Текст книги "Тень «Пересмешника» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26

– Ну и… – Бычка совсем растерялся, стал водить взглядом от меня к старлею и обратно, – ну и что будем делать? Правда, шлёпнем его? Пленного?

– Никого шлёпать мы не будем, – покачал головой Муха.

Мальчишка, ожидая нашего ответа, уставился на старлея.

– Но тогда он ничего и не скажет, – пожал плечами Смыкало.

– Я советский офицер, а не палач! – вдруг обернулся к нему Муха. – И казнить никого не собираюсь! Я тебе что, полицай какой, а?

Смыкало помрачнел. Угрюмо отвернулся и ничего не сказал.

– Вот сука, а? – разнервничался Муха.

– Значит, просто задержим его и всё? – спросил Бычка, кривясь и ощупывая кусочек пластыря на ухе.

– Тихо! Я думаю! – снова зло бросил Муха.

Но тут душманёнок снова подал голос. Видимо, он спросил Муху о том, согласны ли мы на его условия.

Муха в сердцах что-то ему выкрикнул. Душман ничего не ответил и только ещё сильнее сжался, уставившись в землю отсутствующим взглядом.

– Ты ему отказал, – не спросил, а констатировал я.

– А что мне ещё было делать? – Муха повернулся ко мне, разводя руками. – Пообещать ему, что я его хлопну⁈

– Да, – твёрдо ответил я. – Но хлопать не обязательно.

Муха застыл без движения. Небольшие его глаза расширились от удивления. Потом он сжал губы.

– Сука… Не нравится мне всё это… – покачал головой Бычка.

– Другого, похоже, нам не остаётся. На кону жизнь целого взвода советских солдат, – сказал старлей.

– Вот именно, – кивнул я.

Муха долго смотрел на пацана. Потом снял с плеча автомат и отсоединил магазин, проверил патроны.

Когда это заметил мальчишка, то медленно, будто бы с каким-то усилием, приподнял голову. Посмотрел на Муху.

Тогда они заговорили на дари. Парень даже заставил старшего лейтенанта поклясться от имени всего взвода, что он исполнит свою часть уговора. Муха поклялся. И на его лице не дрогнул ни один мускул.

Только после этого мальчишка заговорил. Рассказ его оказался продолжительным. В ходе него Муха время от времени останавливал парня – что-то переспрашивал, что-то уточнял. А ещё – постоянно, с каждым словом мрачнел.

Когда мальчишка закончил, Муха поднялся.

– Он сказал, – начал Муха немного погодя, – что их осталось около пятнадцати или двадцати человек. На вооружении есть пулемёты и миномёт. Они укрылись в пещерном комплексе у подножия вон той горы.

Муха кивнул вдаль, на вершину, едва-едва выглядывавшую из-за скалистых камней верха правого горного склона ущелья, в котором мы находились.

– По его словам, километра три-четыре, не больше. Час-полтора пешком.

Муха проговаривал эти слова монотонно и жёстко. Даже как-то несколько отрешённо.

– Он говорит, что Учитель Веры там. А вместе с ним какой-то пакистанец, который руководит группировкой.

Бычка со Смыкало переглянулись, но никто из них ничего не сказал. Я тоже не торопился комментировать слова старлея. Я анализировал, думал. Прикидывал варианты развития событий.

– Они не отступают. И не отступят, потому что хотят отомстить, – Муха поднял взгляд и глянул на меня, – хотят отомстить нам за Айваджа.

– Нам, в смысле, советской армии? – удивился Смыкало.

– Нам, в смысле нашему взводу. Мне, – отрезал Муха.

На лицах бойцов отразилось недоумение.

– Но как? Но откуда они знали, что именно мы прибудем проверить потерявшееся отделение? – спросил Бычка, от удивления, кажется, совсем позабывший о своём раненом ухе.

– Они знают, где расположена крепость, – сказал я. – Знают, по какой дороге мы приехали к заставе. А та подозрительная трансляция на дари… Её могли подкинуть нам как приманку.

– И рассчитывать, что прибудем именно мы, – покивал Муха. – Ну… и мы попались на их удочку.

– В этой партии мы их переиграли, – усмехнулся я. – А в следующей – первый ход за нами.

– Белые – смелые, – задумчиво произнёс старлей.

