Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26

– … Таким образом, ключевой принцип, товарищи слушатели, – это недопущение ввязывания в беспорядочную огневую схватку, – проговорил лектор, молодой, лет тридцати, капитан по имени Вадим Игоревич Артемьев. – Обнаружив противника, командир обязан: доложить, оценить, отойти на выгодный рубеж и лишь затем действовать по утверждённой схеме.

В аудитории стояла тишина, прерываемая лишь едва слышным скрипом карандашей и ручек по бумаге. Кто-то покашливал. Кто-то, переворачивая страницу, зашуршал бумагой.

Несколько десятков слушателей курсов – большинство афганцы, имевшие за спиной определенный боевой опыт, сидели за партами. Будто внимательные студенты, слушали они преподавателя.

– Любая самодеятельность, – продолжал капитан Артемьев, расхаживающий у доски с учебником в руках. Стройный, прямой, высокий, он напоминал указку, – любая «афганская импровизация» ведёт к неоправданным потерям и срыву задачи. Запомните: устав написан кровью, но не той, что проливают из-за собственной глупости. Ваша задача – чётко следовать алгоритму. Как сказано в Боевом уставе, глава четвёртая, пункт…

– Слышь, Сань, – позвал меня вдруг Чижик.

Я, похлопывая по пустой странице концом карандаша, отвлёкся от собственных мыслей. Глянул на сидящего со мной за партой старшего сержанта.

Чижик, а вернее, Сергей Чижков – невысокий, но коренастый парень с улыбчивым, кругловатым лицом – служил до курсов мехводом в одном из мотострелковых подразделений контингента советских войск в Афганистане и отличался лёгким, весёлым характером. Но вместе с тем и определённой легкомысленностью.

Какое-то время мне даже казалось, что Чижик – очередной информатор КГБ, поэтому сначала я относился к нему с большой осторожностью. Не подпускал близко. Однако, узнав старшего сержанта получше, понял – он слишком уж болтлив, чтобы быть стукачом.

И как оказалось, я не ошибся в своих выводах.

– Чего ты?

– А у тебя ж это… – Чижков в свойственной ему манере легко улыбнулся, зашептал: – у тебя ж на этих выходных увал будет?

– Будет, – пожал я плечами.

– А чего это они? Два месяца тебя с учебки не выпускали, а тут на тебе!

Признаться, меня и самого интересовало такое изменение в «политике партии». Два месяца, под разными, иной раз весьма абсурдными предлогами, меня не выпускали в город. Не давали увольнительную. А тут, и вправду, – на тебе. Разрешили выйти за стены учебки.

Конечно, меня несколько насторожило подобное событие, однако, рассудив, что это неплохой шанс закончить кое-какие дела, я решил им воспользоваться. И, конечно же, собирался оставаться начеку.

В конце концов, моё полупассивное сопротивление КГБ продолжалось. Я знал, что меня пытаются поймать на удочку. КГБ знало, что я прекрасно отдаю себе отчёт во всём происходящем. Даже некоторые преподаватели, как мне казалось, были в курсе. Не говоря уже о части солдат, что проходили курсы прапорщиков.

К слову, встретили меня здесь, в школе связи, неплохо. Поначалу коллектив, в котором мне предстояло учиться, отнёсся ко мне как к какой-то знаменитости. Как оказалось, многие солдаты знали о некоторых моих, скажем так, «достижениях» на службе. То и дело я слышал в свой адрес: «Селихов? А это не ты тогда…» Или: «А ты ж погранец, на заставе служил. Шамабад, да? Ох, и как вам тогда, когда духи навалились, сложно пришлось?..» Ну и прочее в том же духе.

Конфликтов почти не было. Солдаты-афганцы, а по сути суровые мужчины, успевшие хапнуть войны как надо, но всё ещё носившие при этом лица совсем молодых людей, относились друг к другу с осторожной вежливостью. Если сначала и вспыхивали какие-то ссоры, то в сущности они почти так же быстро затихали. И способствовала этому не только строгая дисциплина. Каждый отчётливо понимал – перед ним не зелёный дух, не черпак и не слоняра. Перед ним – солдат. Закалённый в бою человек, видевший достаточно крови. Крови как вражеской, так и собственных товарищей.

