Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

– Если хочешь спасти свою никчемную шкуру, – проговорил я перепуганному и грязному, как чёрт, Стоуну, – ты, падла, пойдешь со мной.

Стоун, которого я застал ползущим меж камней, обратил ко мне грязноватое лицо. Руки американца в запястьях связывала жёсткая верёвка, в правой он зажал нож, при помощи которого, видимо, собирался освободиться, как только достигнет более или менее безопасного места.

Лицо Стоуна вытянулось от удивления. Глаза просто округлились, когда за выступом скалы он увидел меня.

Признаться, я думал, что добраться до американца будет гораздо сложнее. Что придется вступать в бой с душманами, придется пользоваться неразберихой, чтобы под шумок выволочь Стоуна из переделки. Однако американец, к моему удовлетворению, неплохо справился с этой задачей сам. Я же получил очередное подтверждение тому, что с ним, даже побитым и пленённым, нужно держать ухо востро.

– А я-то ломал голову, – проговорил быстро взявший себя в руки американец, – кто стрелял?

– Молчать, – бросил я. – Брось оружие.

– Это? – Американец показал мне зажатый в руке нож. – Да какое это оружие? Скорее зубочистка, которой…

– Брось, – кивнул я на него автоматом.

Стоун поджал губы. Обречённо уронил голову, а вслед за ней и ножик. Душманский самодельный нож с костяной рукояткой зазвенел клинком о камни прямо перед Стоуном.

– Встать, – приказал я.

– Ты спятил? – удивился американец. – Они сейчас додумаются до того, что здесь произошло, и тут же нас раскроют!

– Встать, – повторил я, но теперь поднялся сам и схватил американца за шкирку, точно щенка. – Двигай. Быстрее. Ещё хоть слово – прострелю тебе ногу и брошу прямо тут, чтоб душманы поскорее отыскали. Понял меня?

* * *

Халим-Баба потрогал языком шатающийся зуб. Он стоял неподвижно. Наблюдал за тем, как последнего из людей Мирзака казнят его моджахеды. Как отрезают ему голову, словно барашку.

– Ну что, – вздохнул он, скривив лопнувшие в рукопашной губы и обращаясь к Мирзаку, – теперь пришла и твоя очередь, предательский пёс.

Халим-Баба обернулся.

Мирзак, помятый, побитый и правда, точно пёс, стоял на коленях. Над ним нависли крепкие, массивные фигуры моджахедов, стискивающих автоматы и пристально следящих, чтобы пленённый бывший хан не наделал новых глупостей.

Хотя оставаться такими бдительными большой нужды не было. Ведь люди Халим-Бабы очень, ну прямо-таки очень хорошо поработали прикладами над Мирзаком.

Лицо бывшего главаря моджахедов превратилось в месиво, на котором уже засыхала кровавая корка. Правая щека и бровь сильно опухли, полностью скрыв глаз с физиономии Мирзака. Левая рука его повисла плетью, и Мирзак придерживал её, чтобы не так болело. А ещё – беспрерывно плевался кровью и зубами, шмыгал сломанным носом.

– Признаю, что твой поступок, – приосанился, несмотря на боль в спине, Халим-Баба, – твой поступок был в высшей степени отчаянным и смелым. А ещё – глупым.

Халим-Баба заложил руки за спину. Медленно направился к опустившему голову Мирзаку.

– На что ты рассчитывал, вероломный негодяй? – проговорил Халим-Баба, совсем по-хански приподняв голову. – Чего хотел? Убить меня? В таком случае ты выбрал очень скверного стрелка на роль тайного убийцы. Видимо, от голода у него не было сил хорошо держать автомат, а потому он промазал.

– Это был не я, – неразборчиво скрипнул Мирзак, уставившись на Халим-Бабу единственным уцелевшим глазом.

– О Всевышний… – Халим-Баба возвёл очи горе. – Неужели ты настолько глуп, что думаешь, будто я поверю в это? Сначала ты солгал, что вернёшь дочь за три дня. Потом солгал, что отдашь мне американского шпиона. А теперь ещё и это? Ты либо страшно дерзок, либо страшно глуп. И я склоняюсь именно ко второму.