Тут его позвал душманёнок. Он бросил старлею несколько слов, безотрывно глядя Мухе в глаза. Муха выдержал его взгляд.

Но ничего не ответил.

Тогда приказ отдал я:

– Взять пленного, доставить его к бронемашинам. Пускай его эвакуируют вместе с ранеными.

Бычка со Смыкало помедлили несколько мгновений. Но всё же подошли к парню и схватили его. Принялись поднимать.

Мальчишка, осознав, что сегодня он не отправится в свой рай, принялся кричать и вырываться.

– Двигайте, мы за вами, – сказал Муха, – надо повернуть оставшуюся группу.

– Есть!

– Есть!

Некоторое время мы наблюдали, как пограничники осторожно спускают впавшего в настоящую истерику душмана вниз, ко дну ущелья.

– Ты верно сказал, командир, – начал я, когда заметил, что Муха провожает бойцов безотрывным взглядом. – Мы не убийцы. Мы солдаты.

– Ты посмотри на него, – угрюмо сказал Муха, – как убивается, что пулю сегодня не получил.

– Ему хорошо промыли мозги.

– М-да… Но на душе у меня тоже как-то хреново, – вздохнул Муха. – Будто бы… Будто бы обещание я дал и не выполнил.

– Он сам не знал, чего просил, командир. Мы сохранили пленному жизнь. И теперь у нас есть сведения, чтобы вытащить остальных.

– И всё же… – начал было Муха, но не договорил.

Всё потому, что я перебил его:

– Тебе было б легче, если б ты его расстрелял?

– Нет, – помедлив немного, покачал головой старший лейтенант. – Точно не было бы.

– Ну тогда и думать тут не о чем. Пойдём к остальным.

Я двинулся вниз по склону, чтобы добраться до оставшейся на тропе группы.

Муха, наверное, решил, что я не услышу его слов. И всё же лёгкий, прогретый солнцем афганский ветер донёс их до моих ушей:

– Что-то расклеился я в последнее время… Ой, расклеился, – пробурчал старлей негромко. А потом зашагал вслед за мной.

Муха приказал группе, которая застряла на тропе, спуститься и присоединиться к остальному взводу. А потом мы должны были перегруппироваться.

Когда мы спустились, первым делом старлей оценил состояние раненых. А их у нас оказалось пять человек.

Бычка был вполне боеспособен со своим лёгким ранением. А вот Пчеловееву, которому я и ещё несколько парней помогли спуститься с горы, нужна была эвакуация. Эвакуировать нужно было и Филипенко из группы Андро Геворгадзе. Как оказалось, он повредил ногу, когда менял позицию на крутом левом склоне ущелья. Андро грешил на перелом, но Филипенко отнекивался:

– Да че ты, командир! Нормально у меня всё, нор-маль-но! Так, растянул, небось. Ну, может быть, вывих!

И всё же двигаться он больше не мог. Требовалось забрать его из ущелья.

С экипажем БТР было сложнее. Намного сложнее. Кумулятивный снаряд, выпущенный душманами, по всей видимости, метил в десантный отсек. Да только они промахнулись. Вернее – почти промахнулись, зацепив ещё и моторный.

Разрушительная мощь кумулятивной струи выжгла двигатели. А вместе с тем меньшая её часть проникла и в чрево машины, где находились бойцы.

Но если Кулябов сидел достаточно далеко от места, куда ударил снаряд, то Волков оказался ближе. Гораздо ближе.

Мехвод и наводчик отделались, что называется, лёгким испугом. Кулябов – лёгкой контузией. Телефониста рвало. У него наблюдалось явное помутнение сознания и головные боли.

С замкомвзвода было хуже. Критически хуже.

– Где он? – спросил я, протискиваясь за спинами бойцов, столпившихся у мёртвой бронемашины.

Я пришёл одним из последних, ведь нужно было спустить Пчеловеева.

БТР стоял недвижимый, словно пустой панцирь какого-то огромного насекомого. Его броня с левой стороны почернела и оплавилась. Единственная маленькая дырочка, прожжённая струёй, зияла в борту, ближе к корме машины. Внутри же развернулся настоящий ад.

Осколки брони и корпуса в купе с разогретой до невероятной температуры струёй кумулятивного снаряда поработали там на совесть.

Когда я всё же пробрался между бойцами, то увидел Волкова.

Замкомвзвода лежал на расстеленной на земле плащ-палатке. Лицо его, бледное, безмятежное, было обращено к небу. Глаза – прикрыты.

Руки несчастного уже кто-то бережно сложил на грудь.

Муха стоял рядом на колене и безотрывно смотрел на своего погибшего зама. Когда старлей заметил меня, то медленно поднял голову.

Лицо Мухи казалось мне каменным. Даже бесстрастным. Каким-то холодным. Но если внимательный человек заглянет ему в глаза – он всё поймёт.

И я тоже понял – Муху просто переполняли эмоции, которые он скрывал за своей бесэмоциональной маской. Но я смог рассмотреть в его взгляде всю эту бурю эмоций: сожаление, боль, скорбь. А ещё страшную злость и холодную, мстительную ярость. Взгляд старлея молчал о том, что чувствовал этот человек. И в то же время он кричал об этих эмоциях так, как не сможет голосом ни один человек.

– Известно, как он умер? – спросил я.

Старший мехвод Никита Полевой, управлявший машиной, где находился Волков, с горечью посмотрел на меня.

– Осколочные ранения. Многочисленные, – сказал он, – мы не успели ему кровь остановить. Истёк.

– Он оставался в сознании? – спросил я, обводя собравшихся вокруг бойцов взглядом.

Казалось, все поникли, глядя на погибшего товарища. Тяжёлая, скорбная атмосфера окутала весь взвод. Бойцы опустили головы. Спрятали свои суровые, мрачные лица.

В глазах некоторых я видел растерянность. В других – отголоски страха. В третьих, которых оказалось меньше всего, – тихую злость.

– До самого конца, – сглотнул Илья. – Даже пытался командовать нами, когда мы стали организовывать оборону.

– Я говорил ему не рисковать, – сказал тихо Муха.

Я выдохнул. Ещё раз обвёл всех пограничников взглядом. Потом набрал в грудь побольше воздуха и заговорил.

* * *

Муха смотрел на бледное, правильных черт лицо Волкова. Погибший замкомвзвода будто бы не походил на самого себя. Щёки его впали, губы побледнели и будто бы истончились. Остальные черты словно бы потеряли былую чёткость, былую природную строгость и выверенность.

Казалось, что это и не Волков вовсе.

Муха знал его не так долго. Но хорошо. И пусть Дмитрий Волков не был примерным старшим сержантом в своей службе. Пусть способен он был и на лизоблюдство, и на подхалимаж, которые так презирал Муха, но всё же, зам решил уйти настоящим солдатом.

Муха и раньше знал, что в бою Волков оказывался на удивление надёжным. На удивление умелым и решительным солдатом. Будто бы что-то в его светловолосой голове щёлкало, будто бы переключался какой-то тумблер, и натура карьериста отходила на задний план.

Но никогда в жизни Муха не мог подумать, что Волков способен на подобный поступок. И теперь ему было горько. Горько не только за смерть зама, но и за тех ребят, которых он не смог когда-то вытащить.

То, что произошло сегодня, напомнило Мухе ту злосчастную вылазку, когда он лишился почти что всего отделения.

Муха не знал, что он чувствует. Если бы кто-то спросил бы старшего лейтенанта об этом, Муха не ответил бы. Но в собственных мыслях он бы смог описать всю эту бурю двумя словами – злость… и беспомощность.

– Поднять головы! Не смотреть на него! – раздался вдруг решительный голос Селихова.

Муха оторвал взгляд от Волкова. Посмотрел на молодого пограничника.

Селихов, худощавый, прямой, гордый, стоял посреди остальных солдат. Его лицо было грязным от размазанной горной пыли. Но в глазах оставалась холодная сталь. Холодная решимость.

Когда зазвучал его голос, окружающие будто бы вздрогнули. Все как один подняли головы. Посмотрели на Селихова. Они сделали это как-то несознательно, будто бы Селихов воззвал к их инстинктам.

Спустя мгновение, Муха осознал, что и он посмотрел на молодого бойца ровно точно так же – словно бы повинуясь этому его непреклонному приказу, не терпящему никакого неподчинения.

– Он своё отвоевал, братцы, – продолжал Селихов. – Смотрите не на него. А вон туда, на тот склон.

Селихов указал куда-то вверх, туда, где БТР Волкова своим огнём раскрошил огромный камень. Где он испахал древний вымытый дождями склон. Где уничтожил душманский миномёт.

– Видите? – спросил Селихов строго. – Это его работа. Волков её сделал. Он видел миномёт, который через минуту накрыл бы всех нас. И он поехал. Зная, что станет мишенью. Зная, что шансов для него нет.

Бойцы растерянно затихли. Даже сам Муха чувствовал, что не может ничего сказать. Ему просто нечего было говорить.

– Волков был… разным. Да, карьеристом. Да, любил лычки. Любил покрасоваться перед нами и подлизаться к старшим. Спрашивал с нас строго, докладывал начальству громко. Многие из вас его за это не любили. И я могу прекрасно вас понять.

Бойцы не двигались. Не шевелились. Казалось, внезапный монолог молодого солдата полностью поглотил их внимание.

– Но я сейчас смотрю на него, на Диму Волкова… и вижу не карьериста. Вижу командира. Вижу человека, который в последнюю секунду своей жизни понял, что важнее всех званий и наград на свете. Он понял, что самое важное – это свои. Он мог остаться у машин. Устав был на его стороне. Он мог прятаться под броней, мог по рации отчитать нас за то, что мы под огнём залегли. Но он этого не сделал. Он принял единственное решение, которое мог принять настоящий командир. Он поехал на верную смерть. Чтобы его взвод – чтобы МЫ – жили. И он спас нас. Он купил нам время ценой своего БТРа и своей жизни. И теперь этот долг висит на каждом из нас.

Муха сглотнул. Ему захотелось было открыть рот… Вернее, даже не так… Он почувствовал, что рот его вот-вот несознательно откроется от удивления, но командир сдержался.

Остальные бойцы словно бы проснулись ото сна: кто-то тихо загомонил, кто-то прочистил горло, кто-то шмыгнул носом.

– Не скорбите. Скорбь будет потом. Всему своё время. Но сейчас у нас его нет. Сейчас у нас есть только одно. Месть. Да – нам осталось только мстить. Мстить умело, с холодной решимостью и такой же холодной яростью. Той самой, что заставляет не плакать, а прикладываться к прицелу точнее. Той самой, что заставляет бежать быстрее, стрелять метче, думать чётче.

Селихов замолчал. По-офицерски обвёл всех взглядом, смотря солдатам прямо в глаза. Смотря решительно и, казалось, не боясь ничего на свете.

И Муха видел, как меняются лица бойцов. Как становятся они злее. Как в глазах их начинают плясать искорки холодного огня. Как хмурятся их брови и в немой, тихой решимости сжимаются кулаки.

А потом он и сам заметил, как сжимает собственные пальцы. Как его руки без его ведома превращаются в кулаки.

– Он был наш, – сказал, наконец, Селихов. – Наш замкомвзвода. Наш товарищ. И его убили. И мы не будем оплакивать его смерть. Мы сделаем так, чтобы каждый душман на этом склоне, каждый, кто причастен к тому, что сегодня произошло, тоже лёг в землю. Ну или отправился к своему Аллаху, если им так этого хочется. Сегодня, братцы, мы выполнили его последнюю волю – остались жить. И теперь вернём Диме долг – отомстим за него.

– Да! – крикнул вдруг Бычка. – Отомстим за нашего замкома!

После его выкрика несколько мгновений стояла мёртвая тишина. А потом кто-то подхватил:

– Отомстим!

И тут же отовсюду понеслись новые воодушевлённые, злые крики:

– Духи будут у нас землю жрать!

– Ну!

– Покажем им, что шурави дорого свои жизни отдают!

– Будем бить без жалости!

Муха даже и не заметил, как эти разрозненные крики бойцов смешались в едином порыве. Превратились в звонкий, яростный голос разведывательного взвода ММГ-4.

Тогда Муха встал с колена. Поднялся над мирно лежавшим Волковым.

– Он не дал им нас накрыть! – повысил голос Селихов, глядя Мухе прямо в глаза. – А мы теперь пойдём и накроем их всех! До последнего!

– До последнего! – подхватил слова Селихова нестройный хор молодых голосов.

Глава 27

– «Ветер один», – начал я тихо, – это «Ветер три». Мы на позиции. Наблюдаем логово противника. Приём.

Прошло около двух часов после того, как Муха, оставшийся дожидаться эвакуации раненых, отправил меня, Бычку и Смыкало в качестве разведывательной группы к месту, где, предположительно, гнездились душманы.

Местность тут была непростой. Широкая равнина ближе к горе, под которой сидел враг, начинала бугриться холмами, а потом и невысокими угловатыми скалами. А дальше – обрывалась сухим каньоном.

На той его стороне высилась душманская, красновато-серая гора.

– Вас понял, «Ветер три», – сквозь статические помехи и хрипение услышал я голос Мухи, – ничего не предпринимать. В бой не вступать ни при каких условиях. Ваша задача – убедиться в присутствии там противника. Далее – разведать входы в пещеры, подступы, господствующие высоты. А потом дожидаться нас. Как поняли? Приём.

Мы залегли недалеко от края каньона, в камнях под невысокой скалой с плоской вершиной.

Я сидел за большим валуном, сжимая в свободной руке бинокль. Бычка притаился немного дальше, примерно в полутора метрах справа от меня, за широким суховатым можжевеловым кустом. Боец направил ствол своего автомата вниз, к подножью горы. Бычка притих и сосредоточился, силясь высмотреть внизу хоть одну живую душу.

Смыкало же сидел за невысокой естественной стеной, примыкающей к горе. Время от времени выглядывая из своего укрытия, он сжимал свой автомат и бормотал себе что-то под нос. Насколько я мог слышать – бормотал матом.

– Понял тебя хорошо, «Ветер один». Задача – подтвердить присутствие врага, разведать входы в пещеры, подступы, господствующие вершины.

Если вести речь о входах, то разведывать было особо нечего. Метрах в тридцати над дном каньона зияло большое жерло пещеры. С правой стороны к ней бежала узкая дорожка серпантина, начинавшаяся где-то снизу. С левой – вход наполовину прикрывала большая скальная стена. Но рядом я не видел ни единой души.

– «Ветер один», – позвал я Муху, – как с подкреплением? Будет? Приём.

– Повторите, «Ветер три». Вас плохо слышно. Приём.

– Повторяю: подкрепление будет? Приём.

Муха ответил не сразу. Некоторое время в гарнитуре царило неприятное шипение помех.

– Под вопросом, «Ветер три». С заставы его ждать еще не меньше трех часов. Из крепости – только к закату. Командование рассудило, что у нас преимущество в виде бронемашин. Дало добро на штурм. Но…

Муха не договорил. Его слова потеряли четкость, превратились на миг в какое-то неразборчивое мычание.

Я запросил повторить.

– Повторяю: – Снова прояснился канал связи, – возможно будет…

Эфир снова наполнился шипением статики. Связь пропала.

Я мрачно оторвал гарнитуру от уха.

– Что говорит? – спросил Смыкало мрачно.

– Связи нет, – констатировал я.

Боец помрачнел.

– Что-то не нравится мне это… – сказал он угрюмо.

– Мне тоже, – покивал я. – Будем двигаться. На месте не сидеть. Пройдем вдоль ущелья, будем наблюдать. При первой же опасности – отступаем.

Так мы и сделали. Медленно, аккуратно стали пробираться вдоль ущелья, осматривая гору с разных сторон.

Подтвердить присутствие противника в этих местах у нас получилось достаточно быстро. Уже на второй остановке я заметил, как из темноты пещеры вышел часовой.

Душман лениво прошелся у края серпантина, потом сел на камень и закурил. Конечно же, я попытался доложить об этом Мухе. Но ожидаемо – не смог.

Тогда у меня почти не осталось сомнений – связь здесь глушат. Придется оттянуться немного назад, когда закончим. Возможно, получится поймать сигнал.

Еще через сто метров мы рассмотрели в отвесной скале ущелья несколько небольших пещер. Безопасных подходов к ним не было, пещеры висели в отвесной скале, но, судя по тому, что в бинокль я рассмотрел какое-то движение внутри одной из них, душманы использовали эти дыры в качестве бойниц.

Сменив позицию, я заметил, как небольшую пещеру, оказавшуюся у подножья скалы, но на вершине каньона, укрепляют мешками с песком несколько душманов. Из нее можно было свободно попасть на ту сторону пропасти. Возможно, эти сукины сыны ожидают, что советские войска могут производить штурм именно там.

