Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

* * *

Утром. Где-то на склоне

– Ищите! Ищите еще предметы, которые он мог оставить! – командовал Наливкин.

К десяти часам утра группа забралась достаточно высоко в горы. Они не петляли от ориентира к ориентиру так, как указала Орлову девочка. Путь оказался почти очевидным. Все потому, что каждые несколько сот метров подъема они находили…

– Товарищ майор! – крикнул сержант Геворкадзе, когда один из пограничников поднес ему какой-то предмет. – Еще кое-что нашли!

Приблизившись, Наливкин увидел в руках сержанта пустой, коричневый бакелитовый магазин от автомата Калашникова.

– Думаете, очередная метка? – спросил Ефим Маслов задумчиво.

– Уверен, – кивнул Наливкин. – Чисто селиховский почерк.

– Это как? – удивился лейтенант.

– А ты, разве, не слыхал ту историю, когда Селихов еще на заставе дал взять себя в плен, а потом поисковую группу на душманов собственными портянками навел, а?

С момента, как они нашли тело душмана в норе под скалой, прошло два часа. Вместе с этим группа обнаружила в пещерке следы пребывания пограничников: пустые гильзы, пустые пластинки от таблеток, забытую коптилку из гильзы от патрона КПВТ.

Орлова больше интересовало тело, однако Наливкин смотрел именно на вещи.

Душман, к слову, опознать которого никак не удалось, ведь у него не было при себе ничего, что могло бы указывать на личность, оказался убит очень ловко. Вначале Орлов решил, что его удушили. Однако, судя по характерной гематоме на горле, а также деформированной форме кадыка, Наливкин предположил, что его завалили одним точным ударом в шею. Сломали трахею.

– Узнаю школу майора ВДВ Зимородова, – мрачно сказал тогда Наливкин. – С этим духом точно Селихов поработал.

Поднявшись немного выше, у первого второго ориентира, указанного афганской девчонкой – небольшого, вывороченного с корнем деревца, – они нашли солдатский ремень. Дальше – нож разведчика, вонзенный в старый трухлявый пень. Селихов вел их. В этом не было сомнений. Он указывал им дорогу к американцу. Указывал ровно так же, как тогда, близ участка Шамабада, указывал дорогу поисковой группе.

И они шли. Шли, даже несмотря на то, что Орлов поначалу скептически отнесся к рассказу Наливкина о «дорожке из хлебных крошек».

– Прям как в той сказке, капитан, – говорил тогда Наливкин, – ты че, не понимаешь?

Таким макаром они добрались до вершины горы. Нашли еще пустой подсумок, отпоротый капюшон от плащ-палатки и нетронутую банку солдатской тушенки, оставленную на камнях, прямо на самом видном месте.

Таким же макаром они преодолели перевал и стали спускаться. А потом достигли его – стоянки душманов. И Наливкин не ожидал, что они там найдут.

Он готовился скрытно подойти к стоянке, к пещере у неширокой тропы, бегущей по очень отлогому, достаточно ровному склону. Ровному настолько, что сюда можно было при желании заехать верхом. Готовился отыскать отряд духов, тщательно охраняющий подход к своему убежищу. Готовился проводить аккуратную, скрытную разведоперацию. В конце концов, готовился найти поблизости самого Селихова, затаившегося в секрете и ждущего подмогу. А нашел…

– Бойня, – холодно проговорил Ефим Маслов, осматривая в бинокль усыпанный многочисленными телами склон у пещеры. – Здесь был бой. Дрались, видать, практически в рукопашную.

– Неужто ваш Селихов сам один больше пятнадцати человек уложил? – с явной издевкой проговорил Орлов, сначала поравнявшись с Наливкиным, а потом проследовав немного ниже, чтобы спуститься к пещере. – Или что?