– Клянусь, – Мирзак сплюнул очередной сломанный зуб, который только что отковырял языком. – Клянусь тебе именем моего рода. Стрелял не я. Никто из моих людей. У меня и в мыслях не было обойтись с тобой таким образом, Халим-Баба.

Халим-Баба вздохнул. Покачал головой, а потом снова уставился в небо.

– О те, которые уверовали! Почему вы говорите то, чего не делаете? – продекламировал он. – Велика ненависть у Аллаха за то, что вы говорите то, чего не делаете.

Командир конников опустил взгляд на Мирзака. Взгляд этот был очень, ну очень холоден.

– Можешь клясться сколько хочешь. Можешь убеждать меня, что выстрел произвёл не твой человек. В сущности, это ничего уже не меняет. Случилось то, что случилось. А ты сделал то, что сделал. И потому…

– Я могу помочь отыскать американца, – выдохнул Мирзак. – Я хорошо знаю эти места. Знаю каждую пещеру. Каждую расщелину. Знаю, куда он пойдёт, если решит сбежать. И знаю, куда идти не решится.

Халим-Баба молчал, уставившись на Мирзака исподлобья.

– Позволь мне вернуть долг, – Мирзак сделал такое движение, будто хочет подползти ближе к Халим-Бабе. На его плечи тотчас же опустились тяжёлые руки моджахедов. Заставили сгорбиться ещё сильнее.

Мирзак наградил одного из воинов презрительным и очень злым взглядом. Впрочем, тут же обернулся к Халим-Бабе.

– Можешь убить меня, – не очень разборчиво, но очень храбро сказал Мирзак. – Но позволь перед смертью вернуть себе честь. Я не хочу умирать должником. Не хочу, чтобы все узнали, что последний человек моего рода погиб, задолжав Халим-Бабе. Позволь помочь тебе отыскать американца. Поверь, выкупом, который могут за него дать, ты вернёшь не только калым, но и компенсируешь все свои расходы, что понёс сегодня. Даже больше. Я уверен, что ты ещё и заработаешь.

Халим-Баба по-прежнему молчал. Но если раньше его взгляд светился холодной яростью, то теперь в нём блеснул и интерес.

– Мне нечего терять, Халим-Баба, – проскрипел Мирзак. – Незачем врать. Моя жизнь в твоих руках. Я хочу лишь одного – окончить жизнь, как подобает знатному человеку, – с честью. А ещё, по твоей милости, узнать, что за вероломный мерзавец стрелял в твоего человека. Узнать и отомстить.

Мирзак неплохо знал Халим-Бабу. Знал, что зажиточного полевого командира очень удручает то обстоятельство, что пусть у него и есть деньги, лошади и люди, но нет имени. Что он происходит из совершенно не знатного рода крестьян и каменщиков. О чём, между прочим, другие, более знатные главари банд не упускали случая напомнить ему.

Знал Мирзак также и то, что Халим-Баба очень любил, когда с ним обращаются, как с хозяином. Как со знатным человеком. Знал и, конечно же, не хотел умирать. Надеялся, что если поможет Бабе отыскать американца, злоба того поутихнет, и он решит не убивать Мирзака. Оставит его в живых.

Мирзак не прогадал.

– И куда же, по твоему мнению, – прищурившись, медленно проговорил Халим-Баба, – мог сбежать этот твой американский шпион?

* * *

– А я думал, – проговорил Стоун, слегка обернувшись ко мне, – что ты умнее, Селихов. Не понимаешь, что ли, что идти нужно не вверх? Что нельзя подниматься, там мы будем как на ладони! Нужно спускаться к расщелине внизу. Там мы можем попасть к горному озеру и…

Я не дал ему договорить. Вместо этого сильно пнул по голени. Американец тут же бухнулся на колени и выругался на английском. Тогда я пнул его ещё раз, но уже в спину. Стоун растянулся меж камней.

Я спокойно прошёл вперёд. Опустился рядом с отплевывающимся грязью Стоуном. Схватил его за волосы и приподнял голову.