И всё же я чувствовал к себе какое-то особое отношение. Сокурсники уважали меня. Кое-что знали о том, что я пережил. Однако в тесном коллективе сложно скрыть «игры», что устроили вокруг меня особисты. И потому очень скоро появились слухи о том, что мной интересуется КГБ. Слухи эти изменили и отношение окружающих. Солдаты стали относиться ко мне дружелюбно, вежливо, но отстранённо. Никому не хотелось, как выразился сержант Игорь Удавенко, чей отец в молодости отмотал срок за кражу, в «блудняк».

И меня такое положение дел вполне устраивало. Меньше контактов – меньше возможностей у особистов подобраться ко мне как можно ближе.

– Не знаю, Чижик, – сказал я тихо, – ну раз уж дали увольнительную, почему бы мне ею не воспользоваться?

– Ну так и я о том же! – Чижик улыбнулся шире, и от того веснушки на его смуглом лице, казалось, выделились ещё сильнее. – Мы вот в кино собрались. Ты как? С нами не хочешь?

– Да? И кто «вы»? Кто пойдёт?

Я настороженно напрягся, но ничем не выдал Чижику своего состояния. В тоне моего голоса, в моём вопросе прозвучало лишь открытое на первый взгляд любопытство. И никакой подозрительности.

– Ну… Лёня Снигирёв, Димка Петров, Буджерин Данилка. Ну и я. Хочешь? Давай с нами. Я тебя приглашаю.

– Лёня Снигирёв, говоришь? – Теперь улыбнулся я.

А вот Чижик изменился в лице. Он привык, что каждый раз, когда я показывал ему такую, на первый взгляд простодушную улыбку, стоит ждать подвоха.

Например, в первый раз Чижик увидел её после того, как я отвадил от себя первого информатора.

Им оказался мой сокурсник – старший сержант по имени Костя Давыдовский. Костя, строя из себя «хорошего парня», пытался подружиться со мной и втереться в доверие. Ну и выведать, как я понял по его вопросам, моё «истинное» отношение к службе, офицерам и событиям в Афганистане.

Очень быстро я понял, что просто игнорировать его не выйдет. И перешёл в наступление. Взял да и подпустил Костю к себе. Вот только Давыдовский, вместо информации, которая могла бы меня скомпрометировать, получал в ответ на свои вопросы чуть ли не цитаты из устава. В конце концов он понял, что я издеваюсь над ним, когда в один вечер, в курилке, на каждый его вопрос я принялся отвечать советскими лозунгами. Пусть иногда и невпопад.

Как и следовало ожидать, после того случая Давыдовский потерял ко мне интерес.

А потом, через какое-то время, когда Чижик спросил: «Ты чё? С Костяном поругался? Вроде ж дружили», – я именно с такой улыбочкой ответил ему: «Да ну. Занудный он какой-то. Одни уставы да лозунги на уме».

Чижик одним из немногих был свидетелем наших с Костей Давыдовским «игр в шпионов» и именно тогда, видимо, стал что-то подозревать.

Потом я прямо развил его сомнения, а заодно и проверил самого Чижика.

Однажды мне передали письмо, якобы написанное моим братом Сашей. То, что письмо подставное, я понял почти сразу. Почерк подделали талантливо, но отличить его от настоящего было нетрудно. Больно аккуратно написали. А у Сани, пусть он и отличник был – почерк просто туши свет.

В письме Саша жаловался на службу. Жаловался на поведение командиров и сослуживцев.

И этим нытьём особисты окончательно выдали себя. Саша всегда был тихим, крайне неконфликтным парнем. Но парнем, умевшим за себя постоять, а главное – не привыкшим жаловаться по пустякам. Кроме того, я прекрасно знал, что служба в ВДВ складывается у него совсем неплохо.

Особисты ждали, что я напишу ответ, в котором, по-братски, разделю с ним его переживания, а может быть, поддержу в его недовольстве.

Но я поступил иначе – просто пошёл к замполиту курсов. Сел напротив, прочитал письмо вслух и сказал: «Товарищ майор, прошу вас как политработника разобраться. Мне пришло это письмо от имени моего брата-десантника. Судя по содержанию, у него серьёзные проблемы с морально-психологическим состоянием и, возможно, с политическим воспитанием в его части. Как старший брат и комсомолец, я не могу это оставить без внимания. Прошу вас оформить соответствующий запрос в Особый отдел его соединения для проведения с ним профилактической беседы и оказания помощи».

Замполит сначала выпучил на меня глаза, а потом промямлил что-то вроде: «Посмотрим, что можно сделать».

Я больше чем уверен, что дело не вышло дальше кабинета замполита. Ну максимум – кабинета особиста, который готовил такую провокацию.