Орлов был мрачен с момента выхода группы с точки расположения разведвзвода. Когда под «Вороньей скалой» нашли тело, стал очень мрачен. Сейчас же, после обнаружения этого побоища, он казался темным, словно грозовая туча. Но даже так все еще позволял себе отпускать злые шуточки.

Наливкин не ответил, угрюмо осматривая поле боя.

– Чего времени терять? – не дождавшись ответа, сказал Орлов. – Спускаемся. Но всем смотреть в оба. Вдруг где недобитки остались.

– А что это ты тут раскомандовался, Орлов? – спросил Наливкин, и в голосе майора не было его обычного смешливого тона.

– А у вас есть идея получше, товарищ майор? – обернувшись, мрачно проговорил особист. – Ищем подозрительные тела. В первую очередь – предполагаемого американского советника. Ну а если повезет – и Селихова с Канджиевым.

Глава 5

Спустя два часа после восхода солнца…

– Как ты, Алим? Сдюжишь? – спросил я, когда мы преодолели вершину и принялись спускаться по склону с обратной стороны.

Подъем дался Канджиеву тяжело. На рассвете, после пробуждения, он, казалось, был совсем плох, и я уже решил, что придется оставить Алима в пещере. Что дальше идти он не сможет. Однако Канджиев запротестовал. И пошел дальше. К счастью, через тридцать минут подъема, он более-менее расходился. Однако ненадолго.

– С-сдюжу… – пробурчал Канджиев, ища куда поставить ногу.

Сам он идти уже не мог, а потому использовал найденную где-то на склоне палку для опоры.

– Давай привал, – осматривая обратный склон горы, сказал я. – Передохнем немного, а потом снова в путь. Идти уже недолго.

Алим тяжело уселся на камень. Отбросил висящий на ремне автомат на бедро, потому что тот мешал ему устроиться поудобнее. Потом утер рукавом бушлата блестящий от испарины лоб. Поправил панаму.

– Ты думаешь, они придут за нами? Наши придут? – спросил Алим, наблюдая, как я достаю из вещмешка и ставлю на камни последнюю банку тушенки.

– Так или иначе, мы их вынудим прийти, – сказал я, отпив из фляжки немного воды.

Алим замолчал. Молчал долго. Ветер трепал его влажные, отросшие волосы, упавшие на лоб.

– Это все из-за меня, да? – наконец сказал он.

– М-м-м?

– Если б не моя рана тебе бы не пришлось оставлять им подсказки, – монотонно, несколько растягивая слова от усталости и болезни, продолжил Канджиев. – Мы бы могли подобраться к Американцу сами. Так? Ты ведь хотел, чтобы мы подобрались сами…

– Не говори глупостей, Алим, – глядя не на Канджиева, а на развернувшиеся перед глазами горы, ущелья и скалы, проговорил я.

Несмотря на серую, пасмурную погоду, несмотря на ветер и неприятный дождь, пейзаж оставался неописуемо красивым. По правую руку развернулась огромная, монументальная гора, покрывавшая своей тенью большую часть Темняка. Все, что развернулось впереди, под ее склонами, все эти непроходимые скалы и ущелья, на ее фоне казались какими-то игрушечными. Какими-то ненастоящими.

Снежные шапки, покрывавшие некоторые более высокие вершины, были словно бы раскрашены неловкой рукой ребенка. Туманы, что царили в низинах, – пролитое маленьким художником молоко.

И только лишь она, лишь «Гора поедающая солнце», как называли ее местные, казалась настоящей.

– Ты мне доверился, Саша, – настаивал Алим, – а я опять тебя подвел. Я…

– Я бы мог позвать с собой кого угодно другого, Алим, – прервал его я, щурясь от ветра и дождя. – Даже Сережа Матовой порывался идти, помнишь? Но я взял с собой тебя. И знаешь почему?

Алим молчал. Лишь поднял на меня взгляд своих болезненных, красноватых глаз. Однако мне не нужен был встречный вопрос, чтобы ответить ему.