– Что я тебе говорил про лишнюю трепотню?

Стоун похрустел песком на зубах. Сплюнул на землю.

– Понял-понял, – сказал он зло. – Ты в одиночку пришёл взять меня в плен. Ты тут босс.

Не говоря ни слова, я отпустил его волосы, одновременно толкнув в темечко. Приказал встать. Стоун с большим трудом, охая и поругиваясь на разных языках, поднялся.

– А теперь – шагай.

Впрочем, в молчании мы шли недолго. Когда достигли ребристой скальной стены и направились вверх вдоль неё, Стоун заговорил снова:

– Никогда я не слыхал такого, чтоб солдат ходил выполнять боевую миссию в одиночку. Обычно так делают только самоубийцы. А?

– Ты слишком болтлив для црушника, – холодно ответил я.

– Понял-понял. Но сначала позволь один-единственный вопрос. Можно?

Я не ответил, но шаг ускорил, чтобы сблизиться со Стоуном. Решил, что сейчас отделаю его так, что ему ещё долго не захочется говорить. Ну раз уж с первого раза до него плохо доходит.

– Ты из советской программы супер-солдат? – даже вроде бы серьёзно спросил американец. – Ну, тех, кого получают от скрещивания обезьян с человеком, накачивают химикатами и наркотиками в тайных подвалах КГБ, а потом выпускают воевать? Вам полагается поодиночке работать?

Когда я занёс над ним автомат, Стоун поднял руки в защитном жесте. Крикнул:

– Да понял я! Понял! Молчу!

Несмотря на это, я треснул его прикладом в лоб. Но не сильно, чисто для профилактики разразившегося у Стоуна на фоне стресса словесного поноса.

Американец скривился, схватился за голову, поскользнулся и рухнул на тропу. Едва не съехал вниз на заднице.

– Oh… Shit… – кривясь от боли, прошипел он. – F*ck… Ты чего вытворяешь⁈ Я ж сказал, что больше не буду!

Я извлёк нож из ножен на ремне. Пошёл к Стоуну. Американец округлил глаза и принялся неловко отползать, изо всех сил орудуя ногами и связанными руками.

– Ещё одно слово, – я схватил его за ворот защитной куртки, – и я стану отрезать тебе пальцы. Один за другим. Понял?

Эти слова были произнесены мной намеренно беззлобно и даже весьма обыденно. Короче говоря – совершенно безэмоционально. И, как я ожидал, такой тон напугал бывшего специального агента сильнее любых криков.

Стоун уставился на клинок американского ножа, что подарил мне вэдэвэшник.

– Понял, – сглотнул он. – Я буду нем, как могила.

– Я на это надеюсь, – поднялся я. – Вставай.

Не успел Стоун подняться, как внезапно раздался одиночный выстрел. Стоун тут же рухнул обратно на тропу. Я тоже залёг прямо там, где стоял.

А потом увидел, как впереди, метрах в двадцати выше по тропе, со скалы рухнул душман, да так и замер у её подножия трупом. Ещё один засуетился метрах в трёх над землёй, на скальном выступе, скрытом от нас заворотом стены. Душман отбросил нож и принялся карабкаться вверх по скале, к третьему, уже что-то кричащему ему сверху, с её плоской вершины.

Все трое не носили огнестрельного оружия и выглядели настоящими оборвышами. Видимо, это были недобитки отряда Мирзака, решившие устроить на нас засаду.

– Сука, мля… – выругался Стоун, проявив неплохое знание и русской обсценной лексики, – откуда стреляли⁈

Несколько мгновений я искал стрелка взглядом. Впрочем, стрелок выдал себя сам. Он, совершенно невидимый меж камней, вдруг взял и помахал мне рукой.

– Алим… – тихо прошептал я и улыбнулся.

Значит, он наблюдал за нами и сменил позицию, чтобы прикрывать. Выносливый чёрт, что ни говори.

Я махнул ему в ответ. Потом бросил американцу:

– Вставай. Надо ускоряться. Выстрел слышали не мы одни.

