Текст книги "Тень «Пересмешника» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 18

Харим не ответил. Вместо этого он уронил голову на плечо. И всё же немолодой душман смог найти в себе силы, чтобы одарить меня последним взглядом.

Он просто смотрел, и казалось, что на новые слова ему не хватит сил. Что он уже не сможет разомкнуть губ.

И всё же он смог. И снова полились витиеватые слова незнакомого, чужого языка. И снова Муха внимательно прислушался к ним. И, как и до этого, когда Харим делал небольшие паузы, чтобы перевести дыхание, Муха переводил его слова на русский язык.

– Он говорит, – начал Муха, – что проповедника прислали с одной целью – посеять в регионе хаос. Он должен был создать для советского командования образ лютого врага в Тахаре. Создать и для них, и для нас такое впечатление, что войну с шурави готовы вести все – даже дети.

Когда Муха закончил, Харим снова собрался с силами. Заговорил. С каждым его словом и без того угрюмый Муха становился еще более мрачным. Брови его опустились, в глазах заблестело тяжелое понимание. А еще – подозрение. Командир разведвзвода поджал губы. Потом сказал:

– Он говорит о какой-то операции «Пересмешник». О том, что через Пакистан сюда, на территорию ДРА, переправляется большое количество оружия и боеприпасов. Даже наша форма. Черт…

Муха опустил взгляд.

– Что за «Пересмешник» такой?

– Операция пакистанской разведки, – сказал я. – Пакистан хочет спровоцировать СССР вторгнуться на свою территорию. Или, по крайней мере, сделать вид, что СССР вторгся. Отсюда оружие и форма.

У Мухи аж вытянулось лицо. Он посмотрел на меня настолько дурным взглядом, будто бы перед ним был и не я вовсе, а какое-то привидение давно умершего человека.

– Чего?.. А ты откуда знаешь?.. – проговорил Муха едва шевелящимися губами.

– Потом расскажу. Переводи дальше, командир. Он скоро умрет.

Муха сглотнул. Посмотрел на Харима. Тот совсем уже без сил лежал у дерева и, казалось, только и мог, что просто дышать. Будто бы вся жизненная энергия, что осталась в его крупном теле, теперь уходила только на то, чтобы вздымать и опускать грудь при каждом вдохе.

Муха несколько мгновений помедлил. Потом поторопил Харима на дари. Душман открыл глаза. Словно полусонный, покосился на нас. И стал говорить.

Голос его сделался еще тише. Дух тянул слова. Притом каждое сопровождал тяжелым, свистящим вдохом.

– Зараза… А этот Псалай не врал, – начал Муха, когда Харим замолчал. – Слухи, видать, действительно правда.

– О чем он говорит? – спросил я.

– Говорит, – Муха уставился на меня, – говорит, что контрабанда идет через пещеры Хазар-Мерд. Что там располагаются временные, но хорошо укрытые склады. А шумиха в кишлаке нужна, чтобы переправить оружие на точки постоянного хранения. И…

Он не закончил, потому что Харим снова заговорил. Муха принялся слушать.

– Сука… – выдохнул Муха, когда душман закончил.

Я ничего не сказал. Только вопросительно взглянул на старлея.

– Харим говорит, что проповедник скорее всего уже покинул Тахар. Что он отправился дальше на север, – Муха повернулся ко мне. – чтобы и там сеять раздор и хаос.

– Это все? – спросил я.

– Все, – ответил Муха, отвернувшись и глянув на Харима. – Он сказал, что больше ничего не знает.

Я поджал губы. Покивал. Потом медленно поднялся с корточек. Когда застыл над Харимом, душман внезапно снова заговорил.

Мы с Мухой слушали.

Голос душмана, тихий, хриплый, сопровождающийся свистящим дыханием, казалось, почти сливался с ветром, гуляющим по холму.

Он стал настолько слабым, что всё – и случайный скрип мельничных мачт и парусов, и шелест листвы, и даже суховатый шорох травы где-то у старой кучи кирпичей, – могли заглушить его для нас.

Но не заглушали. Я слышал каждое слово. И пусть не мог понять их смысла, понимал их суть.

Сейчас, здесь, Харим оставлял нам свою последнюю волю. Свое завещание.

Муха поднялся, бряцнув антабкой автомата. Выпрямился. Посмотрел на меня.

– Он хочет, чтобы мы поговорили с его отцом.

