Текст книги "Операция "Янус-1" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Ну да. Сам же может подорваться, – заметил Геворкадзе. – Тогда и мина просто так пропадет. Не дело.

Самсонов и Пчеловеев снова переглянулись. Почти синхронно поправили висящие на плечах автоматы.

– Чего встали? – строго глянул на них Муха. – Исполнять.

Оба погранца набрались смелости и медленно направились к животному. При этом Самсонов чмокнул ишаку и ласково назвал его почему-то «Гошенькой».

– Ну, чего ты, Гошенька? – приговаривал он, – давай-давай. Уходи. Ну? Мой хороший…

Ишак напрягся. Принялся коситься на пограничников черным глазом. Когда бойцы приблизились, осел заорал так, что оба аж присели. Принялся подкидывать заднее копыто.

– Ай… Зараза… – выругался Самсонов. – Да он лягается! Товарищ старший лейтенант! Он лягается!

– Самсонов! – зло ответил Муха, – кончай сиськи мять! Душманские колонны останавливаешь, а с ишаком справиться не можешь⁈

– Так… Так он же меня лягнет!

– А ты с носу! С носу заходи! – крикнул кто-то из парней.

По полукружку погранцов, выстроившихся у носа командирской машины, побежали смешки.

– А если он еще и кусается⁈

– Лучше пускай укусит, чем лягнет, – со знанием дела сказал Геворкадзе, – меня в детстве ишак лягал. А однажды – кусал. Так вот – ишаки лягаются больнее.

Пограничники рассмеялись. Я лишь улыбнулся, наблюдая за их «балетом». Самсонов зло выругался.

Пограничники обходили животное с двух сторон. Двигались так, будто собираются накинуться на несчастного осла и побить. Ишак же, косясь на них глазом, зло похрапывал и изредка орал. Зато отрывал заднее копыто от земли довольно часто. Я б даже сказал – регулярно.

– Ну все… – разозлился Пчеловеев, – заколебал, скотина.

С этими словами пограничник решительно направился к ишаку, чтобы взять его под уздцы.

Норовитый ишак взревел, испугался и подкинул зад, молотя воздух копытами. В два прыжка на месте он развернулся своей боевой стороной к Пчеловееву, да так, что с поклажи на спине осла упал какой-то скат.

Выругавшись матом, Пчеловеев замер на месте. Самсонов отступил.

– Да он бешеный! – возмутился сержант. – Его, видать, какой-то бешеный шакал покусал!

– Никакой он не бешеный! – ответил Геворкадзе, доставая из кармана маленькое, желтое и очень сморщенное яблочко. – Ишак как ишак! С ишаками нежно надо! Как с девушками! Без лишних движений!

– Да откуда ж им знать, как обращаются с девушками⁈ – Грянул кто-то из парней

Пограничники снова рассмеялись, а Андро, довольный шуткой и тем, что его поддержали, с важным видом принялся полировать яблочко о грудь бушлата. Самсонов при этом принялся громко заверять погранца, отпустившего шутку про то, что они с Пчеловеевым, видите ли, не умеют обращаться с девушками, что даст тому по шее.

– Отставить балаган! – Закончилось у Мухи терпение, – убрать животное с дороги! Выполнять!

– Ану, дай-ка яблоко, – сказал Андро.

Андро недоуменно уставился на меня. Потом на яблочко. Потом на ишака.

– А-а-а-а… – догадался он и протянул мне яблочко.

Я направился к животному.

– Отойти! Всем отойти! – приказал я, видя, как ишак пугается все приближающихся к нему погранцов.

Пчеловеев с Самсоновым замерли на месте. На лицах обоих отразилось величайшее облегчение.

– Эй! Цоб-Цобэ! – встав у края дороги, я крикнул ишаку первое, что пришло на ум.

Ишак, к удивлению, которого я, как обычно, не выдал, отреагировал. Он обернулся, наставив на меня длинные волосатые уши.

Я подманил животное яблоком.

Насторожившись и недоверчиво прижав уши, ишак замер на месте.

– Зараза упрямая, – снова выругался Самсонов. – Ну ничем его не пронять. Даже…

Он не договорил. Все потому, что ишак медленно и не очень уверенно зашагал к краю дороги.

– Отлично, Саня! – крикнул Муха, – держи его подальше от проезда! Остальным – по машинам!