* * *

– Слышали? – сказал Мирзак, когда услышал отгремевший в горах выстрел.

Моджахеды Халим-Бабы, занимавшиеся тем, что обирали мертвецов, проверяли подпруги и уздечки, а также перезаряжали оружие, все как один напряглись.

Халим-Баба, уже поставивший ногу в стремя, замер на полудвижении.

– Слышали? – повторил Мирзак, которого верёвкой привязали к луке одного из сёдел. – Это он. Стрелок.

– Откуда ты знаешь? – поморщился Халим-Баба.

Мирзак, весь обратившийся в слух, не ответил на его вопрос.

– Я знаю, где стреляли, – вместо этого сказал он.

Глава 8

– Неважно выглядит твой товарищ, комрад Селихов, – проговорил Стоун, пока я осматривал раны Алима.

Мы добрались до позиции, которую занял Канджиев, примерно через минут семь после прозвучавшего выстрела.

Алим, как всегда, профессионально определил точку, с которой можно было вести огонь. Это была удобная, спрятанная за камнями вымоина на склоне. Если смотреть снизу, казалось, что позиция находится наравне с землей, но по ходу спуска все оказывалось иначе. Вымоина, переходившая в едва видимое, небольшое русло, проделанное дождевой водой, пряталась в камнях с фронта и поросла невысокой травой с левого фланга.

Идя внизу, заметить здесь стрелка было почти невозможно.

Алим, по всей видимости, заметил это место еще когда мы спускались с вершины. А потому, несмотря на слабость, добрался сюда сам. И все же этот маневр стоил ему невероятного напряжения сил.

Канджиев полулежал на спине, опираясь на пологую стенку вымоины, и глубоко дышал.

– Он вообще идти-то может? – спросил Стоун, косясь на автомат Алима, лежащий рядом с пограничником.

– Даже и не думай, – проговорил я, осматривая рану Канджиева и краем глаза ловя взгляд Стоуна.

– Какой внимательный. Ты смотри, – хмыкнул Стоун, а потом обернулся, чтобы посмотреть вниз по склону.

Как ни странно, раненое плечо Канджиева заживало вполне неплохо. Пулевое отверстие затягивалось как надо и даже почти не воспалилось. Чего нельзя было сказать о пальцах правой руки.

Рука, туго перетянутая грязноватым бинтом, неестественно и страшно опухла. Когда я осторожно размотал повязку, то нахмурился. Кисть Алима, лишённая ногтей, походила на красную, влажноватую перчатку. Подушечки пальцев сильно опухли. От запястья к локтю туго тянулись едва заметные розовые нити – тревожные дорожки, по которым болезнь пыталась пробиться дальше в тело. Рука горела огнём, а Алим кривился от боли, когда я прикасался к отёкшей коже.

Стоун, заглядывая мне через плечо, присвистнул.

– И как он еще стрелять с такой рукой умудрился?

Алим, перетерпев боль, взглянул на Стоуна. Мрачно проговорил:

– Если надо будет, я тебя ею еще и придушу, понял?

– Ох-хо-хо, – злорадно поморщился американец. – Какие вы все в вашем Союзе злые, а?

– Саша, – Алим зажмурился от боли, пока я менял ему повязку, – скажи этому сукину сыну, чтоб захлопнул пасть. А то я щас сам встану… Да так встану, что ему до конца жизни болтать не захочется…

– Не шевелись, – возразил я. – Экономь силы.

– М-да… – выдохнул Стоун, все еще прощупывая склон горы взглядом. – Предлагали же мне командировку в Южную Америку. И че я свою задницу сюда, в Афганистан понес? Ниче тут хорошего со мной не случилось. Одни проблемы.

Американец сделал вид, что задумался. Потом очень серьезно добавил:

– Хотя нет. Кое-что хорошее все же случилось. Я, наконец, вышел из запоя.

– В твоем положении, – завязывая последний узел, заметил я, – лучше бы ты остался запойным. Тебе это будет полезней для здоровья, чем болтать языком без умолку.

– Молчу-молчу, – американец сделал вид, что обиделся.

Впрочем, молчал он недолго.