Харим дышал еще несколько мгновений. Он прикрыл глаза. Уронил голову набок. А потом его широкая грудь перестала вздыматься. Просто застыла на выдохе, словно агрегат, у которого закончился заряд или топливо.

Душман умер.

– Что он сказал? – спросил тогда я. – Можешь повторить дословно?

Муха, с каменным лицом смотревший на мертвого Харима, кивнул.

– «Скажите моему отцу, что я искал честь не там. И что я умер не как шахид, а как дурак, проливавший кровь за чужую ложь». – такие были его слова.

– Хорошие, – только и ответил я. – Перед смертью он стал честным с самим собой.

– Говоришь так, – посмотрел на меня Муха, – будто бы сожалеешь о его смерти.

– Я привык видеть смерть, – сказал я немного погодя. – И научился уважать ее. Чья бы она ни была.

Муха засопел.

– Не слыхал я, чтобы у парней в твоем возрасте бывали такие мысли.

– Я тоже, – сказал я, улыбнувшись.

– Ну лады, – Муха повесил автомат на плечо. – Пойдем к нашим. Расскажем, как обстоят дела, и займемся телами.

Я молча покивал. Мы неспешно зашагали вверх по холму.

Несмотря на то что по небу тянулись рваные облака, луна и не думала прятаться за ними. Она, словно один большой, блестящий глаз, сопровождала нас на пути. Помогала. Подсвечивала дорогу.

– Знаешь что, Саша, – заговорил вдруг Муха. Потом хитровато зыркнул на меня. – Есть у меня по поводу тебя какие-то мысли.

– Какие? – спросил я почти равнодушно.

– Ну, смотри сам: навыки стрелкового и рукопашного боя у тебя не чета обычному солдату. Мыслить тактически умеешь. Знаешь про какие-то вражеские операции, про которые не то что я, вряд ли командир наш знает. Забавно это как-то.

Я хмыкнул.

– Подозреваешь, что я не тот, за кого себя выдаю?

– Не знаю, – вздохнул Муха. – А что? Ты не тот, за кого себя выдаешь?

– Мы с братом родились в станице Красная, в Краснодарском крае, – с улыбкой вздохнул я. – Призвались вместе, да только попали: он в ВДВ, я в погранвойска. Вот и вся история.

– Это ты на заставе научился так воевать? – не поверил Муха.

– На заставе хорошая школа, – ответил я совершенно буднично и даже простодушно.

– Вот значит как, – старлей улыбнулся. – И про секретные вражеские операции там рассказывают каждому, кто служить туда приходит.

– Про «Пересмешник» я узнал, когда первый раз пошел в наряд в горы. Там мы столкнулись с пакистанскими спецами. Те местными прикидывались. Пытались найти проход в горах на нашу территорию.

Муха задумался.

– Что-то такое слыхал. Проходили новости, что на одной из застав каких-то, толи шпионов, толи диверсантов поймали. Уже не помню. Так это, выходит, ты поймал?

– Мы с парнями.

– И че? – Муха снова улыбнулся. – И че там было?

– Пойдем быстрей, – поторопил я. – Неохота тут торчать до утра. Быстрей дела поделаем. Ну и походу – расскажу. То была очень «веселая» история.

Старейшина Гуль-Мухаммад сжал свой тяжелый, ореховый посох до белых пальцев. Взгляд его поблекших глаз будто бы провалился в никуда, когда он услышал о смерти своего сына Харима.

Когда мы с Волковым, Мухой, муллой и капитаном Мироновым явились в его скромную, но тихую и аккуратную обитель, старик встретил нас в комнате для гостей. В гостевую комнату он вошел с трудом, но и с достоинством, как хозяин.

Гуль-Мухаммад был стар. Навскидку, я бы дал ему не меньше семидесяти пяти лет. Это был невысокий, сутуловатый и сухощавый старичок.

Он передвигался с трудом. Опирался на массивный резной посох орехового дерева, и тем не менее шел на своих ногах. Пусть и каждое движение давалось ему с явным трудом. Я бы даже сказал – с борьбой с собственным ветхим телом.

У Гуль-Мухаммада было по-настоящему древнее лицо. Темное, иссеченное глубокими, словно ущелья, морщинами, оно напоминало лик старой, каменистой скалы. Скалы стойкой, но из века в век терзаемой могучими афганскими ветрами.

