Текст книги "Тень «Пересмешника» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Харим знал, зачем он это сделал – так проще и быстрее будет выдернуть нож из-за кушака.

– Хочешь схватиться за нож? – спросил Харим с тихой, но очень осязаемой угрозой в голосе. – Ну давай, собака, попробуй убить меня. Посмотрим, как это у тебя получится.

Несколько мгновений моджахеды сверлили друг друга взглядами. Наконец Кандагари отступил. Он снова ссутулил плечи и посмотрел на Юсуфа и Абдулу, находившихся чуть-чуть в стороне. Видимо, хотел убедиться в том, что они не слышали, как Харим обозвал его собакой.

– Я тебе это так просто не спущу, Харим, – только и смог ответить Кандагари.

– Конечно. Конечно не спустишь, – равнодушно ответил Харим и снова посмотрел на мельницу, где прятались шурави. – Поговорим об этом потом. А сейчас ты должен быть благодарен, что я не отправил тебя в штурм, как других славных воинов. Ты не достоин их доблести. И умер бы там как трус. Но пока ты живешь.

Кандагари сглотнул. Опасливо покосился на Харима.

– И что же ты теперь будешь делать? – спросил он. – Преимущества у нас теперь нет. Возможно, врагов теперь больше, чем нас.

– Но они этого не знают, – сказал Харим сурово, а потом закричал: – Русские! Я знаю, что вас мало! У вас мало автоматов и мало патронов! У вас нет гранат и лекарств! А у меня тут много людей! Но и много уже погибло! Больше я крови не хочу! Выдайте нам предательницу и нашего человека! Тогда мы просто уйдем! Вам необязательно умирать сегодня ночью!

Глава 16

– Повторяю еще раз! – кричал Харим. – Мы просто уйдем, а вы останетесь живы!

Моджахеды притихли.

Харим внимательно следил за распахнутой дверью мельницы. Внутри горел робкий желтый свет керосиновой лампы.

Канадагари примостился рядом с Харимом. Вцепившись в свой автомат, он громко и немного нервно дышал.

Внезапно Харим увидел, как в проеме появился человек. Он, словно черная тень, выскочил сбоку и… показал им кулак в неприличном жесте.

Кандагари дернулся, вскинул автомат, прицелился, но шурави уже исчез.

А потом они услышали… хохот. Хрипловатый, но громкий смех советских солдат. Приглушенный, он тем не менее отчетливо доносился до ушей моджахедов, ждущих снаружи.

– Да они… Да они над нами потешаются! – разозлился Кандагари. – Эти псы дразнят нас!

Харим ему ничего не ответил. Только медленно засопел носом.

* * *

В мельнице стало темно. Свет поблескивал только в закроме. Взяв керосинку, Бледнов ушел туда, чтобы осведомиться о состоянии Анахиты и остальных.

Муха и Волков, устало сидя у стен, обняв автоматы, громко смеялись. Их развеселила дерзкая выходка замкомвзвода, показавшего душманам кулак через локоть.

Я тем временем стащил Псалая с жерновов.

Душман рухнул, как полный картошки мешок. Он сдавленно, сквозь кляп, закашлялся.

Его глаза были красны от перца. Тряпка, которой ему заткнули рот, насквозь промокла от слез, соплей и слюней.

Я аккуратно развязал ее. Освободил ему рот.

Псалай немедленно раскашлялся, принялся отхаркиваться.

Муха, сторонясь едкого дыма, пригнувшись, подобрался ко мне.

– Ну, че он тут? – спросил Муха.

Псалай, казалось, был в полубессознательном состоянии. Явно надышавшись дыма, он только и мог, что силиться продохнуть и отхаркаться.

– Его не собирались спасать, – сказал я. – Хотели зайти и прихлопнуть нас всех разом.

Муха устало покивал головой.

– Теперь слыхал, че говорят? Ультиматумы нам выставляют.

Муха проговорил эти слова резко и с отвращением. Словно бы сплюнул.

– Блефуют, – сказал я, глядя на корчащегося на полу душмана.

Муха снова покивал.