– В нашем взводе много хороших бойцов, Алим. Но только тебе я мог довериться. Знал, что могу на тебя положиться в таком моем отчаянном предприятии.

– На меня? – Алим задал этот вопрос, казалось бы, удивленно. Однако на его лице проявилась робкая улыбка. – Да посмотри на меня. Какой я сейчас солдат? Развалина да и только.

Он показал мне правую, в ослабших бинтах руку, замотанную так, чтобы можно было вести огонь из автомата.

– Вон, все ногти уже растерял – хохотнул Алим.

– Я тебя когда-нибудь подводил, Алим? – спросил я вполне серьезно.

Алим тоже посерьезнел.

– Нет.

– Вот и ты меня – нет. Знаю, что и в этот раз не подведешь.

Я обернулся, подставив ветру лицо. А потом сказал:

– Ну пойдем. Привал окончен.

Несмотря на то, что Абубакар решил скоропостижно скончаться, он рассказал нам многое о том, где находится и как выглядит логово Мирзака. Указал примерный путь. Знал, что идти нужно было на север, а восходящее солнце постоянно держать по правую руку. Так мы и сделали. А потому в скором времени добрались до пещеры.

Укрытие духов сложно было бы рассмотреть на фоне серого горного пейзажа. Пещеру хорошо скрывали сланцевые, наслоившиеся друг на друга скалы. Стоянку выдало одно обстоятельство – мы заметили, как к ней, вверх по очень плоскому склону поднимаются конники.

Не меньше двадцати бойцов-душманов верхом подъезжали к пещере.

– Набрехал Абубакар, – сказал Алим, когда мы с ним спрятались за камнями и принялись наблюдать. – Говорил, их осталось едва пятнадцать человек. А тут вон сколько. Да все еще и верхом.

Я молчал. Смотрел, как конных встречают пешие, выбравшиеся из пещеры разбойники. Одни разительно отличались от других. Если верховые носили, по большей части, одежду защитного цвета, выглядели свежими и хорошо вооруженными, то те, что вышли к ним из укрытия, походили больше на оборванцев, чем на солдат. Они были одеты разномастно: кто в чапан, кто в халат. Иные, словно какие-то нищие, и вовсе выходили в одних только рубахах.

– Сдается мне, – проговорил я, – это разные банды.

– Махваш говорила, что ее замуж выдать хотят, – зажмурившись и смахнув пот с бровей, проговорил Алим. – Думаешь, за ихнего главаря?

– Не исключено, – кивнул я, – давай-ка подберемся к ним поближе. Только тихо.

* * *

Выходя из пещеры, Мирзак проклял все на свете: и собственную дочь Махваш, и шурави, которые ее похитили, и, конечно, Халим-Бабу, явившегося на утро четвертого дня, как они и договаривались.

Последнее обстоятельство особенно портило Мирзаку настроение. Ведь срок в три дня назначил Халим-Бабе он сам. И не сдержал своего обещания. Теперь Мирзаку предстоял серьезный и очень тяжелый разговор с Халим-Бабой.

Но даже не это было главной причиной ужаснейшего настроения Мирзака. Ужаснейшего и в высшей степени подавленного. Главным было то, что сорвалась перспективная женитьба, от которой выигрывали все – и Мирзак и Халим-Баба.

Для Мирзака это была не сделка. Это был спасательный круг, брошенный ему в бурное море войны, где его утлая лодка давно давала течь.

Выгода женитьбы виделась Мирзаку не в абстрактных подсчётах, а в простом и ясном спасении. Халим-Баба давал стены. Не метафору, а самые настоящие толстые стены своей укреплённой усадьбы. Туда, в безопасное сердце долины, можно было отогнать отары, спрятать семьи оставшихся бойцов, хранить зерно, не опасаясь, что его разбомбят или сожгут ночным набегом беспокойные соседи. Это была незыблемость, о которой Мирзак, вечно кочующий по скальным нишам, уже забыл.