– Ему что, ногти драли? – спросил он, и я решил, что нервы у американца шалят так, что он уже не может терпеть тишины.

Конечно же, на его дурацкий вопрос никто не ответил.

– М-да… – выдохнул Стоун. – Потерять пять ногтей в рамках боевой задачи – это впечатляет. Я б сказал, он идет на рекорд!

Мы с Алимом молчали. Я помог Канджиеву принять сидячее положение и дал ему отпить из фляжки.

– Я думаю, – продолжил американец, попытавшись поковыряться в носу связанными руками, – вам надо его на доску почета повесить, в рамках какого-нибудь соцсоревнования: «За выдающееся умение терять части тела в горной местности», например.

– Подними меня, Саша, – бросил Алим, угрюмо уставившись на Стоуна, – я сейчас буду ему морду бить.

– Культяпкой своей? – рассмеялся Стоун. – Я думаю…

– А мож ты какой-нибудь новый рекорд поставишь? – сухо перебил я Стоуна, возвращая фляжку в чехол.

– Можно, – пожал он плечами. – Например, по скорости бега. Я неплохо умею улепетывать от проблем. Плена, кстати, тоже.

– Хорошо. Вот и поставь по скорости, – кивнул я. – Скорости, с которой пленный американец может заткнуться.

Стоун хохотнул.

– Туше, товарищ Селихов, – американец показал в улыбке белые зубы. – А я думал, иметь чувство юмора советским солдатам запрещает устав. А оказывается, что не совсем.

– М-да… – вздохнул я, принялся стягивать с Алима вещмешок и подсумок с патронами, – видать, до рекорда ты еще далек. Ну это ничего.

Навесив на себя выкладку Канджиева, я стал помогать ему подняться.

– А автомат, видать, тяжелый, – заметил Стоун, покосившись на оружие Канджиева. – Я, конечно, ни на что не намекаю, но знайте, что я всегда готов помочь раненому и…

– И не мечтай, – ответил я, подныривая Алиму под руку. – Вставай, Стоун. Пора идти. И давай без глупостей.

М-да. Ситуация складывалась непростая. Уйти далеко своими силами мы не могли. Алим вряд ли выдержит долгий переход. Правда, я предусмотрел и это. Знал, что почти наверняка Муха, а скорее офицеры из спецгруппы, наверняка уже прибывшей в расположение взвода, решат выслать поисковую группу за мной.

Ведь не просто же так начман затеял всю эту историю с отправкой разведвзвода, а вместе с тем и меня, к пещерам Хазар-Мерд. И, конечно, не просто так особисты решили навестить нас в этих горах.

Таких случайных совпадений просто не бывает.

И именно по этой причине я решил оставить спецгруппе след.

Через какое-то время они будут здесь. И это значит, что передо мной стоит три задачи: оказать Алиму помощь, чтобы он смог продержаться, не дать Стоуну слинять, и, конечно, дождаться спецов. И самым верным способом выполнить все три будет следующий ход: найти хорошее, скрытное укрытие, которое удобно будет оборонять. И продержаться там. А если надо – защищаться.

А защищаться было от кого: душманы могли идти по следу.

Мы шли в гору. Вымотанный Алим пыхтел и постоянно норовил споткнуться или поскользнуться. Стоун постоянно ныл:

– Идти наверх – это самоубийство! – говорил он, следуя первым и постоянно оборачиваясь, украдкой поглядывая на мой автомат. – Стоит повстанцам появиться внизу, как нас тут же засекут! А с твоим дружком мы быстро удрать не сможем.

Я не ответил Стоуну, лишь кивнул ему автоматом, что нес в свободной руке, – топай, мол.

– Нужно спускаться, – продолжал американец. – Внизу есть расщелина. Повстанцы использовали ее как выгребную яму. Меня тоже водили туда облегчиться. Да, понимаю, факт не из приятных. Как, впрочем, и запах. Но она выводит к горному озеру, а оттуда…

– Шагай, – наконец сказал ему я.