Я заставил ишака сойти с дороги и повел его по обочине, у самого склона. Ишак, решив, что ему ничего не угрожает и совсем заинтересовавшись яблоком, следовал за мной гораздо увереннее, чем раньше. Он похрапывал, приподнимал ухо и поворачивал морду, косясь на яблоко большим черным глазом.

Когда мы с ослом поравнялись с кормой замыкающей машины, я наконец скормил ему яблоко.

– Ну чего ты? Напугался, видать, – похлопывая осла по шее, проговорил я. – Ну еще бы. Уж столько времени тут один торчишь.

– Сашка! – крикнул мне Андро с брони замыкающей. – Давай к нам, пока эта морда упрямая обратно дорогу перегородить не решила!

– Извиняй, дружище, – я погладил осла по ноздрям, – некуда нам тебя взять. Крупноват ты, что для брони, что для десантного отсека. Ну коль следом пойдешь – не обидимся.

С этими словами я направился к бронемашине. Осел обернулся, провожая меня взглядом.

– Давай, Сашка! Запрыгивай, – улыбался Геворкадзе, – это ж как я сам не додумался ишака яблочком подманить-то? Так что ты, Сашка, голова!

Вдали, где-то в горах, раздался треск автоматного огня. Потом еще и еще. Захлопали одиночные. А потом эхом разлился нараставший шум и треск перестрелки.

Где-то начался стрелковый бой.

От автора:

* * *

Древняя Русь, 11 век.

Время Крестовых походов, борьбы Византии с Персией, расцвета западной цивилизации…

Было бы, если бы не Врач. Воин-Врач!

Первая книга серии – тут: /reader/448643

Глава 19

– «Верба-1», это «Ветер-1», на связь, – радиотелефонист Кулябов, простывший и трясущийся от озноба, разговаривал в нос.

Рацию развернули на крыше БТР. Ее длинная, коленчатая антенна покачивалась при каждом порыве ветра.

– Канал хоть тот? – строго спросил Муха.

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Я проверил.

– Так перепроверь!

– «Верба-1», это «Ветер-1», на связь, – вновь проговорил Кулябов, когда перепроверил настройки и кашлянул. Потом шмыгнул. Прислушался к радиопомехам, звучавшим в эфире.

Прислушались и мы с Мухой. Однако ответом была лишь статика.

– «Верба-1», на связь. Это «Ветер-1», – снова, очень монотонным голосом проговорил Кулябов в гарнитуру.

При этом свою задачу он выполнял настолько нехотя и устало, что у Мухи на лбу запульсировала жилка.

– Верба…

– Дай сюда! – не выдержал Муха, вырывая у Кулябова гарнитуру.

Радиотелефонист сначала удивленно уставился на старлея, но потом виновато отвел глаза. А потом как-то жалостливо посмотрел на старшего механика-водителя Никиту Полевого, высунувшегося из люка механика-водителя.

– «Верба-1», на связь, – строго и даже требовательно вызвал Муха. – Это «Ветер-1», прием.

Он прислушался к шуму статических помех.

Стрелковый бой, завязавшийся где-то в горах, длился не больше десяти минут. Вот только треск стоял такой, что сразу стало ясно – это не легкая, ленивая стычка, какие бывают, когда наши нарываются на разъезды и дозорных противника. Это настоящий, высокоинтенсивный бой. Бой, закончившийся почти так же быстро, как и начавшийся. Но самое главное – никто наверняка не мог сказать, что это вообще было.

– Не отвечают, сука, – предприняв еще несколько пустых попыток выйти на связь, проговорил Муха.

– Скорее всего, горы, – робко проговорил Кулябов и шмыгнул носом. – Мы на самом дне ущелья. Сигнал не проходит.

– Может, горы, – согласился я, – а может, связываться уже не с кем.

Кулябов растерянно улыбнулся.

– Ну ты и пессимист, товарищ сержант, – проговорил Кулябов, – вся эта стрекотня… Это ж всё что угодно может быть.

– Я реалист, – бросил я, задумавшись.

– Продолжать попытки, – Муха вернул Кулябову гарнитуру, чем, по всей видимости, немало расстроил бойца.

Потом, вслед за мной, спрыгнул с брони. Под робкие попытки радиотелефониста, оставшегося на БТР, связаться со спецгруппой, сказал:

– Хреновое у меня предчувствие, Саша. Очень хреновое.