И только через пару дней после этого, когда мы с Чижиком умывались перед отбоем, он спросил:

– Ну чё, Сань? Брату-то ответил? Как он там?

– Да нет ещё. Всё думаю, что написать. А ты как считаешь что мне ему ответить? – спросил я.

– Ну… – Чижик задумался, смывая с лица остатки мыла. – А сам придумать не можешь, что ли?

– Да в голову ничего не идёт. Да и ничего не происходит. Один день – точно как другой.

– А о чём он там пишет, если не секрет? – несколько смущённо спросил Чижик.

– Жалуется, – пожал я плечами, вешая на шею полотенце. Ну а потом кратко изложил содержание письма.

Чижик нахмурился.

– Ты, конечно, извиняй, но брат у тебя нытик какой-то. Чего он там говорит? Часы у него свистнули? Старик докопался? Тоже мне… проблема. Обычное дело. Щёлкать клювом меньше надо.

– Ну вот так ему и напишу, – с той самой, хитроватой улыбкой ответил я. – Чтобы не щёлкал.

Ответ Чижика оказался в высшей степени наивным и простым. Он просто не углядел в нём возможности для провокации. И это дало мне понять, что, по крайней мере пока что, Серёгу Чижкова никто в шестёрки не завербовал.

А вот недавно, пару недель назад, Особый отдел что-то совсем вразнос пошёл.

Объявили среди ночи внезапную проверку казармы. По какой причине – конечно же, солдатам никто не сообщил. Правда, узнал я её довольно быстро. Всё потому, что местный офицер особого отдела нашёл у меня в тумбочке подброшенный компромат: трофейный пакистанский складной ножик и валюту в виде мятой-перемятой купюры номиналом в один доллар. Но больше всего меня удивил самиздатовский томик солженицынского «Архипелага ГУЛАГ», криво отпечатанный на плохой бумаге.

Когда капитан особого отдела задал мне свой суровый и весьма очевидный вопрос: «Это чьё?» – я и бровью не повёл. Вместо этого спокойным, даже ледяным тоном ответил:

– Товарищ капитан, это явная провокация. Эти предметы мне неизвестны. Прошу немедленно изъять их для дактилоскопической экспертизы и опроса всех лиц, имевших доступ к казарме в последние сорок восемь часов. Также прошу зафиксировать, что нож – образца 1978 года, поставлявшийся в Пакистан, что может свидетельствовать о попытке дискредитации участника операции по его перехвату.

Капитан побледнел, но в лице не изменился. Потом пробубнил что-то невнятное и распорядился просто изъять находки. Ну а дело в конце концов замяли. Лишь провели со мной беседу, в которой я «искренне» возмущался и готов был всячески содействовать следствию в поисках того мерзавца, что подкинул мне эти предметы.

И всё же я не упустил возможности подшутить над присутствующим на беседе особистом.

– Товарищ капитан, проведена ли экспертиза вещей? Если да, найдены ли отпечатки пальцев злоумышленника?

Особист покраснел от злости, но ничего внятного ответить не смог. Тогда начальник курса майор Хмельной поспешил отпустить меня в расположение.

В общем, за последние два месяца случилось много интересного. И что-то мне подсказывает, что будет этого самого «интересного» ещё больше.

И именно в тот раз очень многие из моих сокурсников смогли разглядеть в произошедшем нашу с КГБ «игру». В том числе и Чижик, который в этом окончательно убедился и решился задать мне прямой вопрос. Не моргнув и глазом, я рассказал ему о происходящем.

– Так а чего ж ты со мной водишься, Саня? – спросил тогда удивлённый и даже будто бы обиженный Чижик. – А вдруг я тоже информатор?

– Ты-то? Самому не смешно? – спросил я с улыбкой.

И мы звонко, почти в один голос рассмеялись.

– Ну да, Лёня Снигирёв, – полушепотом ответил Чижик под монотонные звуки преподавательского голоса. – А что?

Не сказав ни слова, я обернулся. Глянул на Снигирёва, сидевшего на предпоследней парте соседнего ряда. Сержант что-то старательно писал.

– Сам знаешь, что, Чижик, – ответил я.

Чижик нахмурил белесые, едва очерченные на лице брови. Тоже обернулся. Потом взглянул на меня.

– Что? Ты и его тоже подозреваешь? Думаешь, он подсадной?

– Я не думаю, Серёжа. Я знаю.