– Хрен мы выйдем, Саша, – сказал он решительно. – Хрен сдвинемся с места. Надо будет – просидим до утра. Потом, по светлому, будем прорываться. Но этих сук я сюда не пущу.

Я глянул на Муху.

Старший лейтенант вроде как приободрился. Несмотря на все произошедшее, настроение у него стало приподнятым. Я не знал, послужила ли тому выходка Волкова, или же Муха, отразив несколько штурмов, снова поверил, что еще кое-начто способен.

– Как думаешь, не помрет? – спросил Муха, кивая на Псалая.

– Еще не помер. Это уже хорошо. А там глянем.

Муха обернулся. Посмотрел на Волкова, контролировавшего входную дверь с оружием в руках. Скользнул взглядом по пустому и низкому дверному проему закрома. Внутри, в свете лампы, плясали тени. Оттуда доносились едва слышимые голоса. Это замполит разговаривал о чем-то с Анахитой. Возможно, успокаивал.

– Слушай, Саша, – немного хрипловато начал Муха, – разговор есть.

– Думаешь, сейчас для этого подходящее время, командир? – сказал я с едва заметной ухмылкой.

– Боюсь, что другого времени нам может и не представиться.

– Ну тогда я слушаю.

Муха снова оглянулся. Шмыгнул носом и сглотнул. Обратил ко мне свое лицо.

Глаза старшего лейтенанта были все еще красными от перцового дыма. Загорелая обычно кожа тоже зарумянилась. Губы сильно опухли.

– Я… – начал он, как бы выдавливая из себя слова, – я хотел тебе спасибо сказать. Поблагодарить.

– За что?

Муха замялся.

– Да… Да за все. И за чайхану… И за сегодня…

Внезапно Муха смутился. Опустил взгляд.

– Выручил ты меня. Никогда я не ожидал, что меня в таких делах кто-то из простых бойцов выручит. Я сам, знаешь ли, привык всех выручать. А тут выходит… – старлей недоговорил и вздохнул, – вон оно как выходит…

Каждое слово давалось Мухе с явным усилием. Ясно было, что старший лейтенант не привык вываливать на других свои мысли. Тем более – делиться тем, что накипело. И тут я его прекрасно понимал.

И все же Муха решил со мной поговорить.

– Ты – это не весь разведвзвод, командир, – напомнил ему я.

– Это точно… – Муха горько усмехнулся.

Несколько мгновений он помолчал, как бы силясь еще что-то сказать.

– Ну и… Короче… – продолжил Муха негромко. – Ты это… Извиняй, что цеплялся зря. Сам понимаешь… Биография у тебя… Неоднозначная.

– Принимается, – кивнул я.

Муха прочистил горло. Снова посмотрел на Псалая.

– Ну так и что делать будем? – спросил старлей. – Дашь какой-нибудь совет, или как?

– Да есть тут у меня одна идейка… – задумчиво сказал я.

– Какая?

Внезапно свет лампы стал ярче. Мы с Мухой обернулись. Это Бледнов вышел из закрома и устало сел на ящик у дверного проема.

– Ну, как они там? – спросил я.

– П-порядок, – выдохнул замполит и кашлянул. – Им там дымом почти не заволокло.

Совсем стемнело. За окном стрекотали свою нехитрую музыку сверчки. Где-то выл шакал. Потом к шакальему вою добавился новый – это главарь душманов вновь подал голос.

– Снова свою шарманку завел, – послушав его немного, сказал Муха.

– Все то же болтает? – догадался я.

– Все то же, – согласился Муха.

– И что нам теперь делать? – спросил Бледнов. – Отбиться отбились. Но… но теперь и выходить как-то надо. Я не хочу, чтобы Аня с дитем тут сидели, слушали, как мы друг друга стреляем…

– А вот… – Муха ухмыльнулся. – У товарища старшего сержанта, кажись, есть какая-то идея. А? Саня? Есть же?

– Есть, – кивнул я. – Если они пошли на блеф, значит, отчаялись. И могут дрогнуть в любой момент.

– И? – Муха вопросительно приподнял бровь.

– И мы попробуем этим воспользоваться, – улыбнулся я. – Пойдем на хитрость.

* * *

– Вы должны отойти к пересохшему руслу! Отойти открыто, чтоб мы видели! Тогда у нас час, чтобы уйти. Потом возвращаетесь и находите своего человека тут! Целым и невредимым! Как тебе и надо, сегодня никто больше не умрет!

Молодой, чуть хрипловатый голос звонко звучал из светящегося желтоватым светом дверного проема мельницы.

Шурави разговаривал на дари. Но говор его был каким-то корявым, нескладным. Чужой язык давался русскому с ощутимым трудом.

Самого говорившего они не видели.

– Шакалы… – прошипел Кандагари, – они сами решили ставить нам условия!

Он обернулся, лязгнул автоматом о кирпичи.

– Ты слышал их, Харим? Вот к чему привела твоя нерешительность! Шурави снова потешаются над нами! Харим?

Харим молчал. Только что он видел, как умер Юсуф. Харим и раньше видел смерти. Возможно, даже чаще, чем ему хотелось бы. И всегда они казались немолодому моджахеду обыденностью. Иногда даже честью.

Но сейчас… Сейчас, при виде того, как Юсуф испустил дух на руках Абдулы, Харим почувствовал что-то новое.

Пусть он почти не знал Юсуфа. Пусть лишь однажды видел его погибшего в кяризах сына. И все же их гибель показалась вдруг Хариму горькой. Даже больше – какой-то бесполезной. «Они ничего не сделали для джихада, – подумал Харим. – Даже не успели убить ни одного неверного. Это напрасно потраченные жизни. Всевышний… Как же ты теперь обойдешься с душами этих людей?»

– Харим! Ты слышишь меня⁈ – зло позвал его Кандагари.

Харим обернулся. Посмотрел сначала на одноглазого моджахеда, а потом на мельницу.

– Они не поверили твоему блефу! Они знают, что будь у нас много людей, мы уже выковыряли бы их оттуда силой! – снова крикнул Кандагари.

Харим не торопился отвечать одноглазому. Он вздохнул. Потом набрал побольше воздуха в свою широкую грудь и прокричал:

– Шурави! Мы согласны! Мы отходим к реке! У вас один час, чтобы уйти! Каждый, кто останется, когда мы вернемся, будет убит во имя Аллаха!

После Харим медленно поднялся. Взял автомат. Кивнул Абдуле.

– Сейчас заберем хотя бы тело Юсуфа. Потом вернемся за остальными. Помоги нести.

– Что?.. – опешил вдруг Кандагари.

Харим одарил его суровым взглядом.

– Ты идешь или остаешься сидеть здесь, как крыса?

Кандагари сузил свой злой глаз. Из-за этого его пустая, затянувшаяся кожей глазница показалась Хариму еще более мерзкой, чем обычно.

– Ты собираешься бежать, а меня называешь крысой?..

– Если у тебя есть идеи получше, то я слушаю, – мрачно проговорил Харим. – Может, ты призовешь еще людей? Нет? Ну конечно нет. Ведь все, кто согласился бы сражаться с неверными прямо сейчас, уже лежат мертвыми под стенами этой проклятой мельницы. А другие – ушли в горы, когда шурави обвели тебя вокруг пальца и сорвали твой мерзкий план с бомбой. Так что же ты еще предложишь? Идти на штурм? Погибнуть зазря? Просто так? Если ты настолько смел, что решишься на это, то можешь попробовать. Вот только в одиночку. Но будь готов, что советская пуля пробьет твое сердце раньше, чем ты увидишь тех шурави в тенях мельницы. Потому кончай гавкать и идем.

Кандагари медленно встал. Сгорбился, словно зверь, готовый к прыжку.

– Ты трусливая тварь, Харим, – сказал он немного погодя. – Трусливая тварь и предатель… Ты готов договариваться с неверными… Готов идти у них на поводу… Ты готов…

Он не успел договорить. Сокрушительный удар приклада свалил Кандагари с ног. Моджахед рухнул на землю. Покривившись от боли, вытер кровь с лица. Поплевал в руку, чтобы попытаться рассмотреть красное в ладони. Потом он зыркнул на Абдулу, сидящего у тела Юсуфа. Моджахед наблюдал за тем, как Харим сбил одноглазого с ног, но, почувствовав взгляд Кандагари, он тут же опустил свой.

– В Айвадже уже давно все пошло не так, как должно было, – холодно сказал ему Харим, опуская автомат. – Пошло не так с того самого момента, когда Муаллим-и-Дин призвал детей идти на войну. Когда пакистанец вмешался в наши дела и науськал вас взорвать своих же братьев и сестер.

Кандагари медленно, с трудом поднялся. Ремень автомата сполз с его плеча, и оружие с лязгом упало на землю.

– Это не Джихад, – покачал головой Харим. – Видит Аллах, так не сражаются за веру.

– Аллах… – Кандагари усмехнулся. – Прикрываешься именем Всевышнего в своей трусости… Как же ты жалок…

– Слова крысы не трогают ни мою душу, ни мою честь, – возразил Харим, потом, не оборачиваясь к Абдуле, он приказал: – Мы уходим. Даем шурави час. Таково мое слово.

Канадагари оскалился, словно зверь.

– Твое слово – это ни что. А вот тебе мое слово!

Кривой нож певуче застонал, когда Кандагари вынул его из ножен за кушаком. Харим было вскинул автомат, но не успел. Одноглазый моджахед был скор. Очень скор.

* * *

– Ну, че они? Ушли? – спросил Муха у Волкова.

Замкомвзвода наблюдал за двором и окрестностями и при этом старался держаться подальше от дверного проема, чтобы не стать отличной мишенью.

– Ничерта не видать, товарищ старший лейтенант, – пожаловался он, – может, еще там сидят.

Я аккуратно, с некоторого расстояния, заглянул в пустое от рамы окошко, ведущее во двор. Снаружи было темно, пока не замаячили какие-то тени.

– Что-то происходит, – сказал я.

Все напряглись. Похватались за оружие. Стали ждать.

А в следующее мгновение прогремели несколько одиночных выстрелов. Муха, Волков, Бледнов – все попадали на пол, ожидая, когда прилетит.

Я аккуратно присел под окном.

– Набрехали, падлы… – прошипел Муха, отщелкивая магазин АК и проверяя патроны, – штурмовать собрались! Видать, не сработала твоя хитрость!

– Стреляют не в нас, – сказал я, снова аккуратно выглядывая в окошко.

Спустя мгновение за отгремевшими выстрелами последовали новые. Завязалась краткая, но яростная перестрелка. Впрочем, она почти сразу же прекратилась.

Эхо выстрелов еще некоторое время висело над холмом, но очень скоро и оно стихло.

– Эт че было? – удивился Волков, приподнимая голову.

Я нахмурился, увидев в темноте едва различимое движение. А потом обернулся к Мухе и сказал:

– Мне нужен один доброволец.

– Чего? – Муха нахмурился.

– Я выхожу наружу, – решительно сказал я.

Глава 17

Когда мы с Мухой тихо вышли из мельницы, на полном звёзд небе уже ясно горела спокойная луна. Тёмные облака, в которых она пряталась всё это время, миновали. Холм теперь освещал мягкий лунный свет. Он окрасил всё вокруг в холодные, тёмно-синие тона. Вычертил глубокие, бездонно-чёрные тени окружающей действительности.

Я, вооружённый автоматом, выдвинулся первым. Максимально бесшумно направился к первому попавшемуся укрытию – суховатому, высотой в половину человеческого роста бурьяну.

Муха, тем временем, прикрывал меня с порога, внимательно контролируя обстановку.

Было тихо. Здесь, вокруг мельницы, воцарилась такая знакомая тишина, которая бывает, когда только что закончился стрелковый бой, но стороны всё ещё остаются начеку, в любой момент готовые к обороне.

Вот только сейчас, по моим ощущениям, обороняться нам было не от кого.

Шакал больше не выл где-то вдали. А вот сверчки уже возобновили свои беззаботные трели.

Мы с Мухой двигались молча. Аккуратно перебирались от укрытия к укрытию, постоянно прикрывая друг друга. Таким образом мы преодолели где-то пятьдесят метров и наконец добрались до тел душманов.

Их было трое. Все они лежали за большой кучей битых кирпичей, что находилась в некотором отдалении от дувала, за пределами двора мельницы.

– Они что? Друг друга постреляли? – спросил Муха тихо.

– Как видишь, – я присел у одного тела. Проверил пульс.

Это был мужчина лет сорока. В его груди чернела огнестрельная рана. Душманы перевязали его, но, по всей видимости, дух схлопотал коллапс лёгкого и просто захлебнулся собственной кровью.

Следующим оказался боевик с перерезанным горлом. Он лежал несколько ближе к куче кирпича. Просто валялся на спине, словно брошенная кукла. Словно солдатик, которого оставила на полу небрежная рука ребёнка. Его лицо замерло в спокойном выражении. На горле я заметил глубокий разрез. Его убили ножом.

– Этот тоже готовый, – сказал я, пересаживаясь на второе колено.

Муха ответил не сразу. Он прислушался к спокойному ветру, гулявшему по холму. Ветер этот, ещё недавно казавшийся неприятно тёплым, посвежел. Приятно обдувал лицо и шею.

– Там ещё один, – позвал я Муху.

Мы аккуратно и тихо обыскали трупы. Не найдя ничего особенного, прошли ещё несколько метров к другому телу, которое я заметил. Оно лежало немного ниже по холму, на низком, но густом ковре из трав, которым порос склон.

Душман оказался худоватым, но высоким. Я сразу обратил внимание на лицо – тёмное, костлявое, оно было обращено к небу. Труп лежал на спине. Лицо врага застыло в странной гримасе – некой смеси удивления и бессильной злобы. Его рот остался открытым и искривлённым. Единственный глаз смотрел в небо.

– Одноглазый, – опустился рядом с ним Муха.

– Кандагари, – сказал я. – Про него упомянул Джамиль в своей чайхане. С ним же говорили духи, когда мы сидели в сарае.

– Спекся, голубчик… – ехидно прыснул Муха. – Он, видать, их вёл.

Муха задумался. Ещё раз осмотрел тело.

– Интересное кино получается, – сказал он. – А чего это они стали друг друга стрелять? Чего не поделили?

– Возможно, у него были разногласия с командиром, – сказал я, осматривая три отчётливых раны на торсе духа.

Они перечертили его тело от паха до левого плеча.

– Душмаешь, есть ещё кто-то? – насторожился Муха. – Думаешь, не он с нами разговаривал?

Внезапно ещё ниже по холму, у небольшого, скрюченного дерева старой абрикосы, мы услышали хруст сухой травы.

– Ну его же кто-то убил, – сказал я задумчиво. – Пойдём. Только аккуратно и тихо.

Мы вскинули автоматы, торопливо, заходя с обеих сторон от дерева, принялись приближаться к месту, откуда исходил странный звук.

Когда я первым заглянул за дерево, то увидел его. Крупный, крепкий душман стоял на ослабевших ногах и опирался о дерево плечом. В руке он держал низко опущенный пистолет. Второй – зажимал рану внизу живота.

– Стой! – крикнул я, вскидывая автомат.

За спиной душмана появился Муха. Он, не сводя мушки с врага, медленно обошёл его полукругом и застыл слева от духа.

Душман еле держался на ногах. Тяжело, хрипло дышал. Я заметил, как левая штанина его шаровар до колена пропиталась кровью. Прилипла к бедру.

Дух на нас почти никак не отреагировал. Он только поднял полноватое лицо. Когда его осветила луна, я узнал этого человека.

Муха крикнул духу что-то на дари, но тот даже не дрогнул. Он просто уставился на меня своими блестящими в лунном свете глазами.

– Харим, – не удивился я.

– Ты знаешь эту падлюку? – прохладно спросил Муха.

– Встречался с ним у мечети, когда ходил к Мулле. Он представился сыном одного из старейшин. А ещё – мирным хлеборобом.

Муха сплюнул.

– Хлебороб, мля. По нему сразу видать, какой он хлебороб.

Внезапно Харим что-то проговорил. Голос его хоть был хриплым и слабым, но в тоне всё ещё чувствовалась твёрдость. Отстранённая, отчаянная твёрдость человека, который уже смирился с судьбой.

Муха нахмурился.

– Он говорит, что узнал тебя. Говорит, что так и думал, что ты будешь среди тех шурави.

Я не ответил Мухе. Жестом приказал Хариму бросить оружие. Тот посмотрел на свой окровавленный ТТ. Хмыкнул. Потом произнёс несколько слов на дари.

– Упрямый сукин потрах, – прошипел Муха. – Хочешь, значит, чтобы мы силой тебя разоружили. Ну ничего… Это можно…

Потом Муха сказал ему ещё что-то. Душман рассмеялся.

– Ты гляди, у нас тут смельчак, – хрипло проговорил Муха. – Смерти не боится. Ещё и угрожает, что если мы его застрелим, то у нас будут проблемы с ихними старейшинами.

– Это уже неважно, – покачал я головой. – Переведи ему мои слова, командир.

Муха вздохнул. Несколько мгновений потоптался на месте, сжимая рукоятку и цевьё автомата.

– Давай. Передам, – кратко ответил он.

Тогда заговорил я.

– Ты проиграл, Харим. И знаешь, что? Думаю, прикончить тебя прямо сейчас будет справедливо. Ты помогал Муаллим-и-Дину отправлять афганских детей на смерть. Хотел устроить взрыв на площади и погубить своих же собратьев. Мне плевать, что там скажут потом старейшины. По крайней мере, эти места станут спокойнее без такого ублюдка, как ты.

Муха перевёл. Он проговаривал последовательно за мной каждое слово. Каждое предложение.

И с каждым предложением Харим менялся в лице. Он всё сильнее и сильнее хмурился. Глаза его делались злее с каждым моим словом, что доносил до него Муха.

Когда старлей закончил, душман оскалился. Посмотрел на меня исподлобья, а потом что-то прошипел.

– Он говорит… – в некотором замешательстве пробормотал Муха, – что он не желал смерти своему народу.

– Передай ему, – равнодушно продолжил я, – что это уже не важно. Важно, что он сделал. И чего больше сделать не сможет.

Муха передал.

Харим, выслушав его, вдруг кратко застонал, согнулся от боли. Потом медленно сполз по бугристой коре старого дерева к его корням. С трудом уселся на землю. Но пистолета из рук не выпустил.

Мы с Мухой наблюдали за этим, как каменные, недвижимые статуи, окружившие Харима.

И тогда Харим заговорил. Он говорил медленно, с трудом, но и с достоинством. Голос его постоянно срывался в хрип и кашель. Иногда – в едва сдерживаемый стон боли.

В этот момент мне сложно было сказать – рана ли мешает ему говорить, или же тяжесть тех слов, которые немолодой уже душман решил нам сказать.

Муха смотрел на раненого Харима с каменным лицом. На нём не дрогнула ни одна мышца, когда дух закончил свой очень краткий, но несомненно важный рассказ.

– Что он говорит? – спросил я.

– Он говорит, – начал Муха безэмоционально, – что он не желал всего того, что творил здесь проповедник. Но поступить иначе не мог.

Харим, тем временем, снова скорчился от боли. Сильнее прижал окровавленную руку к раненому животу.

– Брешет, – заключил Муха. – Все они брешут, когда поджимать начинает.

– Можно это проверить, – сказал я.

Муха вопросительно заглянул мне в глаза.

– Это как же?

– Скажи ему вот что, командир: если он хочет, чтобы проповедник больше не творил своих дурных дел, пусть расскажет нам всё, что знает о нем. И пообещай ему, что в таком случае мы найдём и уничтожим Муаллим-и-Дина.

Муха поджал губы. Потом едва заметно кивнул. И стал переводить.

Когда он закончил, Харим не ответил сразу. Он просто молчал, уставившись в одну точку.

– Эй! Ну как там! – крикнул вдруг Волков, показавшийся у мельницы.

Муха чертыхнулся. Он зло обошёл дерево и закричал замкомвзводу в ответ:

– Ты че вытворяешь⁈

– Вас долго нету! Ни весточки, ни звука! Вот и решил спросить!

– Балда! А вдруг нас тут втихую порезали, а? Ты б тогда был третьим на очереди под снайперскую пулю! