ты чего разбухтелся, – проговорил вдруг Андро Геворкадзе, сидя на ящике и не отрываясь от протирки автомата чистой ветошью. – Ты б порадовался за Сашку. Замком наш растет. Прапорщиком будет.

– Так это что выходит⁈ – Самсонов аж возмутился. – Он товарищей бросает взамен на новое звание⁈ А⁈ Саня, так получается⁈

– Да уймись ты, – пробурчал Андро, а потом вдруг взглянул на меня.

Сержант казался мрачным. Однако в его темно-карих глазах стояло спокойное, хоть и тяжелое понимание.

– Дурак ты, Самсонов, – прошипел ему мехвод Махоркин.

Он, сидя у буржуйки, поднялся под взглядами остальных пограничников. Худощавый, одетый в одни только брюки и майку, он приблизился. Грязноватые плечи и руки мехвода поблескивали от пота. Блестело и лицо.

– Поздравляю, Саня, – протянул он мне свою узкую ладонь, – поздравляю с повышением.

Махоркин улыбался, но в глазах его стояла тихая, спокойная грусть.

– Глебыч вон, – он кивнул на Глебова, – уже трижды рапорт писал на прапорщика. А его всё не берут да не берут. А тебя сразу с руками сцапали.

Проследив за взглядом мехвода, я глянул на Глебова. Огромный наводчик сидел на низеньком табурете. Со своим автоматом он уже давно разобрался, и теперь полистывал маленькую, видавшую виды книжечку в синей твердой обложке. Я смог разглядеть большие блестящие буквы на ней: «Фантастика».

Глебов, кажется, почувствовал на себе мой взгляд. А потому поднял его. Его добродушное крупное лицо озарилось улыбкой. Наводчик кивнул.

Мало-помалу бойцы принялись отходить от шока первых минут. Неловкая тишина развеялась. Кто-то из бойцов, поддаваясь примеру Махоркина, поздравлял меня, здороваясь за руку. Другие выкрикивали слова поддержки и одобрения, не сходя со своих мест.

По-разному звучали эти слова. Иногда искренне тепло. Иногда вежливо, но безразлично. Иногда в них чувствовалась добрая грусть.

– Саня, да тебя ж заставили, да? – не унимался Самсонов. – Заставили написать рапорт. Скажи? Сам бы ты никогда!..

– А чего это ты так разнервничался, а? – ехидно ухмыльнулся Пчеловеев, поправляя свою потрепанную панаму, – Сколько тебе там служить осталось? Полгода?

Самсонов, казалось, растерялся от внезапного вопроса Пчеловеева. Уставившись на него ничего не понимающим взглядом, сказал:

– Семь месяцев. А что? Причем тут это вообще⁈

– Да при том, – Пчеловеев ухмыльнулся. – Ты вот тут Саню пытаешься виноватым выставить, да только не понятно в чем. Это армия, друг. Тут – куда Родина пошлет. Или куда сам попадешь.

– Разлука с друзьями, – кивнув, дополнил Андро, – дело регулярное. Вот я сколько уже отделений поменял? Три! Вот сколько. В первом служил старшим стрелком. На заставе еще. Во втором, уже тут, в афгане, получил сержанта. А потом и отделение под команду. И, наконец, тут, в мангруппе оказался. И везде у меня товарищи остались и добрые друзья. Они ж никуда не делись. Служат.

Самсонов почти сразу смутился. Его правильного черт лица зарделось. Щеки сильно покраснели. Сержант отвел взгляд.

– Не дрейфь, – улыбнулся я ему, а потом положил руку на плечо. – Нормально всё будет. Или боишься чего?

Самсонов, казалось, устыдился еще больше. Совсем отвернулся.

– Боится, – выкрикнул кто-то из погранцов, – что его без тебя обижать будут!

– Ну! – Весело, под несмелый, но нарастающий смех погранцов, подхватил другой, – как школьника, который тока-тока в новую школу перевелся.

Бойцы грянули дружным, гораздо более звонким смехом. Самсонов нахмурился и погрозил кому-то кулаком.

– Ты тут уже свой, – сказал я Самсонову.

Сержант, казалось, вздрогнул, когда услышал мой негромкий, на фоне всеобщего смеха голос. Обернулся.

– С Катта-Дувана свой, – убежденно сказал я.

– Да я не поэтому. Я…

– Знаю, что не поэтому, – перебил я Самсонова.

Сержант уставился на меня, широко раскрыв глаза.

Пусть были мы с ним плюс-минус одного возраста, однако уже давно я заметил в поведении Самсонова изменения. Изменения в голосе, в манере держаться. Даже в мимике лица. Заметил и принял их как занятные.

Всё потому, что сержант, может и не сознательно, стал мне подражать. Подражать тону голоса, подражать позе тела, даже перенимать характерные интонации, с которыми я привык выговаривать некоторые слова. Даже пресловутый офицерский тон, который я иногда использовал, когда командовал бойцами, проскакивал теперь и в приказах Самсонова своему отделению. Пусть звучал он иногда не очень убедительно, иногда даже смешно, но всё же проскакивал.

Этот новый командир, этот сержант, что поступил вместо меня командовать третьим отделением разведвзвода, нашел себе кумира. Человека, на которого старался быть похожим. И этим человеком стал я.

Возможно, Самсонов вовсе так и не думал. Возможно и не замечал того, что замечал я. Однако его реакция на новость о моем отъезде говорила сама за себя.

– Ты хороший солдат, Гриша, – улыбнулся я, а потом подался к нему и гораздо тише, так, чтобы никто в общем гуле голосов не расслышал моих слов, добавил: – хороший. И чтобы оставаться хорошим солдатом, тебе никакой Селихов под боком не нужен. Понял?

Глаза сержанта Гриши Самсонова вдруг расширились еще больше. Лицо вытянулось от изумления. Мне показалось, что в этот самый момент он понял о себе то, что я увидел уже давно. Самсонов понял, кому он стремился подражать. На кого старался походить больше всего.

Самсонов открыл рот. Открыл так, будто вот-вот что-то скажет.

– Я…

– Что тут за гай-гуй⁈ – Вдруг отодвинув полы палатки, на входе появился Муха.

Пограничники все как один затихли.

* * *

В этот самый момент где-то в Афганистане

– О, привет, старина, – проговорил Стоун, заметив копошение в гнилой соломе. – Я думал, ты уже не придешь, Джозеф.

В углу зашуршало еще громче. В тишине, которую лишь иногда прерывал глухой шум ветра, пробивавшегося сквозь крохотное окошко, Стоун отчетливо распознал едва слышимый писк.

Небольшая серая крыса выбралась из соломы, что вот уже целый месяц служила лежанкой для Уильяма.

Крыса опасливо побежала вдоль стены. Замерла, подрагивая усиком и косясь на Стоуна черным глазом.

– Ну что ты, приятель? – прошептал он, – пришел и за своей порцией? Ну погоди-погоди.

Стоун не знал, где он находится. Не знал, потому что сюда, в этот душный и сырой подвал, его бросили с обмотанными вонючей тряпкой глазами.

Местечко было тем еще: грубые шершавые стены, земляной пол, низкий глиняный потолок с большими, выпирающими буграми-перекрытиями, замазанными глиной. Одинокое, очень узкое окошко под потолком.

Стекла в окне не было. Лишь ржавые, но крепкие прутья решетки. Днем сквозь него пробивался свет солнца. Пробивался совсем недолго, примерно до полудня. Потом солнце поднималось выше и скрывалось за глиняной стеной, что была прямо перед окном. Ночью же сквозь окно проникал тусклый электрический свет.

Стоун не мог понять, где находится. Звуков обычной кишлачной жизни снаружи не доносилось. Иногда гремел генератор. Иногда слышались отзвуки чужих голосов.

Да, по правде сказать, Уильяма уже мало волновало, где именно его бросил Забиулла. Стоун уже привык и к постоянной сырости. Привык к ночным мерзким сквознякам, к тяжелому и мятому ведру, заменившему ему нужник. Да даже к злобному афганцу-надзирателю, что раз в день приносил ему еду: жидкую похлебку с куском сухой, как камень, пшеничной лепешки.

Всё это мало волновало бывшего специального агента ЦРУ. Волновало его другое. Другой вопрос.

К слову, осознавая это обстоятельство, Стоун был доволен собой. Плен всё еще не сломил его колкого интереса оперативника. Тяжелые условия не загубили его природного любопытства.

Вопрос продолжал кружиться в голове:

«Почему этот говнюк Забиулла держит его здесь? – перетекал он, этот вопрос, из одного полушария мозга в другое, – почему всё еще не отправил к Абдул-Халиму? Почему не передал в руки пакистанской разведки?»

Что-то тут было не то. Что-то изменилось. Забиулла по какой-то причине не спешил переправлять Стоуна своему командиру. И Уильяму было очень интересно узнать, в чем же именно было дело.

Уильям покопался под вонючим, набитым сеном мешком, служившим ему подушкой. Достал сухарик.

– На, дружище, – проговорил он, подложив сухарик крысе.

Стоун проделал это деликатно. Устроил кусочек лепешки на самом краю подстилки, так, чтобы не спугнуть Джозефа.

– Ну, не стесняйся, Джо, – проговорил Стоун, наблюдая за крысой. – Угощайся.

Крыса замерла под стеной. Подрагивая вибрисами и маленьким мягким носом, принюхалась. Обратила остренькую мордочку к Уильяму.

– Давай-давай.

«Джозеф» – так Стоун назвал крысу. Назвал, надо сказать, не просто так, а в честь своего бывшего начальника из ЦРУ. Пусть крыса Джозеф и ничем не походила на настоящего, человеческого Джозефа внешне, но по натуре – очень даже. Была такой же чуткой, осторожной, а еще хитрой. И умела быстро бегать. Совсем так же, как и грузный, лысоватый Джозеф Хоппер, который в семьдесят девятом, когда в Тегеране всё полетело в тартарары, судорожно жег досье и смывался на последнем самолёте, бросив на произвол судьбы полстраны информаторов.