– Да ну не, – Сергей Чижик торопливо покачал головой. – Нормальный он парень. Никакая ни шестёрка. Чего он такого сделал-то? Чего ты его в стукачи записал-то?

– Пойти в кино – его идея? – спросил я бесстрастно. – И тебя он попросил кого-нибудь ещё с собой взять? Ну, чтоб веселей было. Так?

Небольшие, ярко-голубые глаза Чижика округлились от удивления.

– А ты откуда знаешь?

Ничего не ответив, я лишь в очередной раз улыбнулся и пожал плечами.

Чижик настороженно обернулся. Снова взглянул на Снигирёва. Быстро отвернулся, когда заметил, что тот почувствовал на себе чижиков взгляд.

– Слышь, Сань… – шепнул Чижик. – Но я всё равно пойти хочу. Там, в субботу, «Пираты двадцатого века» показывать будут. А я давно посмотреть хочу.

– Можешь идти с ними, если хочешь, – добродушно сказал я. – Но я пас. Но только учти – если пойдёшь, мы с тобой уже не сможем дружить, как раньше.

– Это почему же? – удивился и даже расстроился Чижков.

Казалось, он попытался скрыть свои эмоции – успокоить стремившиеся подпрыгнуть брови. Да только вышло у него не очень хорошо. Слишком живым было его лицо. Слишком открытой душа.

– Тебя могут завербовать, если поймут, что я не иду, – пожал я плечами. – Увольнительная, её неформальная обстановка – благодатная среда для таких делишек.

Чижик погрустнел. Замолчал.

– … И ни в коем случае не поддаваться искушению навязать противнику ближний бой в невыгодных для себя условиях, – продолжал тем временем читать свою лекцию капитан Артемьев. – Город, как и горы, – это территория, где ваше главное оружие – не автомат, а терпение и расчёт. Броситесь вперёд – попадёте в засаду. Проявите выдержку – противник сам себя обнаружит. На войне, как в математике, действуют строгие законы, и главный из них – закон сохранения сил…

– Знаешь, Саш, – снова заговорил вдруг Чижик, – я, наверное, не пойду. «Пиратов» же не последний день в кино крутят, да?

– Наверняка не последний, – улыбнулся ему я.

– Ну… – После небольшой паузы заговорил Серёга, – ну а ты что планируешь делать?

– Есть у меня в городе дело одно. Вот его и планирую.

– Что за дело? – Чижик заинтересовался. – Мож, тебе помощь какая нужна? А? Я…

– Старший сержант Чижков! – Капитан Артемьев отложил мел и повернулся к нам. Слушатели подняли головы. В классе наступила тишина, прерываемая лишь скрипом табурета, на котором кто-то невольно дёрнулся. – Раз уж ваша беседа кажется вам важнее тактики огневого контакта, проиллюстрируйте её практическим примером. Подойдите к карте.

Чижик побледнел, поднялся, сделал несколько неуверенных шагов к учебной доске, где висела карта горно-пустынной местности.

– Вы – командир разведдозора, – продолжил Артемьев, взяв указку. Его голос стал холодным и отчётливым, как приказ, отданный на плацу. – В точке «Четыре» вы обнаружили следы противника: отпечатки ног, гильзы, следы бронетехники. Ваши дальнейшие действия? По уставу. Подробно.

Чижик замер, его глаза судорожно бегали по условным обозначениям. Он бормотал что-то про доклад и наблюдение, но связной картины не выходило.

– Не хватает конкретики, – отрезал Артемьев, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. – Садитесь. Двойка. Старший сержант Селихов. Продолжите. Только, – он сделал едва заметную паузу, – давайте обойдёмся без лирических отступлений про «афганский опыт». Чистый алгоритм.

Я встал. В классе все замерли, будто выдох застрял в двадцати глотках разом.

– Товарищ капитан. Алгоритм согласно БУС, часть третья, – начал я ровным голосом, стоя по стойке смирно. – Первое: немедленная организация круговой обороны на удалении не менее пятидесяти метров от обнаруженных следов. Второе: высылка дозора не более трёх человек для уточнения направления движения, с обязательным условием – их маршрут не должен пересекать видимый след.

Я сделал маленькую паузу, видя, как Артемьев готовится вмешаться, но продолжил, чуть усилив голос и не дав ему перебить меня:

– Третье: установление наблюдения не за самими следами, а за подходами к ним. Наши следы тоже могли заметить. Четвёртое: доклад по радио с кодовым словом «Повтор» – это означает, что информация требует перепроверки, и запрос на инструкции о дальнейшем сближении или отходе.

Артемьев открыл рот, но я и в этот раз не дал ему вставить слово:

– Устав, пункт 3.12, гласит: «При обнаружении признаков противника командир обязан действовать исходя из принципа сохранения разведгруппы как основного источника информации». Следы – уже информация. Рисковать группой для сбора избыточных данных – нарушение этого принципа. Моя задача – не подтвердить то, что я уже вижу, а обеспечить живыми людьми доставку этих сведений командованию. Всё остальное – неоправданный риск.

В классе стояла абсолютная тишина. Чижик замер, разинув рот. Остальные слушатели не дышали. Я не добавил ни слова про Афганистан, но каждое моё положение било точно в цель, подкреплённое сухими цифрами устава и железной логикой.

Артемьев медленно опустил указку. Его лицо стало похожим на алебастровую маску, только мускул на щеке дёрнулся раз, потом другой.

– Вы… исключительно вольно трактуете устав и наставления по боевой службе разведки, старший сержант, – произнёс он, и в его голосе впервые зазвучала не злость, а что-то вроде вымученного уважения, смешанного с досадой. – Но… в рамках заданных условий… ответ верен. Садитесь.

Он развернулся к доске, сделав вид, что поправляет карту. Его спина была ровной, даже казалась неестественно прямой.

Звонок прозвенел как приговор.

– Занятие окончено, – бросил Артемьев в тишину и вышел, не глядя ни на кого.

Аудитория тотчас же зашумела: заскрипели стулья, зашуршали страницы.

Чижик выдохнул, словно его только что отпустили из тисков.

– Чёрт… Сашка, да ты его… уставом же…

– Устав – он как автомат, – тихо сказал я, собирая вещи. – Можно из него стрелять, а можно – использовать как монтировку. Главное – знать, для чего.

Чижик хохотнул, закладываяя тетрадь в учебник. Впрочем, смешок этот так быстро испарился с живого лица старшего сержанта, что не оставил ни малейшего намёка на главенствующее в душе Серёжи несколько секунд назад весёлое настроение. Он посерьёзнел.

– Так… Так а… Что у тебя за дело, Саша? Куда ты пойдёшь?

– Личное, Сергей, – вздохнув, сказал я беззлобно, – личное дело.

«ПРАВДА ВЫХОДИТ НА СВЕТ: РАЗОБЛАЧЕНА ПОДРЫВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ СПЕЦСЛУЖБ НА ЗЕМЛЕ АФГАНИСТАНА (От собственных корреспондентов ТАСС)» – гласил заголовок газеты «Известия».

'В последнее время советской и прогрессивной мировой общественности стали известны шокирующие факты деятельности спецслужб США и Пакистана на территории дружественной ДРА. В результате совместных операций органов безопасности ДРА и советских военных специалистов была пресечена крупнейшая за последние годы операция по незаконному транзиту современных видов оружия бандам незаконных вооружённых формирований.

В горных районах провинции Тахар были обнаружены и ликвидированы скрытые склады-арсеналы, где хранилось оружие американского, британского и китайского производства. Это красноречивое свидетельство скоординированной роли Вашингтона и Исламабада в эскалации насилия, направленного на срыв политики национального примирения, проводимой руководством ДРА.

Официальный представитель МИД СССР в беседе с корреспондентом подчеркнул: 'Эти действия являются грубейшим нарушением международных норм, договорённостей и подрывают процесс политического урегулирования. В Москве и Кабуле ждут от администрации Р. Рейгана и генерала Зия-уль-Хака не голословных опровержений, а конкретных шагов по прекращению подрывной деятельности и выдаче виновных.

Мировая общественность всё громче требует независимого расследования. В ООН, по данным из дипломатических источников, ожидается внесение соответствующего проекта резолюции, осуждающей вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Разрастающийся международный скандал ставит крест на попытках представить конфликт в Афганистане как «внутренний», обнажая истинных вдохновителей трагедии''.

«Вот и первая весточка от „Пересмешника“, – подумал я. – Развязывается мировой скандал. М-да, не этого хотели наши пакистанские „друзья“. Совсем не этого».

Холод в автобусе был иной, не афганский. Тот, ночной, в горах, впивался точечно, обжигал открытые участки кожи, заставлял коченеть пальцы на металле оружия.