Закончив разведку и нанеся удачные подходы и огневые точки на листок бумаги в командирском планшете, я решил, что нужно оттянуться чуть-чуть назад и снова попытаться выйти на связь с Мухой.

В общем и целом работа прошла гладко. Если бы ни одно «но».

Мне постоянно казалось, что по спине моей, по затылку неприятно ползает чей-то чужой взгляд. Несколько раз я оглядывался, осматривая скалы и камни с тыла, но ничего не заметил. И все же, на всякий случай, всегда оставлял Смыкало наблюдать за подходами к нашей позиции.

– Вернемся той же дорогой? – спросил Бычка, когда я собрал всех в укрытии – небольшой низине метрах в пяти от края пропасти.

Я задумался. Потом поднял голову и прислушался. Еще раз осмотрел окрестности.

Бойцы терпеливо ждали. И все же, несколько обеспокоенный моей настороженностью, Бычка тоже принялся озираться.

– Думаешь, за нами наблюдают? – спросил Смыкало, тоже занервничав.

– Той же дорогой не пойдем, – сказал я. – Проберемся чуть дальше и обогнем вон тот холм. В скалах может быть опасно.

– Тут повсюду скалы… – заметил Смыкало ворчливо. – По дороге к холму тоже.

– Верно, – кивнул я. – И потому – всем быть наготове.

Мы продолжили движение. Шли аккуратно и тихо. Преодолевали большие камни, низины и ямы. И постоянно старались отдаляться от края каньона.

Когда мы проходили у большой обрушившейся скалы, я заметил нечто странное.

– В укрытие… – шепнул я остальным строго.

Мы немедленно спрятались в камнях. Залегли, стараясь как можно сильнее уменьшить свой силуэт даже в лежачем положении.

– Пс… – шепнул мне вдруг Бычка.

Пулеметчик залег метрах в трех от меня и теперь упрямо привлекал мое внимание. Пытался что-то сообщить.

Но я уже знал, что именно он заметил.

На вершине обрушившейся скалы кто-то промелькнул. Уже спустя несколько секунд я насчитал не меньше трех душманов, которые, видимо, сопровождали нас. И теперь, заняв позиции сверху, они затихли, по всей видимости, обеспокоенные тем, что потеряли нас из виду.

Я задумался.

«Они могли бы напасть уже давно, – подумалось мне. – Чего они ждали? Почему тянули?»

– Командир… – позвал меня Смыкало негромким шепотом. – Что делать будем, а?

– Тихо всем. Наблюдаем. Быть наготове.

– Есть…

Справа что-то щелкнуло. Это Бычка принялся разворачивать сошки.

Не успел он закончить, как перед ним что-то грохнулось.

Бычка аж привстал удивленный, когда из продолговатого картонного тубуса, упавшего перед ним, повалил дым.

– Дымовые! – крикнул я, когда вокруг упали еще три или четыре шашки.

Немедленно все вокруг заволокло густым и вонючим химическим дымом.

Бычка закашлялся, поднимаясь на колени. Смыкало, стараясь оберегать рот и нос, быстро перекрутился к тылу, туда, откуда прилетели дымовые гранаты.

Мысли понеслись быстро в моей голове.

Душманы на скале – приманка. Отвлекающий маневр. Основная группа пойдет с тыла. И они будут думать, что мы дезориентированы. А еще – что мы их не заметим.

Значит, нужно сдвинуться и заставить их обнаружить себя первыми.

Был тут еще один важный момент. Если бы нас хотели убить – скорее всего открыли бы огонь. Или закидали гранатами. Но мы нужны им живыми. Пойдут на близкий контакт. И это нужно использовать.

– Бычка, Смыкало, ко мне гуськом! Головы не поднимать! О готовности – голосом, я вас слышу!

– Есть!

– Й-Есть… Кхе-кхе…

Мы быстро, в несколько секунд, сгруппировались.

– Сдвигаемся! – крикнул я, когда Бычка схватил меня за китель на плече. – Отходим в ту сторону! Там есть вымоина!

Мы принялись быстро, пригнувшись, сдвигаться.

А потом случилось то, чего я не ожидал.

Перед нами, из дыма, возникли несколько человек.

Первым упал Смыкало, шедший последним. Он схватился с каким-то душманом. Я успел заметить, что враг был облачен в камуфляж.

Дальше оглушительно загрохотало – это Бычка стал палить куда-то вверх и вправо. Но тут же получил прикладом по затылку и просто рухнул между камней.

Я обернулся, поднял автомат, чтобы расстрелять врага, напавшего на пулеметчика. А потом почувствовал, как кто-то наваливается на меня сзади. Как жесткая, толстая веревка впивается мне в шею. Как вместе с напавшим мы падаем навзничь – он на землю, я на него.

Меня душили. Я сразу почувствовал, как веревка больно впилась в горло. Как в один миг воздух перестал наполнять легкие, а горло сжалось так, будто в нем застрял острый камень.

– Умный шурави… – со злостью, но по-русски заговорил боец, что душил меня, – ты хитер… Заставил меня долго ходить по горам… Но я хитрее…

Голос звучал сдавленно и хрипло от дыма, который наполнил все окружающее нас пространство.

– Я… хитрее… – сквозь зубы просипел некто.

Я не растерялся.

Оставив автомат лежать на груди, я тут же извлек из ножен на поясе нож разведчика, а потом, что было сил, вогнал его наугад куда-то в ногу душившему меня солдату.

Тот немедленно замычал от боли, но не отпустил.

Я вынул нож, чувствуя, что кровь врага мочит мне штанину, а потом вогнал снова и снова.

На третий раз он не выдержал, ослабил хватку. Я тут же перевалился в сторону. Лежа на животе, дал себе лишь полсекунды, чтобы глотнуть почти свежего у земли воздуха.

Подонок тем временем зашевелился. Его размытый, едва видимый в дыму силуэт судорожно расплылся перед глазами. Я понял – он тянется к огнестрелу.

Но я был быстрее. Схватил лежавший подо мной автомат, выпрямился на коленях. Вскинул оружие.

А потом почувствовал сильный удар в затылок. В голове тотчас же зазвенело. Слух мне начисто отбило. Остатки воздуха немедленно вышли из груди. Перед глазами упала черная пелена.

И только потом сознание меня покинуло.

Первым ко мне вернулось осязание. Я почувствовал ледяной, щекочущий холод на лице. Зябкую, неприятную прохладу на всем теле.

Следующим был слух. Он вернулся спустя какое-то мгновение после того, как сознание мое снова пробудилось. Леденящую тишину, что окружала меня, разрывало негромкое журчание воды.

Обоняние вернулось еще позже. Когда я попытался вдохнуть, почувствовал, как вода попала в пазухи. Я откашлялся, инстинктивно восстановил дыхание.

Вода вдруг исчезла, оставив на лице неприятную прохладу.

С каждым вдохом я чувствовал спертый, затхлый дух местного воздуха. Он быстро смешался с запахом застарелых пота и крови.

И только потом я открыл глаза.

Первым, что я увидел, оказалась чья-то фигура. Человек, облаченный, судя по всему, в военную форму, сидел надо мной и закручивал пробку фляжки.

Меня облили водой, чтобы привести в сознание.

Я напрягся, осознавая, что лежу на боку, прямо на сырой земле. Руки и ноги больно стянули веревками. Я попытался пошевелиться. Приподняться на локте.

– Шурави умеют биться до последнего, – проговорил некто, нависший надо мной. – В этом вам не отказать.

Здесь царил полумрак. Лишь какие-то коптилки стояли у стен, и даже они слепили мне глаза. На фоне их света я заметил многочисленные силуэты – люди, стоявшие передо мной.

Несколько секунд мне потребовалось, чтобы прийти в себя.

Только тогда я понял, что нахожусь в какой-то пещере. Бугристые, сырые стены, сводчатый потолок – все это поблескивало в свете коптилок. Черные, резкие тени тянулись от людей прямо ко мне. Будто бы хотели схватить за горло.

Мужчина, несомненно душман, поднялся с корточек.

Бросил что-то другому, стоящему рядом. Тот взял свою фляжку и исчез из моего поля зрения.

Когда я услышал плеск воды и кашель, когда сфокусировал зрение, то понял, что дух пошел будить остальных моих парней, лежавших на сырой земле недалеко от меня.