Старик носил короткие волосы и длинную, густую бороду, заплетенную в две аккуратные и свободные косы. И борода, и волосы были не просто седыми. Они были белыми, словно снег.

Одевался старик скромно: он носил не новый, но чистый перхан-тумбан из добротной хлопчатобумажной ткани, а плечи покрывал старой, чуть вылинявшей шерстяной патой.

Когда старейшина поздоровался и спросил у нас разрешения сесть на высокий табурет, капитан Миронов сообщил ему новость о смерти его сына.

Старейшина молчал долго. Он казался недвижимым, словно статуя. Только сжатые на посохе, узловатые пальцы да часто смыкающиеся и размыкающиеся губы выдавали в нем существо, способное двигаться.

– Где его тело? – сказал он на русском языке, но с характерным акцентом.

– Мы… – Миронов замялся, – он во дворе.

Муха, в присутствии старика, кажется, смутился, когда речь зашла о Хариме. Он странно пошевелился и потупил взгляд.

Услышав это, Гуль-Мухаммад обратился к своему внуку – молодому мужчине, почти юноше, что скромно ждал у закрытой двери. Старейшина сказал ему несколько слов, и тот, вежливо поклонившись, вышел из комнаты для гостей.

– Как он умер? – спросил старейшина тихо.

Мулла, что стоял недалеко от сидящего на скамье Гуль-Мухаммада, вдруг принялся тихо, но немного нараспев бормотать себе под нос какие-то молитвы, то и дело поднимая к небу глаза.

Когда мы встретились с муллой Абдул-Рахимом у мечети, он вел себя с нами очень боязливо. Даже отстраненно. Мулла будто боялся смотреть нам в глаза. Отвечал Миронову односложно и уклончиво.

Когда прозвучал вопрос старейшины, мы с Мухой переглянулись. Я видел – старлей колеблется, а потому первым шагнул вперед.

– Он возглавлял отряд душманов, который окружил нас в мельнице во время выполнения нашей боевой задачи. Завязался бой, а когда душманы поняли, что проигрывают – в их рядах началась междоусобица. Рахима смертельно ранили ножом в живот. Он умер на наших с товарищем старшим лейтенантом глазах. И успел попросить, чтобы мы принесли тела его и его людей в кишлак.

Гуль-Мухаммад слушал, даже и не думая смотреть на кого-либо из нас. Взгляд его, казалось, померк уже давно. Создавалось впечатление, что он как-то почувствовал, какие вести ждут его утром.

– Кто его убил? – спросил старейшина тихо.

– Некий Мухаммад Кандагари. Одноглазый душман, – сказал я. – Он возглавлял группу душманов-лазутчиков в кишлаке. И был одним из организаторов несостоявшегося взрыва на площади.

В комнате повисла тишина. Правда, продолжалась она недолго. Всё потому, что капитан Миронов прочистил горло, тоже выступил вперед.

Он держался чуть ли не по стойке смирно перед стариком. Потом с искренней, но несколько преувеличенной скорбью в голосе сказал:

– От лица советского командования примите мои соболезнования, уважаемый Гуль-Мухаммад. Гибель вашего сына – это потеря для всех.

Старик не поднял на него взгляда. Только устало и тяжело покивал.

– Благодарю вас, товарищ капитан, – сказал он хрипловато.

Миронов несколько смущенно засопел. Поправил фуражку и вернулся на свое место.

– Как твое имя, молодой шурави? – вдруг обратился ко мне Гуль-Мухаммад.

– Александр.

– Скажи мне, старший сержант Александр Селихов, за что сражался мой сын в свои последние минуты? К чему обращался его дух перед смертью?

– Он сожалел, – не повел я и бровью. – Сожалел о том, что искал честь не в тех делах. И о том, что умер не как воин, а как обманутый человек.

Только сейчас Гуль-Мухаммад поднял на меня взгляд.

– Это его слова?

– Да. Его.

Старик горько вздохнул.

– Я отправлял его в медресе учить Коран, чтобы он нашел путь к миру. А он нашел только путь к войне. Я не доучил его. А может быть – переучил.

Старик сжал губы. Добавил:

– То, что произошло сегодня ночью, – моя вина.

– Это вина людей, что, позабыв о совести, гоняются за призраками, – не согласился я. – За призраками власти, призраками силы. Призраками мнимой свободы, навязанными им извне. Но точно не ваша.

– Я благодарен тебе за добрые слова, мальчик, – немного помолчав, ответил старик. – За мудрые слова. Подобных слов редко стоит ожидать от молодых людей твоего возраста.

Старейшина обвел взглядом и остальных.

– Я благодарен всем вам. Вы принесли домой его тело. Положили конец его заблуждениям. В наше время – это уже милость.

На этом, в сущности, встреча со старейшиной закончилась. Мы формально попрощались, и нас проводили во двор.

Спустя пять минут мы уже двигались к квартире Миронова. Мухе нужно было выйти на связь с заставой, чтобы доложить о случившимся в командование ММГ.

Когда мы проходили вдоль высокого глиняного дувала с бойницами, я на миг замедлил шаг. Замедлил, потому что боковым зрением увидел, что происходило в саду большого дома старейшины.

Там, среди сливовых и персиковых деревьев, стояла повозка с телом Харима. А рядом, сгорбленный, сломленный не тяжестью лет, а личной потерей, на него безотрывно смотрел старый Гуль-Мухаммад.

– Мы так и думали, что ты тут околачиваешься, – сказал Муха с улыбкой, когда мы зашли во двор дома Муаммара и Анахиты. – От службы отлыниваешь, а?

Бледнов, куривший на сходнях, поднялся. Уставился на нас немного испуганным взглядом.

– Я не мог их оставить ночью одних, – сказал он.

У лейтенанта был очень усталый, даже помятый вид. Лицо его осунулось от недосыпа. Глаза опухли, и под ними висели мешки. Волосы были всклокоченными, а на макушке и вовсе странно торчали в сторону.

– Все соседи узнали правду? – спросил я тихо.

Бледнов замялся. Оглянулся на раскрытую дверь. Потом снова на меня. Грустно покивал.

– Мы наделали тут шуму сегодня ночью, – сказал Бледнов с горечью. – Уже весь кишлак в курсе дел. И про Катю тоже…

– И что? – спросил Муха.

– Пока ничего, – вздохнул Бледнов. – Но Анахита жаловалась, что соседки с ней не разговаривали сегодня утром. Странно косятся теперь. Да и некоторые мужчины тоже.

– Пока наши тут стоят, – сказал я, – они не осмелятся ей ничего сделать. Особенно после ночной перестрелки.

Бледнов опустил взгляд. Сошел с нижней ступеньки и сунул руки в карманы брюк.

– Это сейчас, – поднял он глаза. – Когда вы отбываете?

– Машина придет за нами к вечеру, – сказал Муха.

Бледнов покивал.

– Узнали, что хотели?

– Нет. Но узнали кое-что гораздо более ценное, – ответил ему старлей.

– Вы уедете, – продолжил Бледнов, – а мы останемся тут. Я с ужасом жду, когда с отряда придет приказ менять точку. Не знаю, что будет с Анахитой теперь, если застава уйдет из-под Айваджа.

– Ты винишь во всем нас? – спросил я похолодневшим тоном.

Бледнов вздохнул. Потом достал пачку «Космоса», снова закурил.

– У меня нету сил никого винить. Я должен думать о том, как защитить мою семью. Мою дочь.

– Мы уже подумали, – сказал я с улыбкой.

Бледнов недоуменно нахмурился. Его взгляд запрыгал от меня к Мухе и Волкову, а потом обратно.

– Как это? – не понял он.

Я глянул на Муху. Тот хмыкнул.

Тогда я подошел к Бледнову и вытащил из кармана немного помятую телеграмму.

– Приказ начотряда, – сказал я. – Товарищ старший сержант передал рапорт обо всем произошедшем. Он дошел до начальника. Будет расследование касательно случившегося. Анахита проходит по нему в качестве свидетеля. Ей предписано явиться в Кабул для проведения следственных действий. А вам, товарищ лейтенант, придется ее сопровождать в качестве охраны.

Бледнов, полностью оправдывая свою фамилию, побледнел.

– Что? Расследование? Да нас же расстреляют… Нас же…

– Анахита – свидетель, – напомнил Муха. – Я уверен, что начальник не в восторге от случившегося. Но к счастью, в моем взводе служат люди, которые, несмотря ни на что, на хорошем счету у подполковника.

С этими словами Муха глянул на меня.

Бледнов с изумлением заглянул мне в глаза.