– У меня не лучше, – ответил я суховато.

– Думаешь, они попали в переделку?

– Я ничего не думаю, Боря. Сейчас выводов никаких не сделать.

Муха достал сигарету. Закурил.

– Это может быть стычка между душманскими группировками, – сказал я. – А то, что группа на связь не выходит… Вполне вероятно, что и правда горы блокируют сигнал. Командир, они что-нибудь упоминали о том, по какой дороге пойдут? Где у них точка эвакуации?

– Ничего, – покачал головой Муха. – Насколько я понял, это всё информация ихняя внутренняя.

Муха выругался матом. Потом добавил:

– Ни черта непонятно, что вообще происходит.

– Тогда нужно разобраться, – сказал я.

Муха, видимо, подхвативший ход моих мыслей, поднял голову и уставился на скалистую вершину горы, что нависла над нами. Потом перевел взгляд на противоположный склон, не такой зыбкий у основания и не такой скалистый у верхушки.

– Я возьму отделение Самсонова и Кулябу, – сказал я. – Попробуем забраться где повыше и попытаемся выйти с ними на связь.

Муха, всё еще смотревший вверх на гору, прищурился от ветра. Поджал губы и коротко покивал.

– Добро, Саня. Давай только быстро. На всё про всё у тебя двадцать минут. Я займу оборону тут, в ущелье. Буду приглядывать за вами снизу.

– Приглядывай, – кивнул я и улыбнулся. Потом снова кивнул, но уже на ишака, которого Самсонов окрестил Гошенькой. – И за ним тоже приглядывай. А то вон, снова в нос колонны идет.

– А зараза… – Муха засуетился. – Геворкадзе, Митин! Не пускайте ишака! Не видите? Снова в нос идет! Как-как⁈ Подманите его чем-нибудь! Пускай уже отвалит!

– Горы, скалы… У меня вот где уже эти скалы! – сказал Куляба, поправляя подсумок с рацией и одновременно делая характерный жест у горла.

– Так ты ж почти постоянно под броней сидишь, – с хитроватым укором заметил Пчеловеев, окрикивая радиотелефониста, поднимавшемуся в середине нашей цепочки. – Когда это тебе горы успели надоесть?

Склон был достаточно крутой, без троп. Пробираться приходилось прямо по камням и осыпям. Иногда шли в крутой подъем, наблюдая, чтобы не соскользнуть вниз. Иногда приходилось карабкаться чуть не на четвереньках, хватаясь за холодные камни, жесткую и суровую горную траву или цепкие корни редких, низкорослых деревьев.

Таким макаром мы поднялись уже достаточно высоко. Отсюда БТРы внизу казались детскими игрушками, которые старательный ребенок аккуратно поставил в линию. Бойцы-пограничники же – никем иным, как муравьями, копошившимися рядом с ними.

– Так ты б на моем месте посидел в командирской машине, – обиделся Куляба. – Знаешь, какие там сквозняки бывают? Думаешь, где я простудился⁈

Я поднимался первым, ища наиболее простой путь. Следом шел Самсонов. За ним Куляба с Матовым и замыкал цепочку Пчеловеев.

– А этот особист еще? – продолжал ныть Куляба, шмыгая носом. – Я ему говорю: товарищ капитан! У меня свое дело! У меня рация! И что ты думаешь? Нет, мол, говорит. Иди таскай автоматы. Ну и что было делать⁈ Я и таскал! Думаешь, где я простудился?

Куляба говорил достаточно громко, но порывистый, холодный ветер то и дело приглушал его слова. Заставлял глотать их, становиться приглушенными, звучащими будто бы из-за стены.

– Так где же? – хмыкнул Пчеловеев. – В БТРе или когда автоматы таскал?

Кулябов ему ничего не ответил. Только обернулся и уставился на Тоху недовольным взглядом.

– Кончай ты уже жаловаться. Заколебал… – не выдержал Самсонов. – Без тебя тошно. И ноешь, и ноешь. Думаешь, остальным тут, в этих гиблых местах нравится? Вон, еще трех нет, а уже на ощупь пробираемся. Еще чуть-чуть – и ни черта не будет видно!

– Именно поэтому, – сказал я строго, – надо пошевеливаться. По темноте назад не спустимся. Так что, отставить разговоры.