Халим-Баба давал плеть. Но не для наказания, а для управления. Его связи с пакистанцами, контроль караванной дороги – это не туманные разговоры, а конкретные вещи: медикаменты в заводских упаковках, аккумуляторы для раций, зелёные ящики с патронами, где каждый блестит от смазки.

Со всем этим голодные, но злые бойцы Мирзака превратились бы не просто в отряд, а в реальную силу. Силу, которую уважают, с которой считаются, которой платят за проход по её земле, а не гоняются за ней по всему ущелью.

Но главное – Халим-Баба давал имя. Нет, не свое имя. Оно Мирзаку было не нужно. Он возвращал Мирзаку его собственное. Старое, потрёпанное имя его рода, которое теперь снова значило бы что-то. Через этот брак Мирзак из «того самого оборванного командира с южного склона» снова становился Ханом. Зятем влиятельного человека, чей голос весом в совете старейшин.

Для Мирзака женитьба была не простой продажей дочери. Это был выкуп – выкуп его будущего, его наследия, чести его деда, которую он, Мирзак, растерял в бесконечных мелких стычках и борьбе за пропитание.

Мирзак понимал, что и Халим-Баба остался бы в выигрыше. Его наследник получил бы знатное происхождение по линии семьи Мирзака. А вместе с тем – законные права на земли, уже давно занятые крестьянами. Земли, которые Мирзак не мог забрать себе по причине того, что у него просто-напросто не доставало на это сил. У Халим-Бабы достало бы. И никто в округе не мог бы объявить его захватчиком и вором чужого имущества.

Мирзак отдавал цветок из своего оскудевшего сада. А взамен получал обратно весь сад. С землёй, водой и высокими стенами, которые не дадут ему больше засохнуть. В этом была страшная, отчаянная, но железная логика Мирзака. И теперь, когда цветок увял, украденный невесть кем, он с ужасом понимал, что сад, который он уже почти ощущал в своей руке, превращается в пыль. И эта пыль горчит на губах, как пепел.

Выйдя на свет, Мирзак, впрочем, быстро взял себя в руки. Даже притворно улыбнулся Халим-Бабе, чьи верховые окружили подходы к пещере со всех сторон.

– Халим-Баба! Здравствуй, старый друг, – проскрипел Мирзак, раскинув сухощавые руки. – Ты как всегда верен себе. Видит Аллах, о тебе говорят верно – Халим-Баба никогда не опаздывает.

Халим-Баба, статный мужчина лет пятидесяти, с темным, обветренным, но правильных черт лицом и аккуратной клиновидной бородой, глянул на Мирзака несколько надменно, с высоты не конского роста, а собственного авторитета.

Халим-Баба был одет в простую, но качественную одежду: коричневую пуштунскую рубаху, на которую надел темно-коричневый жилет. Жилет проглядывал сквозь распахнутый на груди крепкий, сшитый на заказ халат, перевязанный цветастым кушаком. За кушаком, Баба, к слову, держал старинный афганский кинжал пеш-кабз с рукоятью из рога.

«Не по происхождению тебе такой кинжал, – раздраженный взглядом Халим-Бабы, подумал Мирзак, – совсем не по происхождению. Не подходит он такому простолюдину, как ты».

Естественно, своего недовольства Мирзак Халим-Бабе не выдал.

– Моя многоуважаемая невеста, – начал Халим-Баба низким, но зычным и очень сильным голосом, – моя Махваш, за которую, к слову, я уже уплатил богатый калым, нашлась?

Мирзак не смог выдержать взгляд Халим-Бабы. Сделал вид, что оценивает собственных солдат. На фоне холеных, сильных и вооруженных новыми советскими и китайскими автоматами конников Халим-Бабы, они выглядели прескверно. И этот факт еще сильнее подпортил Мирзаку его и без того гадское настроение.