– Селихов? Ты?..

– Я приложил к отчету собственную записку, – улыбнулся я. – И судя по всему, начотряда прислушался к моим словам. Анахита будет в безопасности до выяснения. И если все пойдет хорошо – есть шанс, что вас переправят в Союз.

Бледнов аж рот открыл от изумления.

– П-переправят?

– Но скандал, скорее всего, будет нехилый, – хмыкнул Муха. – И тебе, товарищ лейтенант, придется быть к нему готовым.

– Да плевать мне на скандалы… – ошарашенный Бледнов не знал, на кого смотреть. Взгляд его еще быстрее заметался между нами. – Если нас вывезут отсюда, мне на все плевать…

– Вывезут, – разулыбался Муха.

А потом Бледнов сделал то, чего от него никто не ожидал: он кинулся к нам и стал благодарно трясти всем руки. Даже удивленному таким поворотом Волкову.

– Я ж так долго этого хотел… Так долго голову ломал… Я… Когда? – бормотал при этом Бледнов.

– Пока не известно, – сказал я. – Бюрократия, все дела. Пока машина провернется, пройдет какое-то время. Может, несколько недель. Но начотряда приложит все силы, чтобы помочь своим. Я его знаю. Когда на Шамабаде случилась беда с тем бунтом, он нас не оставил. До последнего стоял за своих. И сейчас будет стоять.

– С-спасибо… – глаза Бледнова заблестели, когда он тряс мне руку, – спасибо, Саша!

Вдруг на пороге появился старый Муаммар. За его покатым плечом почти сразу показалась и Анахита. Старик смотрел на нас с умиротворенным спокойствием. Анахита – с тревогой.

– Не бойся ты, красавица! – крикнул ей Муха с улыбкой, – не бойся. Сегодня мы плохих вестей не принесли. Только хорошие.

Она не ответила. Просто не успела, потому что к ней кинулся Бледнов. Он обнял ее и старика за плечи. Принялся тихо, но возбужденно им что-то рассказывать.

Я видел, как лицо Анахиты менялось на глазах. Как оно сменило выражение с настороженного и взволнованного на счастливое и удивленное.

Девушка что-то спросила у Бледнова. Тот осекся. Застыл. Обернулся к нам.

– Едет только Анахита? – спросил он.

– Она, ваша малолетняя дочь и вы, товарищ лейтенант, – ответил я.

– А дедушка? – Анахита опередила хотевшего было открыть рот Бледнова.

Мы с Мухой переглянулись. Старлей нахмурился.

– Сожалею, – покачал я головой, – но свидетель по делу только вы. Уважаемому Муаммару придется остаться в Айвадже.

Глаза Анахиты наполнились страхом. Она быстро глянула на дедушку. Муаммар был спокоен.

– Дедушка… Я не могу тебя оставить… – пробормотала девушка, утирая побежавшие по щекам слезы.

– Анахита… – вмешался было Бледнов.

Девушка резко посмотрела на него, и лейтенант замялся.

– Все хорошо, Анахита, – с добротой в голосе проговорил старик. – Все хорошо. Ты выросла сильной и смелой. Ты…

– Я не могу бросить тебя одного… И…

– Я стар, Анахита, – старик бережно коснулся ее щеки своей узловатой ладонью. – Моя жизнь близится к закату. А ты молода. Твоя жизнь еще длинная. И тут тебе не дадут ее хорошо прожить. Тут над тобой вечная тень моего дома. Там теперь твоя жизнь. С Иваном.

С этими словами старик посмотрел на Бледнова.

– Ваня, поклянись душой, что будешь защищать моих внучку и правнучку всеми силами. До тех пор, пока жизнь теплится в твоей груди.

– Клянусь, – сказал Бледнов.

И сейчас в его голосе я не услышал никаких сомнений. Ответ оказался по-офицерски тверд и решителен.

– Хорошо, – покивал старик немного погодя. – Тогда езжайте с миром. Я буду каждый день молить Аллаха, чтобы у вас все было хорошо. Каждый день просить у него здоровья для вас троих.

– Я тоже… – пискнула девушка, утирая слезы, – я тоже буду молить Аллаха… И… И когда-нибудь мы вернемся за тобой. Очень скоро вернемся! Я обещаю! Вернемся и тоже заберем тебя в Союз. Ведь заберем же?

С этими словами она заискивающе глянула на Бледнова. Тот растерялся. Он явно не знал, что ответить Анахите. Его спас Муаммар.

– Заберете. Конечно, заберете, – заверил он Анахиту с доброй улыбкой.

Девушка не справилась с собственными чувствами и совсем по-светски кинулась обнять деда. Тот медленно, несмело положил ей на спину свои руки. Бледнов стоял рядом и нежно гладил Анахиту по плечу.

Волков растрогался. Даже отвернулся, сделав вид, что увидел за забором что-то интересное.

Муха просто смотрел на них и улыбался.

Я знал, что они все понимают. Знал, что и Анахита, и старый Муаммар, пусть может быть и в глубине души, но осознают – это время до отъезда – последние дни, что они проведут вместе. Как одна семья.

Что когда Бледнов увезет Анахиту и Катю с собой, они больше не увидят старика.

И все же у них осталось еще немного времени, чтобы пообманывать себя сладкой надеждой.

Ну что ж. Пускай обманывают. На войне каждый лечит душу как может.

Пусть надежда будет и им временным лекарством.

Глава 19

Вечерело. Мы медленно тряслись по дороге в железном брюхе БТРа.

В кишлак за нами прибыла Шишига. Вернувшись к точке заставы, мы почти сразу же отправились в обратный путь.

Захваченного Псалая, к слову, оставили на точке ждать эвакуации. Что ни говори, а язык будет нам полезным подспорьем. Как минимум, он сможет во многом подтвердить слова Харима. Не говоря уже о том, что наши обязательно выбьют из него еще какую-нибудь полезную информацию.

Внутри машины было шумно. Тут царил полумрак. Рычали двигатели БТРа. Рык этот хоть и был привычным, но все же казался осязаемым, будто еще один, лишний пассажир: кузов вибрировал и скрипел. Когда машина преодолевала неровности, низко подвывала напрягающаяся броня. Грохотали сиденья.

Несмотря на то что верхние люки машины мы открыли, внутри все равно было душно. Пахло машинным маслом и соляркой. Потом, сырым металлом и пылью. К этому запаху примешивался еще один – нескончаемый душок табака. Это Махоркин закуривал одну за одной.

Усталый Волков сидел на почти пустом ряду сидений. Повесив голову, рассматривал, как среди мусора и пыли на полу по дрожащему корпусу пляшет какая-то гайка.

Муха сидел через место от меня. Пытался выйти на связь с «Ландышем», чтобы предупредить о нашем прибытии и осведомиться, как у них обстановка.

– Ветер два, как слышно? Говорит «Ветер один». Ответьте, – звал он, приложив гарнитуру к уху. – Повторяю: «Ветер два», ответьте.

– Нет связи? – спросил я громко.

Муха оторвался от наушника. Глянул на меня и покачал головой.

– Лоботрясы! Видать, снова Кулябов забыл аккумулятор зарядить, чтоб его! Кот из дома – мыши в пляс! Как обычно, мля!

– А мож, мы не в радиусе? – спросил Волков, оторвав взгляд от гайки. – Мож еще не въехали?

Муха выдохнул. Глянул на часы.

– Мож и не въехали, – заключил он. – Лады. Чуть попозже еще попробую их вызвать.

Некоторое время ехали молча.

Пусть события в Айвадже и пошли не по плану, но все же я чувствовал удовлетворение от того, как мы провели это дело. Это спокойное, немного усталое удовлетворение походило на то, какое бывает, когда своими руками закончишь тяжелую физическую работу. А потом спокойно, умиротворенно рассматриваешь плоды своих трудов.

Казалось, даже у Мухи, несмотря на всю усталость, приподнялось настроение. Как минимум, выражение его лица перестало быть угрюмым и мрачным. Хотя и все еще оставалось суровым.

Волков же, по всей видимости, просто устал. Сейчас, казалось, у него не было сил даже на то, чтобы просто вести праздные диалоги ни о чем.

Внезапно нас всех дернуло, когда машина застыла на месте.

Сквозь гул моторов я слышал, как громким матом ругается Махоркин, сидя в кабине.

– Что там такое⁈ – подорвался Муха со своего места.

Командир, пригнувшись, прошел к месту механика-водителя. Заговорил о чем-то с Махоркиным.

– Ну что там? – спросил я, когда Муха обернулся.

– Пастух! Овец перегоняет! – крикнул сквозь гул двигателя старлей.

Я аккуратно полез наверх, выглянул сквозь люк в крыше.

Большое стадо овец медленно пересекало белую, как мел, дорогу. Оно напомнило живую реку мохнатой, бесконечно бекающей и мекающей скотины. Тут и там среди серых пышных спин животных я видел сидящих, вываливших языки могучих алабаев. Собак было две. Псы направляли животных, внешне вяло наблюдали за тем, как те начали перебираться через дорогу.

Но стоило хоть одной овце отбиться, как какой-нибудь из алабаев подскакивал и, расталкивая широкой грудью отару, прыжками спешил к отбившемуся животному. Гавкал, слегка кусал, чтобы овца вернулась на место.

Пастуха я заметил почти сразу. Это был маленький, скрюченный, словно сморчок, старик, сидевший на камне и покуривавший трубку. Казалось, его совершенно не интересовало ни собственное стадо, ни бронемашина, рычавшая на дороге на холостом ходу.

Спустя минуту на броню выбрались и остальные. Муха задумчиво сел у башенки. Волков, выпрямившись во весь рост, сделал руки козырьком от солнца, щурясь, наблюдал за отарой.

Махоркин показал голову из люка мехвода. Глебов грузно выбрался по пояс. Держась за обшивку, уставился на старика.

Махоркин обернулся к Мухе и что-то ему проговорил.

– А⁈ – отозвался старлей.

Мехвод повторил.

– Ничерта не слышу! Глуши! Глуши, говорю!

Когда Махоркин заглушил двигатели, то снова обернулся и сказал:

– Говорю, стадо ничего себе, товарищ старший лейтенант! Я такого еще не видал!

Муха сухо сплюнул.

– Я думал, ты по делу! А про стадо я и сам вижу, что большое!

Махоркин скуксился. Виновато, по ноздри, спрятался в люке.

– Так а че делать-то будем, товарищ командир? – спросил Волков, глянув на Муху.

– Да что-что? Ждать. Щас пройдут, и поедем.

Ждать пришлось немало. Старик, казалось, и не собирался подгонять овец. Он лишь докурил, постукал трубкой о камень и взялся за кисет, чтобы забить ее заново.

– А отара ничего себе, – снова заговорил Махоркин. – Овец у него то – густо.

– Была бы поменьше – быстрей бы прошли, – заметил Глебов кисловато.

– Да я не о том. Товарищ старший лейтенант! – Махоркин оглянулся, – а вы как? Шашлык из баранины любите?

Я хмыкнул, но ничего не сказал.

– А кто ж его не любит? – сказал Муха, мрачновато наблюдая за тем, как стадо перетекает с одной стороны дороги на другую.

– А сальцо жареное? А курдючное?

– Махоркин, – Муха вздохнул. – Ты чего душу мне бередишь, а?

– Да я предложить хотел, – громко сказал Махоркин, но вдруг заговорщически оглянулся и сильнее выглянул из люка, чуть не по самые плечи, потянулся к Мухе, – товарищ старший лейтенант. У этого овец вон сколько. Мож, он одной и не заметит? А парни бы обрадовались шашлыку. Представляете ихние рожи, когда мы к ним с овцой заявимся?

Муха нахмурился.

– Ты че, Махоркин, овцу у него предлагаешь украсть?

Махоркин замялся.

– Ну… Ну почему же сразу украсть? Реквизировать… На нужды, так сказать, советской армии. У него их вон сколько! Неужели ж он одной пожалеет для советских солдат? Мы ж тут не хухры-мухры. Мы ж тут интернациональный долг выполняем!

Муха поджал губы.

Глебов осуждающе посмотрел на Махоркина, и тот в ответ глянул на него и спросил:

– Ну чего?

– Воровать у местных жителей – это не дело, – низковатым голосом протянул Глебов.

– Да че ему? Одной овцы жалко? Он же, пади, с Айваджа! – попытался оправдаться Махоркин. – А мы им вон какое дело помогли сделать! Душманов повыгоняли с ихнего села! И че? Даже самой маленькой овцы не заслужили?

– Воровать – да. Не дело, – сказал Муха. – Но идея с шашлыком мне нравится. Вы как, мужики?

Старлей обернулся к нам.

– Да я бы… – Взгляд Волкова запрыгал по окружающим. – Да я бы не отказался от нормального мяса. А то эта тушенка уже вот где…

Муха глянул на меня, но я просто молча пожал плечами.