Этот, алма-атинский, был другим – влажным, тягучим, он просачивался сквозь ткань шинели, пробирался под воротник, обволакивал ноги в сапогах, несмотря на хриплое, беспомощное клокотание печки где-то внизу.

Я прижался плечом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном плывут серые, утрамбованные сугробы.

Запахи тоже были тыловые. Не резкие, не кроваво-металлические, а спёртые: махорка, хлеб из чьей-то сумки, тройной одеколон, зябкий запах занесённой в салон слякоти и талой воды.

Напротив сидел мужчина, явно заводской рабочий. Он приник лицом к стеклу и приоткрыл рот. Спал. Или делал вид, что спит.

Через ряд шептались две девчонки. Я заметил, как они кидают на меня смешливые, заинтересованные взгляды.

«Нет, извините, девчонки, – подумал я с улыбкой, – занят уже. У меня Наташа есть».

У входа сидела бабушка с авоськами. Везла домой картошку и душистый, видимо, всё ещё горячий хлеб. Это его приятный запах дотянулся до меня сквозь махорку и чей-то ядрёный одеколон.

Заметил я и девушку, что сидела через проход, двумя рядами ближе к водителю. Я увидел её не сразу, а когда увидел – взгляд зацепился. Не потому что красивая. Потому что… цвет волос точно как Наташин. Да и укладка похожая.

Она сидела у окна, погружённая в книгу, отгороженная от остальных тонким корешком и собственными мыслями.

Потом я увидел часть её профиля: бледную кожу щеки, тёмные ресницы, кончик носа, вздёрнутый и розовый от холода. Увидел и понял, что ничего в ней не напоминало мою бывшую и одновременно будущую жену. Ничего, кроме цвета волос.

Автобус, сдавленно крякнув, остановился. Двери распахнулись с шипящим выдохом, и внутрь ворвалась струя ледяного воздуха, а с ней – гром. Вернее, трое парней, и этот шум, с которым они вошли, казался их неотъемлемой частью.

Я обернулся, глянул на них напрямую. А они, казалось, даже и не почувствовали моего взгляда. Просто не заметили его. Парни были одеты в дублёнки, кепки-«аэродромы». Носили варежки. Их лица стали красными, но явно не от мороза. Выпивали, видать.

От них потянуло волной запахов: дешёвый одеколон «Шипр», перегар. А ещё – агрессия.

Общались они громко. Двое говорили на русском, но с характерным казахским говором – скоро, несколько гортанно. Третий их приятель был русским.

Они шагали по салону. Взгляды троицы, наглые и оценивающие, скользили по пассажирам. Я почувствовал, как их взгляды на мгновение задержались на моей шинели, на погонах. Крупный фыркнул, что-то буркнул своему товарищу, и они прошли мимо. Их интерес сместился. Всё потому, что они нашли свою цель.

Внезапно крупный тыкнул локтем в бок приятелю, его голос, сиплый и нарочито грубый, разрезал загустевшую в салоне, неловкую тишину:

– Опа! Глянь-ка, Азат, интеллигенция наша подтянулась. Читает, значит.

Его приятели хрипло захихикали. Девушка у окна не пошевелилась, но я заметил, как побелели её пальцы, сжимая переплёт книги. Она сделала вид, что не слышит, но её спина стала неестественно прямой и напряжённой.

Сонный рабочий напротив пробурчал, не открывая глаз:

– Эй, парни, аккуратнее там…

– Ты чё, отец? Место своё не нашёл? – моментально огрызнулся русский, невысокого роста, но крепкий паренёк.

В его голосе прозвучала та самая, знакомая до тошноты уверенность в безнаказанности. Рабочий махнул рукой, снова прильнул к стеклу. Не решился заступиться.

Троица, покачиваясь, подошла к полупустому ряду, где сидела девушка с книгой. Двое уселись напротив неё, через проход. Уставились на девчонку. Третий, крупный, без лишних слов плюхнулся рядом с ней на сиденье. Её плечо резко дёрнулось, прижимаясь к холодному стеклу.

– Че читаешь, умная? – парень наклонился к ней. Его голос стал притворно-заигрывающим. – Давай, просвети нас, необразованных.

Я заметил, как водитель в зеркале заднего вида на секунду встретился со мной взглядом – обеспокоенным, даже напуганным. А ещё – уставшим. И всё же не решился и он. Лишь снова уставился на дорогу.

«Ну вот, – подумал я, вставая, – опять влипну в историю».