Поднявшись еще метров на семь, я рассудил, что мы оказались на достаточной высоте. Кроме того, подвернулось удачное место – слоистая сланцевая плита над большой осыпью.

Борясь с усилившимся тут ветром, мы пробрались к плите, и Куляба принялся развертывать рацию.

– Так и что думаете? – закуривая, спросил Самсонов, пока радиотелефонист Кулябов раскладывал длинную антенну рации. – Наши это были? Или что? Или, может, правда, какие душманы между собой сцепились?

– Могли и душманы, – несколько несмело проговорил Матовой, обходя Самсонова, чтобы уберечься от табачного дыма, который ветер погнал в его сторону. – Когда они все из пещер разбежались, вполне могли сформироваться разные враждующие группировки. Дерутся теперь за еду, патроны и другие припасы. Так что, я думаю, паниковать рано.

Матовой хоть и начал неуверенно, но с каждым словом речь его приобретала всё более менторский тон. Скромный и не очень общительный Сергей, казалось, радовался тому, что его слушают.

– А кто паникует? – спросил Самсонов, покосившись на Матового. – Никто тут не паникует. Но стрельба была? Была. Стрелять могли в наших? В наших. Надо разобраться.

Самсонов же, напротив, казалось, влился в коллектив после событий со штурмом колонны. Я чувствовал, что сержант, пусть и устал, но пребывает в приподнятом расположении духа. Чувствует себя своим и среди своих. Это было хорошо.

– Стрелять могли вообще в другом месте, – заметил Пчеловеев. – Может быть, на «Вертушке». Тут горы, громкие звуки разлетаются далеко.

– Ну вообще-то, – начал Матовой, ковыряя камешек какой-то палочкой, – всё совсем наоборот. На высоте воздух разреженный. Звуку негде распространяться. Да и стрельба была слышна с запада. А «Вертушка» находится на севере.

– Всё-то ты знаешь, городской, – недовольно буркнул Пчеловеев. – Не то что мы, простые деревенские парни.

Сергей будто бы расстроился, услышав замечание Пчеловеева, но его почти сразу, совершенно внезапно для всех, поддержал Самсонов:

– Сергей дело говорит. На западе. И если мы слышали стрельбу, значит, это не так и далеко.

– А ты, товарищ сержант, – с укором посмотрел на него Пчеловеев, – я смотрю, хочешь в разведгруппе пойти? Особистов искать?

– Надо будет, – строго сказал ему Самсонов, а потом вдруг глянул на меня. – Пойдем. Мы своих не бросаем.

Во взгляде его я заметил странные, забегавшие там огоньки. Такие, которые бывают, когда ребенок смотрит на любимого футболиста, которого увидел живьем.

«Ох, не того ты себе кумира выбрал, дружок, – подумал я с ухмылкой, – совсем не того».

– «Верба-1», – наконец заговорил Кулябов, – это «Ветер-1», на связь. Повторяю: это «Ветер-1», ответьте.

Некоторое время Кулябов вхолостую вызывал спецгруппу. То и дело прикладывался к гарнитуре, менял какие-то настройки. Щелкал кнопкой. Вот только ответом ему постоянно было шипение статики.

– Что, нет? – спросил я.

– Не могу понять, – нахмурился Кулябов, – то ли сигнал не проходит, то ли…

Несколько мгновений мне казалось, что радиотелефонист скажет: «То ли с той стороны некому отвечать». Казалось, ему и самому пришла в голову подобная мысль, потому что Куляба замялся. И всё же закончил иначе:

– То ли с той стороны просто никто не отвечает, – гнусаво проговорил он.

Пограничники мрачно переглянулись.

– Попробуй еще. Время пока есть, – проговорил я, сверяясь с часами.

– Есть. «Верба-1», на связь…

И следующая попытка Кулябова оказалась неудачной. Как и следующая за ней. И еще одна.

– Видать, горы сигнал не пропускают, – пробурчал Самсонов, вставая с корточек.

– Не, – Куляба отложил гарнитуру, – не отвечают. Они… – А нет… Есть сигнал!

– Дай-ка, – серьезно сказал я, забирая у Кулябы гарнитуру.

В эфире слышался слабый, постоянно перекрывающийся помехами голос. Мужской голос. Его бубнение ясно было слышно сквозь помехи статики.

Однако с каждым мгновением он становился всё четче и четче.

– … ышу вас, «Ветер-1», говорите. При…

– «Верба-1», – подхватил я, – повторите, как слышно? Повторите. Прием.

– «Ветер-1», – голос стал совсем четким, – это «Верба-1». Слышу вас нормально. Прием.

– «Верба-1», мы слышали стрелковый бой в горах. Доложите обстановку. Прием.

– Бой⁈ Был бой! У нас… И… Как слышно⁈

– «Верба-1», – нахмурился я, – дайте вашего главного. Повторяю: дайте вашего главного. Как слышно? Прием.

На том конце невнятно забубнели, и мне пришлось еще несколько раз повторить просьбу.

– «Ветер-1», – раздался вдруг злой, даже нервный голос Наливкина, – чего надо⁈ Своих проблем выше крыши. Вы еще тут.

– Вы б порадовались, – улыбнулся я, – что рядом подмога есть, «Верба-1», что вы там, в этих горах, не одни застряли.

Наливкин явно узнал мой голос, потому что его собственный немедленно помягчал. В нем появились привычные смешливые нотки:

– «Ветер-1»! Вот черти приставучие! Никуда от вас не денешься! Без мыла в… залезете… Прием.

– «Верба-1», доложите обстановку, – продолжил я. – Мы слышали стрелковый бой. Это вы там безобразничаете? Прием.

– Какой там? – Наливкин вдруг помрачнел. – Душманы… Засаду… Мы отбились… Но есть триста… Ждем… Заняли оборону… На точке эвакуации… Не требуется…

Слова Наливкина постоянно перемежались шипением и треском помех, терялись на канале связи.

– Сукины сыны знали, куда бить… – продолжал он. – Они… нашу группу… Мы потеряли ковбоя. Прием.

Я нахмурился.

– Не понял, повторите, «Верба-1». Прием.

– Мы потеряли ковбоя. Они… за ковбоем. Били целенаправленно и… Разделили… Потом захватили ковбоя. Повторяю: захватили… оя… Как слышно, прием?

Глава 20

– Вот значит как, – в мрачной задумчивости проговорил Муха, когда услышал мой доклад.

Мы спустились со склона примерно через десять минут после окончания сеанса связи. Все это время остальной взвод разведки с настороженностью, заняв оборону, ждал, какие же вести мы им принесем.

И, конечно, сильнее остальных насторожился именно Муха. Однако, глядя на мрачное, я бы даже сказал, темное лицо старшего лейтенанта, я сделал вывод, что он беспокоится отнюдь не о судьбе спецгруппы Наливкина. Не о том, попали ли они в засаду или нет. Даже не о том, придется ли ему принимать решение направлять к спецгруппе подкрепление. Беспокойство его было связано с кое-чем другим. И я прекрасно знал, с чем.

– Так точно, – проговорил я бесстрастно, – Стоуна у них отбили, но группа смогла выйти из окружения достаточно легко. Наливкин докладывал, что отряд душманов был хоть и многочисленным, но плохо вооруженным. Ничего тяжелее автомата Калашникова у противника при себе не было.

– И сейчас они заняли оборону у точки эвакуации? – спросил Муха.

Не ответив, я только кивнул.

Муха задумчиво пнул толстую резину мощного колеса БТРа.

– Саша, – Муха выдохнул. Голос его прозвучал сколь настороженно, столь же и устало. – Можно тебя спросить кое о чем?

– Слушаю.

– Почему ты не прикончил этого Стоуна? М-м-м-м?

Повисший в рокоте двигателей бронемашины вопрос только подтвердил мои догадки.

– Я уже сбился со счета, сколько раз мне задавали этот вопрос, – ухмыльнулся я. – Может быть, даже ты задавал, командир. Да только я позабыл. Настолько часто это было.

– Крутишь, – покачал головой Муха. – Уходишь от ответа.

– У меня и в мыслях не было уходить.

Муха снова вздохнул.

– Я объясню, – проговорил старший лейтенант, а потом поправил кепи, глянул на меня. – После смерти Бычки ты бросаешь все и мчишься вслед за Стоуном. Когда вместо американца натыкаешься на потерявшуюся афганскую девчонку, пускаешься в погоню за американцем и второй раз. Признаться, я всегда считал, что ты делаешь это из мести. И очень, ну прямо очень удивился, когда ты притащил американца к нам живьем.

Муха извлек пачку сигарет из нагрудного кармана. Постукал тыльной дном пачки о тыльную сторону ладони, извлек выскочившую сигарету и положил ее в губы.

– Я же знаю, что ты первым поймал его, – сказал Муха, закуривая. – Все это знают. Так почему же не убил?

– Потому что американец был важнее живым, чем мертвым, командир. Так сложились обстоятельства.

– Угу… – Кивнул Муха и, казалось, снова задумался. Он думал долго. Заговорил только тогда, когда щелкнул бычком, отправив дымящийся окурок куда-то на обочину дороги, в камни. – Но выходит, что Наливкин с Орловым потеряли Стоуна. Американец сбежал под шумок. Сбежал в компании остальных пленных, которых вела спецгруппа. Просто взял и скрылся под шумок.

– Не думаю, Боря, что он скрылся под шумок.

– Почему же? – Муха сделал вид, что удивился. – Ведь обстоятельства подвернулись удачные. А может быть, и не обстоятельства. Может, это его душманские дружки пришли выручать американского товарища?

– Нет у него больше душманских дружков, – я отрицательно покачал головой. – Все, что были, погибли при штурме колонны. А для остальных, как мы смогли убедиться, он лишь лакомая добыча, которую можно дорого продать.

– Будь я американским ЦРУшником, господи прости, – поморщился Муха, – я бы очень. Ну очень не хотел бы попасть в руки нашим спецслужбам. И, думается мне, пошел бы на что угодно, чтобы этого избежать. Даже на союз с врагом. А ты знаешь, какая крыса этот Стоун. Чтобы спасти свою шкуру, он даже решился бок о бок с тобой отбиваться от людей того Халим-Бабы.

– Совершенно согласен, – покивал я.

Муха, немало удивленный моим ответом, недоверчиво приподнял бровь.

– Правда, что ли?

– Правда. Согласен, что Стоун – крыса. Он хочет лишь выжить. И все. А потому знает – в руках наших спецслужб у него есть шанс. И именно потому, что он полезен. А для них, – я указал куда-то в горы, – для тех, кто пытается организовать «Пересмешник», его полезность он исчерпал, когда пещеры с оружием взорвались. Теперь Стоун превратился в проблему.

Муха нахмурился.

– Думаешь, он не сбежал? Думаешь, его захватили силой?

– Уверен.

Муха сжал губы так, что даже при плохом свете я заметил, как они побелели. При этом взгляд Мухи сделался еще более подозрительным.

– Не уверен, что спецгруппа станет его возвращать, – сказал он. – КГБ набрало много материалов. В том числе и показания самого Стоуна. Рисковать этим они не будут. Да и времени у них нет. Если так, то американец, вполне возможно, пропал для нас. Если, конечно…

– Если ты намекаешь на то, – перебил я старлея, – что собираешься в очередной раз предостеречь меня от самовольной вылазки за Стоуном, то расслабься. Я никуда не пойду.

Теперь Муха, кажется, по-настоящему удивился.

– Почему? – спросил он, совершенно не скрывая своего удивления. Даже больше, кажется, Муха вообще забыл, что предпочитает скрывать подобные эмоции.

– Потому что Стоун рассказал мне все, что мог рассказать.

– А месть?

– Спрашиваешь, хочу ли я убить его? – спокойно проговорил я.

Муха молчал. Казалось, старлей даже не замечал, как необычно сильно для человека, повидавшего так много вещей, что даже в молодом возрасте лучше не видеть, округлились его глаза.

– Хочу каждую минуту, – кивнул я. – Вернее, хотел. И когда вытаскивал его из лап людей Халим-Бабы, и когда мы отражали их атаку в руинах. Вернее, хотел. Но понимал, что это нецелесообразно. Понимал тогда. И…

Я обернулся. Многозначительно окинул взглядом до смерти уставших бойцов-пограничников, ждущих у БТРов и на них.

– И тем более понимаю сейчас.

Муха вдруг выдохнул. Выдохнул, как ему казалось, совсем незаметно. Но я отчетливо уловил в этом его вздохе отголосок облегчения, которое пришло к старлею после мучительно долгого, выматывающего ожидания и еще более выматывающего разговора.

– Хорошо, Саша. Спасибо, – серьезно сказал Муха, но вдруг улыбнулся: – А то мне, реши ты уйти, пришлось бы связать тебя по рукам и ногам и кинуть под лавку десантного отсека командирской машины.

– Не думаю, что у тебя это получилось бы, – улыбнулся я в ответ.

– На самом деле, – старлей сдержанно, очень устало рассмеялся. – На самом деле, я тоже. Тоже не думаю.

* * *

– Лежать, собака! – крикнул крепкий, облаченный в форму защитного цвета душман с разгрузкой для магазинов на груди.

Стоун упал на холодные камни, когда душман толкнул его и тем самым сбил с ног.

Они остановились прямо на склоне, лишь укрылись от ветра за бугристой, будто бы врезавшейся в нее скалой, нависавшей над ущельем. Остановились и стали ждать.

Стоун чувствовал себя неважно. Во время головокружительного бегства он несколько раз поскользнулся и пару раз неплохо так приложился к камням. В том числе и головой.

В ушах после такого страшно шумело, голова раскалывалась, а конечности, казалось, отказывались его слушаться. Потеряли всякую координацию. Прямо по пути Стоуна стошнило. Однако американец подозревал, что пренебрежительное отношение окружающих вызвано отнюдь не тем, что его вытошнило остатками советской тушенки прямо у них на глазах. О да, сэр. Совсем не тем…

До начала внезапной, заставшей врасплох группу советских спецов атаки, Стоун вместе с остальными пленными шел под конвоем в середине группы. Душманам: Мирзаку, Халим-Бабе и тому, третьему, имени которого Стоун не знал, связали руки. Уильяму же разрешили идти свободным, без наручников. Да только это не спасло его, когда откуда-то со склонов ущелья по ним открыли огонь.

Стоун хорошо помнил, как затрещали автоматы. Как принялись ухать архаичные полуавтоматические винтовки повстанцев. Помнил, как почти сразу вся цепочка, как по команде, залегла на тропе. Помнил, как командиры советов принялись выкрикивать приказы, организовывая оборону. И, конечно же, помнил, как советские солдаты ответили по духам организованным, сплоченным огнем.

Странно, но в тот момент у Стоуна в голове крутилась лишь одна, совершенно неуместная мысль: «Посмотрите, как они быстро изготовились к бою. Как быстро вычислили и принялись давить огневые точки врага. Вот это выучка. Впечатляет. Очень впечатляет».

Стоун пытался прижать голову как можно ближе к земле, а эта мысль все крутилась и крутилась под треск и хлопки автоматных выстрелов обеих сторон.

Уильям не мог с точностью сказать, что именно тогда произошло. События побежали так быстро, а он так старательно пытался не поймать пулю, что совершенно не следил за ходом боя. Знал лишь одно: каким-то образом душманы умудрились «разрезать» цепь советских бойцов. Отделить голову от середины, а середину от хвоста. Заставить солдат рассыпаться по укрытиям таким образом, что четверо пленных остались под присмотром лишь пяти солдат. А последним, к слову, особо и некогда было присматривать за пленниками.

И тогда закрутилось.

Стоун не видел хода рукопашной. Лишь заметил, что именно Халим-Баба первым решился на нее. Первым, прямо с завязанными руками, набросился на ближайшего русского и принялся драться с ним за автомат. Очень скоро его примеру последовали и остальные пленные – Мирзак и тот второй, имени которого Стоун не знал.

А вот Уильям… Уильям остался в стороне. Кем бы ни были эти повстанцы, а что это именно они, а не пакистанские войска или спецназ ISI, пришедшие за ним, он знал точно. Ни те, ни другие не стали бы использовать допотопные винтовки в бою с русскими.

Эти использовали.

Но знал Стоун также и кое-что другое. Вернее, не знал, а чувствовал. Чувствовал, что пришли именно за ним.

Стоун не видел и того, как протекала рукопашная, бурлившая прямо у него над головой под пулями. Он слишком хорошо знал, что вертеть головой под пулями – последнее дело.

И как ни странно, пленные победили.

– Вставай, американец, – сказал тогда Халим-Баба, чье злое, измазанное кровью лицо первым появилось в поле зрения Стоуна, когда главарь душманов схватил и потянул его за одежду, – вставай. Ты пойдешь со мной.