– Оттуда можно выйти на дно ущелья, – продолжал он. – Там у ребят… ребят, с которыми я не так давно работал, есть схрон. Понимаешь, Селихов? Схрон! В нем все: оружие, сухая одежда, еда и…

Стоун обернулся.

– … И медикаменты, которые так нужны твоему товарищу. Я думаю…

Стоун не закончил. Все потому, что Алим в очередной раз поскользнулся, но теперь не устоял и рухнул на камни. Если бы я не поддержал его, Канджиев точно бы скатился вниз по склону.

– Ну вот, видишь? – сказал Стоун. – Он уже не может идти! Ты разве не понимаешь, что мы все теперь в одной лодке! Пойдем вниз, ну? Время уходит!

– В одной лодке, говоришь? – сказал я, укладывая охающего Алима на тропу.

Я приблизился к американцу и сходу навесил на него выкладку Алима и свой вещмешок. Оставил себе только автомат и патроны.

– Ну отлично… – выдохнул Стоун. – Мой юридический статус плавно перетек из разряда «военнопленный» в разряд «вьючный ишак».

– Вьючные ишаки… – прошипел я сквозь зубы, взваливая Алима на плечи, – обычно достаточно умны, чтобы молчать. Советую тебе последовать их примеру и не портить впечатление о спецагентах ЦРУ.

Алим, казалось, уже находился в полубреду. Он свесил голову и постоянно что-то бормотал то на русском, то на пушту, то еще невесть на каком языке.

– С-саша… – шептал он, – оставь меня. Дай мне автомат, патроны и…

– Ты, никак, кино пересмотрел, – проговорил я, стискивая зубы и делая очередной тяжелый шаг, – да вот только это не кино. Тут все взаправду. И для геройства сейчас совсем не то время, Алим.

* * *

Они шли. Время от времени Селихов останавливался, опускал своего товарища на землю и оставлял на видном месте – камнях, кусте или деревце – какой-нибудь небольшой предмет. Последним таким предметом стал грязноватый кусок бинта, которым была перевязана рана селиховского товарища.

Сначала Стоун пытался спрашивать, зачем это нужно. Селихов не отвечал. Просто пропускал вопросы Уильяма мимо ушей.

– А если по твоему «следу из хлебных крошек», – вспомнил Стоун старую сказку, – нас найдут не твои товарищи, а, как вы их называете, душманы? Что будет тогда, а?

– «Удача любит смелых», – невозмутимо ответил Селихов. – Разве нет? А, Стоун?

Теперь не ответил Уильям.

Они шли дальше.

Стоун в очередной раз оглянулся. По пути он оглядывался часто. И все чаще молчал.

Стоун посмотрел на Селихова. Встретился с его взглядом. Со странным, на редкость странным взглядом. Взглядом, что вызывал у Стоуна неприятные ощущения где-то глубоко внутри.

Этот парень был молод. Не старше девятнадцати, ну, может, двадцати лет, хотя смотрел так, как смотрит умудренный опытом оперативник, крутящий информатора так, как ему вздумается.

Парень был худощав. Однако Стоун уже испытал на себе, как тяжела могла быть его рука. Сейчас, прямо в этот момент, он видел, с каким трудом Селихову дается каждый шаг. Но ноги бойца не дрожали от усталости. Стоуну было ясно как день – за этим шагом обязательно последует новый. И эта неочевидная, странная очевидность навевала другие, гораздо более мрачные мысли:

«Он пришел за мной сюда, к логову Мирзака, – несколько удивленно думал Стоун, – пришел практически один. Натравил одних бандитов на других. И все это только потому, что я застрелил его друга?»

Стоун предпочел не продолжать эту мысль логически. Не продолжать, потому что в конечном итоге можно было бы прийти к очень неутешительным выводам. Например к таким, что так просто убежать от этого странного парня ему не удастся. Что Селихов достанет его везде, куда бы Уильям ни попытался спрятаться.

Однако Стоун был оптимистом.

У него были мысли попытаться сбежать уже давно. Еще на привале, когда они подошли к раненому товарищу Селихова. Однако здравый смысл подсказал ему, что в лоб противостоять человеку, решившемуся пойти против двух банд разом, лучше не стоит.

