Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

– Расскажу? – Стоун ухмыльнулся. Впрочем, ухмылка очень быстро слетела с губ американца. Лицо его стало задумчивым и очень угрюмым. – С чего бы? Да и зачем тебе что-то знать?

Я взглянул на Стоуна. Взглянул холодным, пронизывающим до самой глубины души взглядом. Требовательным взглядом.

Казалось, это совершенно не подействовало на американца. На лице его не дрогнул ни один мускул. Взгляд не изменил выражения. Однако по его следующему вопросу я понял, что эффект все же был.

– Откуда ты? – спросил Стоун вдруг. – Я так и думал, что нарвался не на простого солдатика. Что передо мной рыбка покрупнее.

Я молчал.

– КГБ или ГРУ? – спросил Стоун, не дождавшись от меня никакого ответа или комментария.

Американец скривил губы. Посмотрел на меня оценивающим взглядом, как бы свысока.

– Хотя вряд ли. Больно молод ты для разведки. Или все ж у вас там есть какие-нибудь тайные программы по воспитанию агентов с самых пеленок? – Стоун цокнул языком и покачал головой. – Да нет. Если б были – я знал бы.

– Знаком ли тебе позывной «Шамабад»? – спросил я в лоб.

Стоун сузил глаза.

– Так ты пограничник, – догадался он. – Контингент погранвойск КГБ СССР в Афганистане. Общевойсковая форма, никаких знаков различия или принадлежности к роду войск. Да и до границы тут недалеко. Все прямо сходится. Я угадал?

Я не счел нужным ни подтверждать, ни опровергать его догадок. Вместо этого только спросил:

– Так знаком или нет?

– Если бы, – Стоун посильнее закутался в плащ-палатку. Оперся спиной на остов древней стены, у которого мы засели. – Если бы даже и был знаком, что, вполне возможно, не так, с чего бы мне тебе что-либо рассказывать о моих делах?

Я ничего не ответил. Лишь неотрывно следил за взглядом и мимикой Стоуна. Подмечал каждое движение тела.

– Вот скоро за тобой придут твои дружки, – Стоун не просто прислонился, он откинулся на камни и вздохнул. – Эвакуируют нас. Ты отправишься в свою военную часть, получать награды, а я – в местный отдел какой-нибудь разведки, где меня будут тщательно, долго и с пристрастием допрашивать. Вот тогда, глядишь, я им что-нибудь и выдам. Если, конечно, им будет что предложить мне взамен.

– А ты уверен, – я приподнял бровь, – что ты будешь в подходящем положении для того, чтобы ставить свои условия?

– Я смогу попробовать, – пожал он плечами. – Потому что знаю – они могут мне что-нибудь предложить. У них есть средства и возможности. А что есть у тебя?

Стоун глянул на мой автомат. Продолжил:

– Ну разве что ты можешь пригрозить мне смертью. Расстрелять, в конце концов. Да только какой в этом толк? Ведь выходит, что все было зря. Выходит, ты зря рисковал своей жизнью и жизнью своего товарища, чтобы взять меня.

В камнях выл ветер. Небо, серое, затянутое пеленой облаков от края до края, казалось, висело очень низко. Необычно низко. Вокруг руин клубился туман.

Стоун поморщился.

– Холодно тут, – сказал он, – что аж задница съеживается. Вот бы сейчас выпить чего-нибудь покрепче. Я б не отказался от хорошего шотландского виски. Стаканчик Lagavulin был бы очень кстати. Как думаешь, а?

Стоун говорил на русском языке с очень слабым акцентом. Даже неплохо пользовался привычными уху русскоговорящего человека словечками и оборотами, однако название виски «Lagavulin» произнес с акцентом. Правда, и тут он проявил чудеса артистизма, подражая не американскому говору, а породистому английскому акценту.

– Предпочитаю водку, – пожал я плечами.

– А-а-а-а, – Стоун улыбнулся. – Старая уловка, чтобы расположить к себе собеседника. Хлоп! И мы с тобой уже без пяти минут закадычные друзья. Почти «товарищи» перед лицом общей беды. Уже оба мечтаем о совместном употреблении крепкого алкоголя на свежем воздухе. Н-е-е-е-т. Со мной такие штуки не проходят, Селихов. Совсем не проходят.