Стоун хотел было возразить, но быстро получил по лицу тяжелым прикладом автомата Калашникова.

И тогда они принялись отступать. Куда? Стоун не знал. Останутся ли они в живых под градом пуль? Не знал тем более. Он знал лишь одно: если Стоун станет сопротивляться, то умрет. Его либо убьет обезумевший от крови Халим-Баба, либо он нарвется на шальную пулю. И Стоуну было совершенно все равно, чьей эта пуля окажется – русских или афганцев.

Однако он успел заметить, что рукопашную пережили не все. Они отходили втроем: Стоун, Халим-Баба и душман-незнакомец. Хотя последний оказался ранен пулей.

Мирзак же остался там. Стоун слышал его скрипучий крик, когда того ранили или убивали. Он не понял, что случилось с сутулым душманом. Может быть, его убил русский, на которого тот напал. А может быть, и пуля скрытого в камнях повстанческого стрелка. Хотя в общем-то Стоуну было все равно.

Стоун не знал, сколько времени прошло с момента начала их «хаотического отступления». Но он думал, что немного. Потому что очень скоро они нарвались на повстанцев. Их окружили пять, а может быть, десять человек, черными тенями повыраставших из-за камней склона.

– Брось оружие! – тут же приказал один из них, должно быть, командир. Именно тот, что позже толкнет Стоуна на землю.

А потом он оказался здесь. Оказался за этой вдавшейся в гору скалой, изнывая от тошноты, боли в голове и ногах, а также от колкого ветра, что все же как-то умудрялся пробиваться в этот уголок.

– Я бы посоветовал тебе, – угрожающе проговорил Халим-Баба, когда Стоуна сбили с ног, – обращаться с моей добычей поаккуратнее, моджахеддин.

– Твоей добычей? – насупился моджахед, держа автомат наготове.

– Ты знаешь, кто я такой? – Халим-Баба шагнул к нему.

Остальные душманы при этом напряглись, бряцнули оружием. Этот шум смешался с негромкими стонами безымянного душмана, что бежал вместе с ними от русских. Последний мучился от ранения, но, кажется, никто из тех, кто схватил их, даже и не думал помогать бедняге.

– Мне плевать, кто ты такой, – сказал моджахед. – Сейчас этот человек принадлежит Абдул-Халиму.

– Абдул-Халим ошибается, – прошипел Баба, совершенно не обращая никакого внимания на то, что окружившие его воины-повстанцы держали оружие наготове и могли очень быстро привести его в боевое положение. – Американец мой по праву. Его отдал мне Мирзак в уплату калыма. И только мне решать, как распорядиться им.

Моджахед хмыкнул. Многозначительно осмотрел поблескивающую от масла ствольную коробку своего АК-74.

– Твой? Ну тогда попробуй забрать его.

Халим-Баба схватился за советский нож, который прятал за кушаком. Моджахед немедленно поднял оружие. Его примеру последовали еще трое моджахедов, стоящих у него за плечами. Остальные гортанно засмеялись.

– Отставить! – прозвучал низковатый и хриплый, а еще очень властный голос.

Моджахеды, все как один, обернулись. У Стоуна троилось в глазах, но даже он смог заметить, как к таившейся у скалы группе присоединилась еще одна. И вел ее…

– Забиулла, – выдохнул Стоун тихо. Так, чтобы никто не услышал его слов.

– Здравствуй, Халим-Баба, – Забиулла вышел вперед.

Его бойцы, у Стоуна не хватило концентрации посчитать, сколько их было, замерли у Забиуллы за спиной, застыли, словно тени. Казалось, их глаза по-шакальи поблескивают в полутьме. Казалось, они совершенно не походят на людей. Стоун поймал себя на мысли, что ему страшно.

– Забиулла, – Халим-Баба выплюнул это имя, словно ругательство. – Я думал, ты умер в тех пещерах.

– Почему же ты считаешь, что этот человек твой, Халим-Баба? – спросил Забиулла, подходя к нему, позвякивая оружием и выкладкой. – По какому такому, говоришь, праву он принадлежит тебе?

– Ты все прекрасно слышал, Забиулла, – угрожающе прошипел Халим-Баба. – Мирзак отдал его мне. И теперь мне решать, кому его продать. Если вы проводите меня и моего пленного к выходу из ущелья, вполне возможно, я продам его именно Абдул-Халиму.