И эта здравая мысль очень сильно раздражала Стоуна. Заставляла его, хоть американец и не сильно того хотел, подковырнуть Селихова хотя бы словесно. Хотя бы дурацкими шутками подорвать чувство собственного достоинства. Почувствовать хоть какой-то контроль над ситуацией. Хоть какое-то личное превосходство.

Когда не получилось и это, настроение Стоуна, и так откровенно паршивое, ухудшилось еще сильнее.

Когда они поднимались по склону, когда Селихов нес своего товарища на плечах, Стоуну несколько раз приходила дурная мысль – броситься на Селихова. Столкнуть его с горы, пока руки советского солдата заняты, а сам он несет полумертвого товарища.

Желание было столь сильно, что в порыве эмоций Стоун несколько раз оборачивался, чтобы напасть. Ему казалось, что вот-вот он совершит задуманное.

Но каждый раз он встречался с его взглядом. И порыв к борьбе превращался в невинное движение – обычный полуоборот корпуса. Движение, подходившее больше не опытному агенту ЦРУ, а ребенку, боящемуся оторваться достаточно далеко от неусыпно следящего за ним отца.

И каждый раз это задевало самолюбие Стоуна.

Однако больше всего на свете Стоун привык прислушиваться к двум вещам: гласу рассудка и инстинкту самосохранения. И если первый твердил лишний раз не дергаться, то второй просто кричал об опасности.

Стоун послушался их и в этот раз. Не стал ничего предпринимать.

Понимал он так же и то, что в одиночку ему вряд ли выбраться живым.

Время упущено. Спустись он вниз, к той расщелине, наверняка наткнется на повстанцев, которые могли догадаться, куда он хочет пойти. Впрочем, он мог нарваться на них и случайно. И не известно, что хуже: попасть к бандитам или же в лапы КГБ.

Тогда Стоун принял единственное, как ему казалось, наиболее верное решение в данной ситуации.

«Мы с тобой сейчас в одной лодке, Селихов, – подумал Уильям, – совершенно точно в одной. Так почему бы мне не использовать тебя? Почему бы не спастись с твоей помощью? А потом – импровизировать. Дождаться удачного момента и сделать следующий ход. Но ход продуманный и хитрый. А еще – очень точный».

Ведь, как правильно заметил Селихов: «Удача любит смелых». И Стоун не раз на собственной шкуре убедился в правдивости девиза морской пехоты США, которой в молодости отдал немало лет. Убедился в тяжелых боях внутри джунглей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.

– Вон туда, – из собственных мыслей Стоуна вырвал голос Селихова. Голос холодный, полный не терпящего неподчинения тона. – Идем туда. Там сделаем привал.

* * *

Мы вышли к укрытию не сразу.

Сначала склон стал чуть положе, и под ногами начали попадаться камни – слишком правильной формы, чтобы родиться таковыми на этой горе. К ним, к этим грубым «кирпичам», явно приложил руку человек.

Потом я разглядел в сером, все еще стоявшем тут тумане контур, напоминавший сломанную челюсть гиганта: остатки стены из темного, почти черного плитняка.

«Караван-сарай», – мелькнуло у меня в голове.

– Вон туда, – сказал я американцу, – идем туда. Там сделаем привал.

К моему удивлению, которого я, впрочем, как обычно не выдал, Стоун не стал спорить. Он даже никак не прокомментировал мое решение. А лишь послушно повернул в сторону каменных зубцов.

Признаюсь, это меня насторожило.

Место, в которое мы пришли, не было укрытием. Скорее – это скелет, оставшийся от него.

От времени и, может, от снарядов, что разрывались здесь в какую-нибудь из старинных войн, строение развалилось на груды щебня, камней и кирпичей. От него остались только фундамент и несколько уцелевших углов. Да и то отличить их от скал можно было лишь тогда, когда подойдешь достаточно близко.

У руин не было крыши. Главный зал провалился, будто гигантский кулак ударил сверху, обнажив низкие, похожие на склеп ячейки под остатками сводов. Внутри было ветрено. Ветер выл в руинах, облизывал древние, изъеденные дождем камни.