– Так, лады, – Муха хлопнул по коленям и встал. – У кого что есть? Зубной порошок, мыло, сахар? Если уж хотите мясо лопать, расчехляйте НЗ.

Бойцы быстро засуетились.

В результате вот какой нехитрый выкуп нам удалось собрать: три куска темно-красного «Банного» мыла, грамм триста кускового сахара, полкило соли, не очень новый, но все еще острый складной нож, старая брезентовая плащ-палатка, которую Волков отыскал в БТР, армейский стальной котелок, небольшой рулон медицинского бинта и баночку йода. Я от себя добавил перевязочный пакет и пару пластинок анальгина.

А вот у Махоркина – главного инициатора бартерного обмена, в НЗ нашлось не так уж много добра. И тем не менее он, скрепя сердце, выдал нам три пачки «Беломорканала».

Все это добро Муха упаковал в плащ-палатку.

Пока собирался выкуп, я поглядывал на старика. Он, кажется, заинтересовался нашей активной деятельностью на броне БТРа. Если раньше пастух казался совершенно равнодушным ко всему, что творится вокруг, то теперь с интересом наблюдал за тем, как собирается «плата» за овцу.

– Так, ладно, – Муха спрыгнул с БТР. Глебов протянул ему автомат и полную добра плащ-палатку. – Щас вернусь.

Я поднялся. Отряхнул галифе от дорожной пыли. Повесил через плечо свой АК.

– Давай с тобой схожу.

Муха пожал плечами.

Когда я спрыгнул с брони, мы вместе потопали к пастуху. Потом стали пробираться сквозь плотную отару, высоко поднимая ноги. Муха, таща плащ-палатку на спине мешком, чертыхался и ругался себе под нос матом, пиная очередную овцу.

Я заметил, как пристально следят за нами алабаи. Псы казались совершенно безмятежными. Даже ленивыми. Один лежал у границы пути стада. Он вывалил язык и быстро дышал, даже не поворачивал морду в нашу сторону. Лишь иногда одетый в черно-белую шкуру зверь едва заметно водил купированным ухом, прислушиваясь к нашим шагам.

Второй – еще более крупный, пегой масти пес, сидел прямо посреди стада. Он облизывался и не сводил с нас взгляда. Обращал свою массивную морду вслед за нашим с Мухой движением.

Когда мы приблизились к пастуху, тот даже не пошевелился. Он так и продолжал сидеть на своем плоском камне, свесив ноги в мягких кожаных сапогах. Курил, отправляя к небу сладковатый, душистый табачный дым.

Старик показался мне еще более древним, чем даже отец погибшего Харима. Он был невысок и сгорблен. Лицо его напомнило мне желтое, сморщившееся от времени яблоко. Глаза оказались маленькими и темными. А еще они смотрели на нас с некоторой долей ехидства и, я бы даже сказал, какого-то превосходства.

Губы его, узкие и обветренные, то ли постоянно ухмылялись, то ли казались насмешливыми из-за многочисленных морщин вокруг них.

Пастух носил потрепанную, штопаную-перештопаную чапану и свободной рукой поглаживал густую не по годам бороду.

Незнакомец держался так, будто был совершенно уверен – советские солдаты и пальцем его не тронут. Чувствовалось в его взгляде какое-то хитровато-надменное превосходство. Будто бы он считал себя полнейшим хозяином положения.

Муха поздоровался. Сдержанно поклонился старику. Я в знак приветствия кивнул. Старик тоже поклонился. Потом вдруг ответил:

– Я говорю русский язык. Я давно живу. Я много говорил с шурави, когда они много строили.

– Слава те господи, – шепнул мне Муха, – я уж думал, опять язык придется ломать.

– Я прошу шурави простить, что мои овцы медленные, – сказал старик, – овец много. А я один. И я стар. Я уже не успеваю за овцами.

– Ниче-ниче, дедушка, – поспешил ответить Муха. – Мы к тебе по другому делу.

– Дело? Ко мне? Такому старому человеку? – Старик сделал вид, что удивился. – И какое же дело у шурави?

– Мы хотим купить у вас овцу, – сказал я.

Пастух задумался. Почесал подбородок тоненьким мундштуком трубки.

– Купить это хорошо. А за какие деньги? Советские деньги я не принимаю.