– Хотя и не все из вас таковы, – снова сказал застывший надо мной мужчина.

Лица его я не видел. Смог рассмотреть только контуры объемной бороды.

Мужчина поднял взгляд. Указал им куда-то в угол.

Я молча проследил за этим взглядом.

У противоположной стены сидели еще три человека. Даже сквозь полутьму я смог рассмотреть, что они носили грязную и рваную советскую форму.

Один из них сидел, опустив голову, и нервно покачивался. Второй стоял на коленях, недвижимый, словно скала. Но взгляд его, направленный в пустоту, словно бы остекленел. Боец казался твердым. Не павшим духом. Но по взгляду я понял – он на грани.

Третий неотрывно смотрел на меня. В его глазах я прочитал смесь удивления, недоумения и беспокойства. Но страха в них не было. Уже хорошо…

Откашлявшись, вдруг заматерился Бычка. Потом от холодной воды вздрогнул и застонал лежащий в углу Смыкало.

– Это ведь был ты, не так ли? – снова спросил душман. – Ты пролил кровь Шахина так?

Голос неизвестного был глубоким, хорошо поставленным. В нем я услышал какие-то надменно-театральные нотки, словно бы все его слова – предисловие к проповеди.

– Муаллим-и-Дин, – сказал я, поднимаясь с земли и с трудом усаживаясь у холодной стены.

Душман хмыкнул.

– Ты не только умеешь хорошо цепляться за жизнь, шурави. Ты еще и догадлив.

Я заметил, как некто едва заметно кивнул и добавил:

– Так меня называют.

– Суки… Падлы вонючие… Шакалы… – стал ругаться Бычка, – вы думаете… Думаете, взяли нас и все? Щас наши подойдут, и от вашего логова поганого и камня на камне не останется! Агх…

Бычка застонал, когда душман, что разбудил его, пнул его в живот.

Муаллим-и-Дин бросил несколько слов на дари.

Один из тех духов, что держались у него за спиной, вдруг отделился от остальных и направился к слабо шевелившемуся Смыкало. Принялся поднимать его и ставить на колени.

Тот, что ударил Бычку, стал поднимать и его.

– Шахин хитер, – сказал мне наконец Муаллим-и-Дин после долгого молчания, – но даже он не ожидал от вас такой воли к победе. Он надолго запомнит твой нож, шурави.

– Я в этом не сомневаюсь, – заметил я кисловато.

Учитель Веры снова хмыкнул.

– Встань на колени, шурави, – приказал он властно.

Я не пошевелился.

– У меня кончается терпение… – заметил он.

– Ниче… – я сглотнул, почувствовав, как болит горло после веревки, – еще потерпишь.

Муаллим-и-Дин снова отдал приказ своим людям, и те принялись меня бить. Били долго и основательно. Но я не проронил ни звука.

Только когда Муаллим приказал им остановиться, они отступили.

Проповедник снова опустился передо мной на корточки.

– Твой дух крепкий. Неужели он не пошатнется даже когда ты узнаешь, что вы все сегодня умрете?

Я снова выпрямился. Снова с трудом уселся, опершись о стену. Потом хмыкнул и заглянул проповеднику в глаза.

Они показались мне темными, словно бы не человеческими.

– А ты, видимо, решил еще пожить, – сказал я хрипло. – Ну ниче. Гуляй пока можешь. Не долго тебе осталось.

Проповедник, чье лицо оставалось скрытым в тени, прыснул.

– Если ты надеешься на своих товарищей, то оставь всякую надежду. Им сюда не пробиться. И уж тем более, им не убить меня, молодой шурави.

– Тебя убью я, – сказал я совсем обыденно и даже буднично.

Оставалось разве что пожать плечами. Да только связанные за спиной руки не позволили мне этого сделать.

Проповедник некоторое время молчал. Потом вдруг гортанно рассмеялся. Встал. Душманы, поддавшись его настроению, тоже принялись опасливо похохатывать.

– Как там говорят у вас? «Надежда умирает последней», да?

Я ему не ответил, заглядывая в черноту лица снизу вверх.

– Как я уже сказал, сегодня вы все умрете, – продолжил проповедник, не дождавшись моего ответа. – Вам отрежут головы. А потом, когда мы уйдем отсюда, ваши товарищи найдут их сложенными у входа в эти древние пещеры.