И все же какую-никакую крышу мы нашли – зашли под свод узкого коридора, некогда, видимо, бывшего лестницей в подвал.

Вход вниз, заваленный камнями и засыпанный глиной, оказался более-менее ровным, чтобы здесь можно было уложить Алима и разместиться самим.

Сквозняка здесь не было. Воздух стоял неподвижный, густой, пропахший пылью веков, сухой глиной и чем-то кисловатым – может, пометом летучих мышей, а может, и тлением самой истории.

Я помог Алиму устроиться под самым надежным, на самом ровном месте. Он молча осматривался взглядом воспаленными глазами. Стоун, сбросив с плеч вещмешки, сел на камень. Отдышался после подъема. Его взгляд скользнул по выщербленным стенам, по узкой бойнице, превращенной временем в бесформенную дыру.

– Уютненько, – хрипло заметил американец, потирая запястья, перетянутые веревкой. – Прямо как дома. Только фрески облупились.

Я не ответил. Уже оценивал позицию глазами не гостя, а хозяина, которому предстоит здесь отбиваться.

Руины были хороши. С тактической точки зрения. Подвал давал защиту от настильного огня. Груды камней вокруг позволяли сменить позицию, не подставляясь. А главное – подходы. С востока, где зиял когда-то вход, склон был чист, как стол. Никто не подкрадется незамеченным. С запада нависала полуразрушенная башенка, из-под которой тянулась вниз, в туман, едва заметная тропка – путь для отхода, если слишком сильно прижмет.

Я прошелся вдоль щели в стене, погладил ладонью шершавый камень. Под пальцами неровно выступили какие-то знаки, выбитые давным-давно – то ли письмена, то ли метки каменотесов. Ветер, что завывал в проломах, поднял древнюю пыль. Сегодня он здесь, а завтра уйдет выть в другом ущелье.

Я отломил кусок потрескавшейся глиняной штукатурки, размял в пальцах. Он рассыпался, превратившись в тот самый желтоватый прах, что лежал повсюду. «Призрак каравана», – подумал я.

Здесь когда-то пили чай, торговались, прятались от разбойников. Теперь прятались и мы. От других разбойников. Разбойников, которые по сути своей мало чем отличались от тех, древних.

В углу, куда не добивал ветер, нашел то, что искал – несколько сухих, кривых колючих веток, нанесенных сюда, наверное, еще тем ветром. Хватит, чтобы развести маленький, жадный огонь, невидимый снаружи, и вскипятить воду для Алима. Не хватало только чайника. И времени.

Стоун уставился куда-то в пол, а Алим, кажется, забылся тяжелой дремотой.

Над руинами, медленно разгораясь, повисло холодное афганское утро. Еще один день в череде дней, которые эти камни переживут. Нам же нужно было пережить только его.

– Пойдем, – проговорил я, когда развел костерок, – кому-то нужно встать на часах.

Стоун, казалось бы, удивился.

– На часах стоят с оружием в руках, – сказал он, – а ты мне, насколько я понял, подобного доверия не окажешь.

– Так постоишь, – настоял я, сверля американца взглядом.

Стоун мой взгляд выдержал. И все же он устало вздохнул, поднялся.

– Плащ-палатку-то можно взять? Ветер задувает так, что у меня на заднице волосы дыбом встают.

– Возьми, – разрешил я.

Мы со Стоуном спрятались в руинах – за остатком стены, из-за которой прекрасно просматривался и «стол», где вероятнее всего могут подойти чужие, а может быть, и свои, и тропа отхода.

Я заменил полупустой магазин в своем АК. Многозначительно передернул затвор. Стоун наблюдал за каждым моим действием внимательно и чутко. Американец посерьезнел. Кажется, будто сам ветер сдул с его лица мерзковатую ухмылочку, а вместе с ней и все дурные шуточки, которыми полнился разум этого человека.

– Ну а теперь, – проговорил я, глядя не на Стоуна, а в туман, – давай, ты мне кое-что расскажешь, господин Стоун.