Мирзак попытался выпрямиться настолько, насколько позволяли его сутуловатые плечи.

– У меня плохие новости, Халим-Баба. Махваш не пропала. Ее выкрали шурави.

Халим-Баба нахмурился.

– Но… но я знаю, где они стоят, – поспешил оправдаться Мирзак. – Если мы объединим силы, если нападем быстро, то сможем отбить ее. И тогда…

Халим-Баба жестом хозяина поднял руку. Сам не зная почему, Мирзак подчинился и замолчал. А потом устыдился собственного молчания.

– Нападать на советских солдат? Сейчас? – мрачно спросил Халим-Баба. – Да ты никак лишился рассудка, Мирзак-хан.

– Я…

– У нас был уговор, – бесцеремонно перебил его Халим-Баба. – Ты находишь девчонку за три дня. Если нет – свадьба отменяется.

Халим-Баба свел свои густые, поседевшие брови к выдающемуся носу.

– Ты свою часть уговора не выполнил.

– Дай еще день и я найду. Мои люди…

– Твои люди, – покачал головой Халим-Баба, – настолько устали и оголодали, что не найдут и вши на своем горбу.

Мирзак хотел было возразить, даже возмутиться неуважению, но вид холеных всадников Халим-Бабы быстро отрезвил его.

– Ты зря отказываешься, Халим-Баба. А как же земли? Как же пастбища и поля, что мы могли бы получить?

– Поля и пастбища, – Халим-Баба приподнял бороду, – я получу и так. Правда потратить, в таком случае, придется не деньги, а чужую кровь. И у меня, в отличие от тебя, Мирзак, есть для того и люди и оружие. Если не вышло простым путем, то выйдет другим, тем, что посложнее.

Мирзак нахмурился и даже хотел было ответить. Ответить смело и достойно, однако понял, что отвечать-то ему и нечем.

– Свадьбы не будет, – повторил Халим-Баба. – А это значит, мой не состоявшийся тесть, калым нужно вернуть.

Эти слова вызвали неприятные, колкие мурашки по всей сутулой спине Мирзака. Он украдкой посмотрел на своих моджахедов. И в очередной раз убедился, что если закрутиться, то они ничего, ну совершенно ничего не смогут противопоставить воинам Халим-Бабы. Не смогут, даже если решатся драться. А в последнем Мирзак сильно сомневался.

– Я не смогу вернуть тебе твои деньги, – собравшись с силами, проскрипел Мирзак.

Халим-Баба потемнел лицом.

– Но у меня есть, – поторопился продолжить Мирзак, – есть одно предложение, уважаемый Халим-Баба. У меня есть кое-что такое, что, возможно, ты найдешь гораздо более ценным, чем твои деньги, оружие и лошади, что ты передал мне в качестве калыма.

Халим-Баба недоверчиво посмотрел на Мирзака.

– Да? И чем же таким, кроме, разумеется, потерянной дочери, ты обладаешь, уважаемый Мирзак-хан?

– Правильнее будет сказать «Кем», – видя, что Баба заинтересовался, облегченно проскрежетал Мирзак.

* * *

– Зараза… – прошипел Алим, наблюдая за картиной, разворачивавшейся у пещеры.

Вместе с Канджиевым мы подобрались к душманам поближе. Заняли позиции за большим, размером с автомобиль камнем, что стоял на склоне. Нас с духами разделяли едва ли тридцать метров.

Пусть мы не могли расслышать, о чем шел разговор, но понять, что тут делается, было несложно.

– Они хотят выдать им… – Алим снова прильнул к окуляру моего бинокля.

Он не договорил. Ведь договаривать не было нужды.

Наблюдая за духами сквозь оптический прицел своего АК, я видел, как люди Мирзака вывели к незнакомцам… Уильяма Стоуна.

Побитого, грязного, связанного, они вытащили его из пещеры и бросили к ногам Мирзака.

Душман что-то сказал всаднику. Тот, раздумав немного, спешился. Приблизившись к Стоуну, схватил американца за лицо. Всмотрелся в него так, как всматривается коневод в зубы покупаемому жеребцу. Потом о чем-то заговорил с Мирзаком. Они говорили достаточно долго.

– Видать, американец сейчас уйдет, – напряженно то ли от болезни, то ли ввиду сложившейся ситуации, проговорил Алим. – Сейчас они его просто заберут…

Наконец, по команде главаря всадников, еще двое его людей спешились и пошли к Мирзаку и американцу.

Медлить было нельзя.

– Будь здесь, Алим. Прикрывай, – бросил я, беря автомат и поднимаясь на ноги.

– Что⁈ А ты? Куда, ты, Саша⁈

– Я вниз. Спускаюсь к ним.

– Что⁈ Но их там больше трех десятков! Саня, стой! Не ходи, Саня! Куда ты⁈

Глава 6

У меня не было времени что-либо отвечать Алиму. Я быстро, но максимально скрытно спускался к пещере. Кое-где прятался за валунами, бросая взгляд к душманам и оценивая ситуацию. Кое-где быстро скатывался по осыпям, чтобы ускорить продвижение. Параллельно – искал подходящую позицию. Позицию для выстрела.

Спешившиеся всадники тем временем уже подступили к Американцу. Один из них схватил Стоуна за пыльную одежду и рывком заставил встать. Я видел, как Мирзак говорит о чём-то с предводителем конных – статным душманом в небольшой пурпурного цвета чалме. Как этот главарь конников обращается к Стоуну и о чём-то говорит и с ним.

Время утекало быстро. Не пройдёт и нескольких минут, как Стоуна перекинут через седло и группа конных ускачет, увлекая за собой и Американца.

Я не мог допустить, чтобы цель, что находилась так близко, снова отдалилась от меня. Чтобы путь, что мы с Алимом проделали, решения, которые нам пришлось принять, оказались напрасными. А главное – мои вопросы к Стоуну остались без ответа на неопределённый срок.

Среди серого каменистого ландшафта я почти машинально выбрал одно-единственное место – старое вырванное с корнем дерево, лежавшее по ходу спуска склона. Теперь от этого дерева остался один иссушенный ветрами ствол, но раньше, по всей видимости, этот гигант, чьи семена попали сюда неведомым образом, господствовал на этом склоне. И даже он поддался подтачивающим почву дождям или злому горному ветру.

Но главным было то, что позиция в яме от вывороченного корня казалась идеальной – достаточно близко для уверенного выстрела, а пуля зайдёт как раз с той стороны, с которой надо.

На подходах к котловану я упал на живот, скрываясь за камнем. Подтягивая автомат за ремень, остаток пути – метр или полтора – проделал на животе. Когда сполз в яму, быстро изготовился к стрельбе. Поймал в прицел Стоуна.

Душманы уже вели его к лошади. Когда я перевёл прицел сначала на Мирзака, а потом и на второго главаря, то понял – лидеры обоих группировок всё ещё о чём-то говорили. Я успел, время ещё оставалось.

Я прицелился. Затаил дыхание, слушая собственное сердце. Указательный палец мягко лёг на истёртый спусковой крючок автомата.

Стук-стук. Стук-стук – билось моё спокойное сердце. Казалось, ничего, кроме этого звука, я больше и не слышал. Только он колотился в висках, занимал всё моё внимание. Он, а ещё прицельная сетка ПСО, установленного на моём автомате.

Я выбрал подходящую цель быстро, почти машинально. Мозг в несколько мгновений выстроил вероятную цепочку событий. Оценил, что в её рамках я могу действовать относительно успешно.

На несколько мгновений перед выстрелом я словно бы снова стал тем самым автоматом. Приспособлением, предназначенным исключительно для войны и выполнения боевой задачи. Ощутил почти забытое, но напомнившее о себе состояние. Ровно такое же, в котором я был, когда шёл за Стоуном и наткнулся на Махваш.

Стук-стук. Стук-стук. Стук. Выстрел.

Я нажал на спуск между ударами сердца.

Звук выстрела, внезапный, гулкий, отразился в горах резким эхом.

Конь под одним из душманов взвизгнул, когда пуля угодила ему в грудь. Животное встало на дыбы, сбросило седока. Принялось биться боками с другими лошадьми, напугало их, заставило взбеситься.

Я же затих ровно в той позе, в которой и стрелял. Но теперь не целился, а наблюдал. Наблюдал то через прицел, то своими глазами. Ждал, когда выпадет случай сделать свой следующий ход.

А между тем завертелось так, как я и предполагал.

Раненый конь, вырвавшись из строя, унёс запутавшегося в стременах душмана куда-то вниз по склону. Соседняя гнедая кобыла, присев на задние лапы, заставила всадника натянуть удила. Взмахнула копытами, разом повалив обоих душманов, что вели Стоуна. Все трое, включая американца, рухнули на землю.

Остальные кони топтались на месте, зажимая друг друга боками. Норовя растоптать людей, оказавшихся на земле.

Главарь всадников не растерялся. Он не сказал ни слова, а просто выхватил пистолет и попытался выстрелить в того, кто оказался ближе всех – в Мирзака. Сутулый главарь душманов кинулся на командира всадников. Они принялись бороться за оружие.

Конники, кто более или менее держался в седлах, открыли разрозненный, неуверенный огонь, одновременно стараясь успокоить лошадей и в то же время метя хоть в кого-нибудь из тех, кого считали врагами – в людей Мирзака.

Душманы Мирзака сыграли по-разному: кто-то принялся отстреливаться, кто-то упал замертво, кто-то попытался сбежать. Но последних, как правило, достаточно быстро нагоняли шальные, но чаще выпущенные прицельно пули.

Окинув общую картину взглядом, я быстро сфокусировался на американце. Рассмотреть его в суматохе и пыли, которую подняли конские копыта, было непросто. Но я смог.

А Стоун, между прочим, занимался тем, что пытался выжить.

Вместе с одним из душманов, что вели его к конской спине, он уворачивался от ударов копыт, катаясь и ползая по земле. Второго душмана лошади уже успели растоптать.

Сладкая парочка, впрочем, быстро выползла из опасной зоны, где их могли достать смертоносные копыта, и немедленно принялась драться друг с другом. Американец и душман сцепились. Боролись изо всех сил. Душман пытался дотянуться до ножа, а Стоун силился не дать ему этого сделать.

Именно тогда я решил, что пора мне наконец вмешаться и во второй раз.

* * *

Они валялись в пыли. А ещё боролись.

Стоун сцепил связанные в запястьях руки на предплечье душмана. Тот, стараясь достать висящий на поясе нож, одновременно лупцевал Уильяма свободной рукой туда, куда попадал: по плечам, по голове, по шее.

Стоун даже прижался к груди душмана, чтобы тому было сложнее осыпать его градом ударов. Он стиснул зубы, выдерживая очередной, пришедшийся по уху тычок. Когда душман опомнился и вцепился в путы второй рукой, Стоун наконец смог извернуться и ткнуть его коленом в пах. Душман скуксился, замычал от боли, сворачиваясь в позу эмбриона.

Уильям не терял времени. Он выхватил нож из ножен на поясе душмана и принялся бить его куда придётся. Стоун не считал ударов. Опомнился только тогда, когда моджахед совсем обмяк.

И в следующую секунду влился в хаос, что творился вокруг. Хаос, которого Стоун поначалу и не замечал вовсе.

Он с трудом отполз от копыт лошади, ударивших меньше чем в метре от его ног. Спрятался за телом какого-то другого душмана, грязного и сильно воняющего. Переждал там раздавшуюся подозрительно близко очередь.

Схватка, быстрая, суровая, беспорядочная, продолжалась.

Стоун не знал, кто выстрелил первым и заварил всю эту кашу. Да, признаться, ему было всё равно, кто стал виновником этой «вечеринки». Единственное, что волновало Уильяма – как не пополнить компанию мертвецов и унести отсюда свою задницу.

Первая минута боя минула быстро, и группа конных, пришедших с Халим-Бабой, умудрилась организоваться: они успокоили лошадей, спешились, прикрываясь животными как щитом. Принялись вести огонь по людям Мирзака из-за седел. Последние же, казалось, не могут противопоставить всадникам ничего. Они только и делали, что умирали и беспорядочно убегали кто куда.

– Халим-Баба! Защищать Халим-Бабу! – крикнул вдруг один из моджахедов на дари.

Уильям уже успел отползти за первый попавшийся валун, что был побольше. Притаившись за ним, он быстро смекнул, что в пылу схватки о нём напрочь забыли. И невольно бросил взгляд на главарей банд, валявшихся в пыли.

Мирзак и Халим-Баба боролись меж камней. Причём Мирзак оказался сверху, стараясь вырвать из рук Бабы его советский ТТ. Когда к ним подскакали двое спешившихся конников и один из них огрел Мирзака по голове прикладом автомата, Стоун решил, что пора бы уносить отсюда свою задницу.

Он уже не видел, как моджахеды пинали и били прикладами несчастного Мирзака. Лишь слышал, как тот истошно и жалостливо скрипит и скрежещет. Ну точно жаба в брачный период.

Справедливо рассудив, что если он побежит в полный рост, его легко заметят, Стоун крался. Он полз по камням, окончательно стерев в кровь колени и локти. Скрывался в суховатых зарослях шиповника. Медленно, но неумолимо отдалялся от эпицентра схватки. И молился. Молился Богу, в которого не очень-то верил, чтобы тот спас ему жизнь. Призывал всех святых и ангелов, кого помнил по именам ещё с воскресной школы, чтобы те помогли ему спастись.

Внезапно среди какофонии голосов, лошадиного ржания и поутихших одиночных выстрелов он отчётливо услышал фразу на дари:

– Они в пещере! Они спрятались в пещере!

А затем ещё одну:

– Кидайте гранаты! Отомстим! Аллах велик!

Стоун не стал оборачиваться. Только вздрогнул, когда услышал первый гулкий хлопок гранаты. После второго и третьего бывший специальный агент уже не вздрагивал. Он полз. Полз за кустами и камнями. Падал в вымоины и неглубокие расщелины. Рвал одежду и кожу об острые камни. Но чуткий инстинкт самосохранения говорил отчётливо: «Бежать ещё рано. Ты ещё слишком близко. Тебя заметят».

Ещё метров через семь, когда он почти добрался до большой, похожей на бульдожью голову скальной выпуклости, Стоун заметил чуть выше по склону вывороченное с корнем дерево.

«Оттуда, – промелькнуло у него в голове, – оттуда можно добраться к той расщелине, куда меня водили справлять нужду. А оттуда…»

Он не успел додумать.

– Не двигаться, – раздался строгий, даже холодный голос. Очень знакомый голос. И знакомый не только потому, что говорил он русской речью.

Стоун застыл прямо там, где лежал. Застыл, потому что узнал того, кому этот голос принадлежал.

Бывший специальный агент невольно поднял голову. Взглянул на советского солдата, взявшего его на мушку.

– Селихов, – несознательно, с придыханием, проговорил Стоун, уставившись на незаметного как тень бойца, спрятавшегося за каменной стеной сланцевой скалы.

– Если хочешь спасти свою никчёмную шкуру, – проговорил советский солдат, целясь в Стоуна с колена, – ты, падла, пойдёшь со мной.