«Оперативная необходимость, – почему-то подумал Стоун. – Боже мой! Он просто испугался, что аятоллы придут и возьмутся за его жирную задницу.»

Джозеф-крыса, между тем, подобрался ближе к сухарику. Замер, насторожился, наблюдая за Стоуном и высматривая подвох.

Стоун подумал, что у этого Джозефа-крысы всё же есть и внешние сходства с Джозефом Хоппером. Этот такой же жирный. По правде сказать, Стоун прекрасно понимал, что к нему приходили совершенно разные крысы. Но всё равно, всех их он называл Джозефами.

– Не стесняйся, Джо, – лениво, припав спиной к шершавой стене, бросил Стоун, – хватай и беги, как ты это умеешь. Никто тебя ловить не будет.

Вдруг по ту сторону двери раздался лязг тяжелой железной задвижки. Джозеф немедленно навострил голые бледные ушки и поднял мордочку. Когда толстая дверь сдвинулась с места, крыса тут же юркнула в солому, напрочь позабыв о сухаре.

– А… Черт… – недовольно пробурчал Стоун, – Саид, дружище! Ну какого черта? Ты Джо спугнул!

Стоун было принялся вставать с подстилки и отряхивать грязные брюки. Саид всегда требовал, чтобы Стоун стоял у стены, когда он приносит ему пищу. Иначе крепкий афганец мог пустить в ход свою тяжелую дубинку. И уже пускал, когда как-то раз Стоун попытался напасть на него и сбежать. Надо ли говорить, что в тогда старина Саид неплохо так пересчитал Уильяму ребра. Стоун даже подозревал, что одно или два его драгоценных ребра треснули после встречи с дубиной Саида.

– Можно повежливее⁈ – возмутился Стоун, – у меня, вообще-то, была важная встре…

Он осекся на полуслове.

По низким глиняным ступеням к Стоуну спустился Забиулла.

– Ну привет, Забиулла, – Стоун взял себя в руки. – давно не виделись. Дай бог памяти… Кажется, целый месяц.

– Закрой пасть, Стоун, – бросил Забиулла, когда замер, а по оба его плеча встали двое крепких моджахедов.

– Ну чего так грубо, друг? – вымученно улыбнулся Стоун, топчась у стены и внимательно наблюдая за вооруженными людьми. – Такая встреча, а ты…

Забиулла бросил ему какой-то тканевый сверток.

– Переодевайся. Быстро.

Стоун смерил взглядом сначала сверток, потом и самого Забиуллу. Старик выглядел каким-то помятым, очень уставшим. А еще нервным.

– Неужели пришло время? – ухмыльнулся Стоун. – Неужто пора навестить нашего старого знакомого Абдул-Халима?

– Кончай болтать и надевай.

Стоун медленно, опасливо шагнул к свертку. Грязными руками пригладил уродливую, неаккуратную бороду, что отросла за время плена.

– Знаешь, Забиулла, – проговорил Стоун, разворачивая стянутый ремнем сверток и рассматривая бедненькие шаровары, – я уж уже решил, что…

Он снова не успел договорить. Всё потому, что по ступеням вниз торопливо спустился еще один моджахеддин.

– Забиулла! Они уже близко! Если не уйдем сейчас…

– Лошадей оседлали⁈

– Так точно! Но сборы мы еще не закончили.

Забиулла сузил глаза. Несколько мгновений молчал, нервно раздувая ноздри.

– Бросить всё, что не успели загрузить. Выдвигаемся немедленно. Моего коня подать во двор.

– Да, Забиулла!

Моджахед убежал так же быстро, как и спустился.

– Чего ж ты так торопишься, друг, – Стоун уже избавился от своего тряпья и натянул рубаху. – Кто за нами гонится? Неужто Советы нашли?

Забиулла, прямой, твердый как камень, уставился на Стоуна. Поджал крупные, обветренные губы.

– Извините, что заставляю вас ждать, но никак не справлюсь с этими дурацкими башмаками, – пусть голос Стоуна и прозвучал насмешливо, бывший специальный агент поймал себя на мысли, что ему передается нервозность Забиуллы.

– Нет, это не Советы, – внезапно сказал тот.

Стоун, натягивая странный, мягкий башмак, замер без движения. Задрал голову и посмотрел на Забиуллу. Чуть не потерял равновесие, стоя на одной ноге.

– Ну конечно же, – Стоун посерьезнел, наконец справившись с ботинком, – ты не скажешь пленнику, что тут за переполох. Зачем мне знать такие вещи, да?

– За тобой идут твои дружки из ЦРУ, Стоун, – мрачно проговорил Забиулла, немного помолчав. – Потому мы и уходим.