– Раз, – буркнул я, снова глядя в туман.

– Чего?

– «Раз», а не «Хлоп». Ни раз не слышал, чтобы у нас так говорили в разговорной речи. Выходит, что твоя подготовка несколько хромает, Стоун.

– Да-а-а, – Стоун рассмеялся. – В последнее время мне кажется, что я скоро и на английском стану говорить с пуштунским акцентом. Слишком много времени провожу со всем этим «душманским» отродьем.

– Например с таким, – я одарил Стоуна беззаботным взглядом, – каким был Захид-Хан Юсуфзай?

Стоун вздохнул.

– Если бы я знал что-то о каком-то там Захид-Хане, как там его, или тем более о каком-то «Шамабаде», разве ж я б стал с тобой о чем-то разговаривать? Или ты скрытый протестантский патер, и мне следует исповедоваться тебе перед скорой и страшной смертью? Это вряд ли.

– Ну как знаешь, – пожал я плечами.

Стоун нахмурился.

– Серьезно? Так просто? Ни будет не угроз, ни зуботычин? Ни ствола автомата, приставленного к виску? Ни угроз «отрезать пальцы по одному»? Как-то это на тебя не похоже, Селихов.

– Это твой выбор, – сказал я, глядя в туман и прижимая к груди автомат. – Пока что ты можешь выбрать только одно: либо говорить, либо молчать. И то это ненадолго.

– Вот как?

– Да. Я понимаю, Стоун, что ты привык быть субъектом сделок. Тем, кто назначает условия. Однако теперь ты должен смириться с тем, что ты объект. Что тобой будут торговать. Душманы попытаются тебя продать, если захватят. Наши попытаются тебя использовать, когда получат. И, будь уверен, используют. Так что у тебя есть выбор: молчать или говорить. Выбор между тем, что сделают наши, когда доберутся сюда: положат тебя мордой в пол и изобьют ногами, или же просто обыщут и закуют в наручники. Выбор между уютной и теплой комнатой в общежитии, под присмотром пары оперативников КГБ, или же сырая одиночка в изоляторе временного содержания. Суровое наказание за провал задачи с оружием или же всего-навсего перевербовка.

Я глянул на Стоуна.

– Но, насколько я понял, выбор ты уже свой сделал. Ну что ж, я считал тебя прагматиком, Стоун, но никак уж не идеалистом.

Стоун нахмурился. Лицо его сделалось темным, как туча. Американец не на шутку задумался. Потом, наконец, проговорил:

– Значит, все-таки КГБ. Если так, то мне нужны гарантии. Нужны хотя бы какие-то доказательства.

Я молчал. Даже не пожал плечами. Просто проигнорировал его слова.

– Мне нужны доказательства, Селихов, – напрягшийся Стоун придвинулся ближе. – Если уж у меня есть выбор, кому себя продать, я хочу сделать это подороже.

– Мне казалось, – я едва удостоил Стоуна взглядом, – ты свой выбор уже сделал. Теперь нам остается лишь наблюдать. Наблюдать и ждать, кто же выйдет из тумана.

Стоун молчал долго. Возможно, дольше всего с момента нашей встречи.

– Хотя бы удостоверение покажи, – несколько напряженно сказал он.

– Потерял, – суховато ответил я. – Пока к душманам, что тебя схватили, подбирался.

И снова наступило молчание. И снова долгое. Все это время внешне спокойный я ждал какого-нибудь подвоха от Стоуна. Ждал, даже несмотря на то, что американец казался задумчивым и хмурым, но никак уж не нервным. Не готовящимся совершить какую-нибудь глупость.

– Подбиваешь меня на измену, – совсем невесело сказал вдруг Стоун. – Ой подбиваешь.

– Выбор все еще остается за тобой, – пожал я плечами.

– Ну что ж, – вздохнул он. – Давай порассуждаем логически. Ты утверждаешь, что служишь в КГБ.

Я не подтвердил, но и не опроверг. И уж тем более не сказал ничего по поводу того, что подобного я не утверждал.

– Во что, между прочим, – продолжал американец, – верится слабо. Как минимум в силу твоего возраста. Однако и обычным солдатом ты быть не можешь. Слишком профессионально воюешь для срочника. Тогда ты можешь быть, скажем, офицером пограничных войск. Лейтенант, да?

Я наградил его многозначительным взглядом. Стоун поморщился.

– Да и для офицера ты слишком молод, дорогой товарищ. Скажи, ты служил на Шамабаде, так? А теперь служишь в спецназе?

– В точку, – иронично усмехнулся я. – И у нас в Союзе каждый спецназовец знает про «Пересмешник», операцию Пакистана, к которой ты имеешь непосредственное отношение.

Стоун помрачнел так, что его рожей в пору было бы отгонять ворон с кукурузного поля.

– Значит, все-таки КГБ, – заключил он. – Ну ладно… Предположим. Дай угадаю: какой-нибудь вундеркинд?

– Тебя так уж интересует моя личность?

– Я должен знать, с кем заключаю сделку.

– Значит, все-таки заключаешь, так? – Улыбнулся я.

– Возможно…

Стоун опять замолчал. Опять задумался.

– Мне нужно политическое убежище. А лучше – чтоб вы объявили меня мертвым. Уничтоженным в ходе какой-нибудь операции. И помогли с новой личностью. Мне вот всегда нравилось имя Поликарп. Не знаю почему. Очень поэтично звучит. Поликарп Каменский! Нет! Каминовский! А? Как тебе?

– Я принял твои пожелания к сведению, – не поведя и бровью, сказал я.

– М-да-а-а… – недоверчиво протянул Стоун. – А знаешь? Пожалуй, я дождусь твоих товарищей, уважаемый. И говорить буду с тем, кто хотя бы может предъявить удостоверение офицера какой-нибудь из ваших разведок. Но никак уж не с тобой.

– Воля твоя, – снова пожал я плечами. – Но помни, Стоун: карцер или теплая комната. Все в твоих руках.

– Мне бы хотелось, – он неприятно искривил губы, – чтобы мне дали какие-нибудь конкретные гарантии. И давал их тот, чьи погоны и вес я буду ясно видеть собственными глазами.

Я не ответил, глядя в туман, который с каждой минутой потихоньку рассеивался. Из мутно-молочного становился прозрачным. Показывал скрытые до того камни и скалы. Промозглое после ночного дождя утро набирало силу.

– Ну вот, как это у вас говорят, «и порешили», – мрачно заявил Стоун.

– Ты можешь, – выдохнул я, – молчать и дальше. Цена молчания тебе известна. Можешь попытаться удрать. Но, как мы выяснили под бортом ЗИЛа, побить меня в драке у тебя вряд ли получится. А тем более вряд ли получится выжить здесь, в горах одному. Выжить, когда у тебя на хвосте висят и душманы, и советские войска. Когда вокруг снует куча бандитов.

– Немалая часть из них, – заметил Стоун, – мои бывшие подчиненные. Уверен, мы найдем с ними общий язык.

– После того как ты взорвал склады пакистанцев, полные советского оружия, они лишь разрозненные банды душманов, каждая из которых предоставлена самой себе. Уверен, и с Мирзаком ты пытался найти общий язык. И что? Он продал тебя не задумываясь. Продал, как только запахло жареным. А у «твоих бывших коллег» жареным пахнет уже давно.

– М-д-а-а-а, – снова протянул Стоун. – Кроешь козырями, Селихов. Кроешь козырями… У тебя, понимаешь ли, отлично получается обрисовывать задницу, в которой я оказался. Даже слишком отлично.

– Условия ты знаешь, – продолжил я. – Мой вопрос ты тоже наверняка помнишь. И время, чтобы сделать правильный выбор, у тебя еще есть. Но оно стремительно утекает.

– Гарантии, Селихов, – сказал Стоун. – Мне нужны гарантии.

– Гарантии обсудишь с кем-нибудь, чьи погоны ты сможешь хорошо рассмотреть. А я могу лишь доложить, кому надо, что ты сотрудничал и очень, ну прямо-таки очень хорошо себя вел.

В руинах снова воцарилось молчание. Стоун думал. Я наблюдал за окрестностями. Ветер по-прежнему выл. Туман потихоньку рассеивался.

– Я курировал банду Юсуфзай, – наконец решился Стоун. – Курировал по линии операции «Циклон». О ее сути ты, надо думать, слышал.

– Слышал, – холодно проговорил я.

– Медикаменты, припасы, деньги, – вздохнул Стоун. – Ну и, конечно, оружие с патронами. Моей главной задачей было держать в напряжении отведенный под мою ответственность участок границы. Науськивать на советских пограничников повстанцев. В общем, не допускать, чтобы грызня на границе прекращалась.

– Почему именно Шамабад? – сказал я и заметил, что тон мой похолодел сверх меры.

Стоун это заметил. Нахмурился.

– Почему для тебя это так важно? – приподнял бровь американец.

– Почему именно Шамабад?

Стоун выдохнул.

– Застава находилась в границах моей зоны ответственности. Туда было проще всего доставлять оружие. Условно проще, конечно. Приходилось, как и везде в других местах, преодолевать Пяндж, но усилий на это требовалось затратить несколько меньше, чем на другие заставы. Потому решено было атаковать именно ее. Ты ведь об этом спрашиваешь, не так ли?

Я молчал. Молчал, понимая, что сейчас рядом со мной сидит человек, виновный в том, что в прошлой моей жизни погиб мой брат. Что заставу, на которой он служил, на которой служили многие мои друзья из нынешней моей жизни, разрушили по его воле. По его указанию.

Я сдержал в себе сильное желание разбить череп Стоуна прямо о тот камень, о который он облокотился. Сдержал, не выдав свою бурю чувств ни единым жестом. Ни единым мускулом лица.

– Но, как ты знаешь, вышло не очень, – продолжал Стоун. – Советские пограничники оказались крепкими парнями и отбили атаку. Но все пошло не по плану с самого начала. Еще до нападения. Пожалуй, в подробности вдаваться я не буду.

– Говори, Стоун, – внешне совершенно спокойный, проговорил я.

Стоун сузил глаза. А потом заговорил.

Заговорил о том, что пусть сначала на его маленькие махинации с оружием ЦРУ и закрывало глаза, то потом, когда у него начались первые проколы, ситуация изменилась. Что Шамабад должен был стать его искуплением. Он должен был сгореть, чтобы Стоун не оказался за решеткой на собственной родине.

– А потом еще сынки Юсуфзы стали выписывать кренделя, – проговорил он, – и я окончательно потерял контроль. Решил, что пора сушить весла. Пора затаиться.

– И затаился под крылом пакистанских спецслужб.

– Точно, – кивнул он. – Выбор был невелик. Вот прямо как сейчас: сдохни или живи. И я выбрал жить. Потом пошло так хорошо, что на горизонте замаячила не просто жизнь, а жизнь сытая и в достатке. Я даже почти поверил, что окажусь где-нибудь на Канарах, в окружении сочных мулаточек, и там доживу свой век. Правда, мечты мои быстро разрушились о суровую реальность. ISI не собиралась оставлять свидетелей. Никого из тех, кто знал больше, чем нужно было знать о «Пересмешнике». А я знал многое. И быстро понял, что когда все кончится – от меня избавятся. Благо, подвернулся отличный повод слинять.

– И какой же? – спросил я.

– Вы, Селихов. Советы, которые направили сюда разведвзвод с целью разведать обстановку в пещерах Хазар-Мерд. Да только не думал я, – Стоун горько усмехнулся, – что вы окажетесь такими приставучими. Ну прям репей на собачьем хвосте.

– Каковы цели операции «Пересмешник»? – спросил я, немного помолчав.

Стоун на удивление беззлобно хмыкнул. Взгляд его потерялся где-то в тумане. Потерялся так, будто он видел там не горы, а карту мира.

– Полноценной войны никто не хочет, – сказал американец. – Это слишком дорого, слишком грязно и, прости за банальность, слишком опасно для всех. Нет. «Пересмешник» – это нечто изящнее. Это спектакль. Постановка для одной-единственной, но самой важной аудитории – для тех, кто читает газеты в Вашингтоне, Лондоне и Пекине.

Стоун обернулся ко мне, и в его глазах появился холодный, почти профессиональный блеск аналитика.

– Представь, – продолжил он. – На мирные пакистанские посты на границе нападают. Жестоко, внезапно, с применением артиллерии. Нападающие в советской форме, с советским оружием из тех самых схронов, которые находились здесь, в горах. Они оставляют убитых – своих «бойцов» в той же форме, специально подготовленных для этого. На месте работают западные журналисты, которые «случайно» оказываются рядом. У них есть фото, видео, «убедительные свидетельства». А потом на столы политиков ложится доклад: СССР совершил акт неспровоцированной агрессии. Не бандиты, не «неизвестные формирования». Советская Армия.

Стоун замолчал. Опустил взгляд и поджал губы. А потом заговорил вновь:

– И вот уже включается огромная машина. Резолюции ООН. Жестчайшие экономические санкции, которые перекрывают кислород. Полная политическая изоляция. Ваших союзников начнут давить, чтобы они разорвали отношения с СССР. Афганистан из «неудобной войны» превратится в «лобби всемирного сообщества против агрессора». В него официально, под флагами, войдут пакистанские бригады, а НАТО начнет беспрецедентные поставки всего, чего попросят. Цель – не взять Москву. Цель – удушить, опозорить и вышвырнуть вашу страну из региона, поставив на колени без единого выстрела их танков по вашим городам. Все решится в кабинетах и на первых полосах газет.

Стоун устало откинулся на камень. Уставился на меня, прищурив глаза. Голос американца вновь сделался циничным. А еще – очень усталым.

– А я? Я был логистом. Моя задача – чтобы в нужный день, в нужном месте, были нужные «актеры», оружие и реквизит. Был, пока не понял, что в этом спектакле для таких, как я, предусмотрена только одна роль – безмолвного статиста. Мертвого или исчезнувшего. Мой последний куратор по имени Ахмед Раиз был фанатиком. Нет, не религиозным. Он был фанатиком дела «Пересмешника». Он говорил об «эстетике» и «чистоте сценария». Для него люди были расходным материалом для наиболее убедительного кадра. Я увидел сумасшествие. И решил, что лучше я буду предателем с чемоданом денег, чем трупом в массовке чьего-то геополитического блокбастера. Такой вот прозаичный финал для большого замысла.

– Звучит амбициозно, – сказал я. – Я давно знаю о «Пересмешнике». Однако всегда считал, что это чисто пакистанская задумка. Что она призвана укрепить шаткую власть разведки и политического руководства внутри страны. И что ЦРУ не прикладывала к ней свои лапы.

– ЦРУ? – задумался Стоун. – Знаешь, еще несколько дней назад я бы тоже сказал, что ЦРУ тут совершенно ни при чем. Но у меня было много свободного времени. А в свободное время я предпочитаю думать.

– Похвально, – не улыбнулся я. – И что же ты надумал?

– «Зеркало», – сказал Стоун.

– Что? – нахмурился я.

– «Зеркало»… – задумался Стоун. – Это вторая часть машины. Если «Пересмешник» – это громкий выстрел, то «Зеркало» – это тихий поиск уязвимостей цели перед выстрелом. Они ищут не слабаков. Они ищут сильных, у которых есть одна, но смертельная точка давления. Семья. Родня.

Стоун вдруг уставился на меня, но не как на врага, а как на какой-то объект изучения. Голос американца стал аналитическим и холодным.

– Они годами копались в биографиях. Смотрели, кого куда распределяют. Искали тех, кого можно… развести по разным углам. Чтобы потом дергать за ниточки. Вербовка? Нет. Это создание условий для вербовки. Ты становишься мишенью не когда тебе предлагают деньги, а когда твоего брата, отца, мать или сестру намеренно отправляют служить в самое пекло, работать в невыносимых условиях. А тебе дают шанс их «спасти». За небольшую услугу. Потом за другую.

Стоун внезапно умолк. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, потом опустился на автомат, форму и снова вернулся к глазам. В его взгляде загорелся странный огонек. Огонек какого-то смутного понимания.

– Почему ты так много спрашивал о Шамабаде? – проговорил он. – Ты там служил? Или… Или, может, там служил какой-то твой родственник?

– Что ты имеешь…

Я не договорил. Не договорил, потому что заметил размытые, темные фигуры людей, появившиеся в просветлевшем тумане.

От автора:

* * *

История страны пошла по иному сценарию и над Кремлём по-прежнему красный флаг с серпом и молотом. Но всё меняется, когда очередной «пожар» войны вспыхивает на окраинах Великой страны.

Новинка: Кавказский рубеж – книга об отваге, мужестве и силе русского духа.

/reader/371727/3434659

Глава 10

Они приближались. Чуткие, нечеткие, аккуратные, словно призраки.

– Сдается мне, это не твои, – мрачно проговорил Стоун, устремив взгляд вдаль, в туман.

– Мои чалмы не носят, – расслышал, наконец, я.

Сложно было оценить количество врагов – духи перебирались от укрытия к укрытию, прятались, прикрывали друг друга, подбираясь как можно тише. Старались подойти как можно ближе. И когда первые из них решили, что расстояние достаточное для ведения более-менее прицельного огня – стали стрелять.

Первые робкие одиночные выстрелы прозвучали в тишине гор.

Стоун, ругаясь на английском себе под нос, пригнул голову за камнями.

Я ждал. Ждал и держал ближайшего духа на прицеле. Понимал, что вряд ли они точно знают, где наша позиция. Огонь – только приманка. Попытка заставить нас открыть ответный, чтобы вычислить позицию и попытаться прижать нас к земле. Но и бездействовать нельзя – прятаться бессмысленно. С раненым Алимом выйти из руин скрытно мы просто не успеем. А если будем тянуть – они подберутся ближе и расстреляют нас в упор. Ну или беспрепятственно закидают гранатами.

Решать нужно было здесь и сейчас. И я решил.

Я прицелился, затаил дыхание и плавно нажал на спуск. Снабженный оптическим прицелом автомат гавкнул. Гавкнул зло, порывисто, словно служебный пес.

Один из душманов, что, пригнувшись, следовал от камня к камню, вдруг вздрогнул, замер на мгновение, а потом рухнул ничком.

К этому моменту я уже взял на мушку другого – залегшего на слишком открытой позиции. Выстрел. Душман, лежавший напряженно, собранно, мгновенно задергался. Принялся отползать и только потом закричал от боли.

Прежде чем перевести прицельную сетку на следующую цель, я успел заметить, как раненного мной, потерявшего боеспособность врага кинулись оттаскивать ближайшие товарищи. Расчет оправдался – ранил одного, но вывел из боя троих. Двоих из них – хотя бы на время.

А время было самым важным ресурсом сейчас. Важней даже патронов.

Третьего, стрелявшего с колена у большого камня, я поразил в область груди. Душман вел огонь совсем не туда, куда требовалось – обстреливал противоположный нам угол руин. Его автомат, впрочем, быстро затих.

Меньше десяти секунд мне потребовалось, чтобы подобрать цели и отработать по ним.

Душманы, встретившиеся с таким тонко отточенным, точечным сопротивлением, быстро поняли, что с наскока в руины они не войдут. А потому – залегли. Принялись вести опасливый, беглый огонь по всем руинам. Однако ни одна пуля не просвистела у меня над головой. Ни одна не щелкнула в камень моего укрытия. Это говорило о том, что они еще не знают, откуда противник ведет огонь.

Правда, их незнание быстро рассеялось.

Когда пуля хлопнула в камень чуть повыше головы Стоуна, американец выругался снова.

– Они… Они уже смекнули, – сказал он, глубоко дыша и косясь в сторону врага, – не пройдет и минуты, как начнут бить из всех стволов. Прижмут нас как надо.

Я молчал. Посылая в душманов несколько одиночных. Но выстрелы уже были не прицельными. Возможность для внезапного, прицельного огня я уже использовал как надо. Теперь душманы уже не были такими беспечными. Прятались хорошо.

– Сколько их? Пять – семь? – спросил Стоун, стискивая зубы.

– Восемь, – ответил я, занырнув в укрытие. – А может десять. Было.

– Я рад, – нервно сглотнул Стоун, – что тебе удалось продемонстрировать свою высокую стрелковую подготовку, но сейчас…

– Пошел-пошел! Пока они пристреливаются по этой позиции! – приказал я, толкая американца в плечо.

Робкий шум одиночных выстрелов быстро перешел в стрекот и треск автоматных очередей. Угол крепости, невысокий, и с фронта, и с тыла окруженный насыпью земли и кирпичей, принялся быстро покрываться сколами от ложащихся в него пуль. Каменная крошка отскакивала, промелькивая и исчезая в тяжелом, влажном воздухе, словно искры.

Духи сконцентрировали огонь на нашей стрелковой позиции. Впрочем, мы ее уже меняли – вместе со Стоуном ползли под насыпью, чтобы перебраться к следующей – невысокому остову стены, покоившемуся на обнаженном фундаменте.

Когда мы добрались, у меня было чуть меньше полуминуты, чтобы ужалить приближавшихся противников с неожиданной позиции. Этим я и воспользовался, уничтожив одного духа и легко ранив другого.

Впрочем, душманы очень быстро поняли, что к чему, и разделили огонь. Стали давить как на нашу текущую, так и на старую позиции.

– И какой… – Стоун ойкнул и выругался, когда осколок камня, отколотый пулей, ужалил его в шею, – И какой у нас план, товарищ Селихов? Рано или поздно они зайдут сюда и расстреляют нас вблизи. А погибать смертью храбрых сегодня мне как-то не хочется!

Плотность огня увеличилась настолько, что я пригнул голову, дал короткую очередь вслепую, поверх края стены.

– Стоять, – сказал я, когда опустил автомат и принялся быстро менять магазин.

– Что? – нахмурился Стоун.

– Будем стоять сколько надо. Или сколько сможем.

Американец смотрел на меня не отрывая глаз. Взгляд его сделался серьезным, пронзительным, а еще каким-то несколько удивленным.

Я сунул руку в карман, достал потерянный им «Вальтер». Сунул Стоуну.

Теперь в глазах бывшего специального агента ЦРУ разгорелось настоящее удивление. Удивление, которое он задушил несколько медленнее, чем рассчитывал.

– Мы с тобой в одной лодке, – решил я. – Твои слова, так?

Стоун, казалось, хотел что-то сказать, но только открыл рот. Когда новая очередь пробежала по краю стены, разбрасывая камешки, американец вздрогнул и зажмурился.

– Второй автомат у Алима, – бросил я. – Бери, я прикрою.

Стоун нахмурился, а потом, не сказав ни слова, кивнул.

– Если решишь выкинуть что-нибудь дурное, – сказал я американцу, – ты понимаешь, какие будут последствия.

Бывший специальный агент ЦРУ нахмурился. Поджал губы. В его сосредоточенном, внимательном взгляде я прочел сомнения.

– Давай! Пошел! – крикнул я, а потом поднялся и принялся разряжать автомат в подбиравшихся все ближе душманов.

* * *

Стоун бежал к каменной лестнице в подвал, пригнув голову. Бежал аккуратно, на полусогнутых. Пули то тут, то там свистели над головой.

Когда пуля прошла так близко, что ему показалось, будто он чувствует поток воздуха, что сопровождал ее в полете, Стоун пригнулся еще ниже и чуть было не упал, едва не споткнувшись о собственные ноги. И все же он удержал равновесие.

Бой разворачивался быстро. Быстро и хаотично. Сейчас Селихов один не подпускает повстанцев к руинам, но что будет через полминуты? А через две? Это было известно одному только Богу.

Стоун проделывал все на автомате. Ему казалось, тело само несет его к цели. Казалось, он пригибается, перескакивает ямы и кирпичи без всякого участия собственного разума.

Ведь разум был занят другим.

«Одному мне не уйти, – крутилось в голове у Стоуна. – Сейчас мы в одной лодке. Без Селихова мне никак не выжить».

Стоун даже на мгновение ухмыльнулся, когда подумал о том, как иронично складываются обстоятельства – бывший агент ЦРУ вынужден сотрудничать с советским сотрудником спецслужб, чтобы спасти собственную жизнь. Эта мысль его даже повеселила.

«Все-таки, – подумал он, – у судьбы очень черное чувство юмора».

Автоматы трещали за спиной. Звуки выстрелов раскатывались по горе глухим эхом.

Стоун быстро подскочил ко входу. Торопливо спустился по ступеням, не забыв пригнуть голову, чтобы не стукнуться об остатки фундамента, служившие крышей входу в заваленный подвал.

Внутри, у небольшого, лениво горящего костерка лежал товарищ Селихова.

Стоун не знал, солдат ли это или напарник Селихова. Кто он, этот молодой смуглокожий мужчина, лежавший сейчас в полубреду? Стоун даже поймал себя на мысли, что не помнит, как зовут этого человека.

Боец лежал, укрытый собственным бушлатом и плащ-палаткой. Глаза молодого парня были закрыты. Нет, даже не так. Они были сжаты. На лице солдата отражалась гримаса величайшего напряжения. Величайшей борьбы.

Время казалось Стоуну столь вялотекущим, что он даже заметил, как вздрагивает раненый при каждом особо громком выстреле, раздававшемся где-то снаружи. Вздрагивает не всем телом, а только лицом. Хмурится на миг. На миг сильнее сжимает глаза и губы.

Рядом, у стены стоял автомат раненого. У приклада лежал подсумок с магазинами.

«Мы в одной лодке», – крутилось в голове у бывшего специального агента ЦРУ, когда он сделал шаг в глубину подвала, к автомату.

А потом эта мысль оборвалась, словно нить. Почти тут же в мозгу возникла другая: «А в одной ли?»

Ведь если подумать, сейчас, в суматохе, у Стоуна есть шанс выбраться. Взять автомат, забрать патроны и воду. И тихо скрыться. Попытаться уйти по извилистой тропе. Спуститься по ней на обратную сторону перевала, а там затеряться в пещерах.

«А что потом?» – подумал Стоун.

А потом… Потом можно было попытаться найти кого-то из тех, кто служил под командой Забиуллы, примкнуть к ним и спастись из ущелья.

«Вот она. Возможность, – промелькнула в голове яркая, как вспышка, мысль. – Возможность спастись и…»

– А с другой стороны… – бессознательно пробормотал себе под нос Стоун, беря автомат.

– Что там… – прохрипел вдруг товарищ Селихова.

Стоун внутренне вздрогнул. Обернулся и опустился к парню.

– Что… там происходит? Бой? – хриплым, слабым голосом спросил парень.

– Происходит, мой болезненный друг, ровно то, чего стоило ожидать, – сказал Стоун хмуро. – Нас нашли люди Халим-Бабы.

– Г-де… Саня?

– Ведет с ними бой.

– Ах ты… – несмотря на то, что боец лежал почти без сил, во взгляде его промелькнула суровая ненависть, – Ах ты крыса… Ты хочешь уйти.

Стоун понял, что боец смотрит не на него, а на автомат, что спецагент держит в руках.

– Ты… Ты хочешь забрать оружие и уйти… Подлюка… Хочешь… под шумок…

Лицо Стоуна было серьезным. Будто бы высеченным из гранита. Он не отрывал взгляда от раненого бойца.

– Знай… что я тебе не дам, – солдат попытался подняться на локтях, но у него ничего не вышло, – если надо… Если надо, буду тебя зубами рвать и…

– Тихо, дружище, – Стоун встал и снял автомат с предохранителя. Проверил патрон в патроннике. – Тихо ты. Не кипятись. В этом нет никакой нужды.

* * *

Я расстрелял слишком уж смелого душмана, подобравшегося к руинам метров на десять. Спрятался за укрытием, когда по мне заработало разом два или три автомата. Стоун задерживался.

Я глянул на вход в подвал. Казалось, американец и не собирался выбираться наружу, чтобы присоединиться к обороне.

Доверяя ему оружие, я шел на сознательный риск. Однако, уже немного понимая, что Стоун за человек, я рассудил, что он уже давно осознал – чтобы выжить сегодня, нам придется вступить в союз. Как бы сильно этот союз не был противен нам обоим. И все же, риск оставался. Риск, что американец сделает глупость. Что потеряет над собой контроль и поддастся главному инстинкту, что руководит им – инстинкту самосохранения.

– Если ты это сделаешь, – проговорил я тихо, пригибая голову от каменных осколков и пыли, – если решишься слинять…

«Это будет самая большая ошибка в твоей жизни, Стоун», – докончил я мысленно.

Спустя секунду Стоун наконец-то показался. Он выбрался из подвала, держа в одной руке автомат, а в другой – подсумок с патронами, а потом, гуськом, помчался ко мне, пригибая голову от пуль.

– На! – крикнул он, бросая мне полный магазин на бегу и прижимаясь рядом, к стене. – Кавалерию вызывали?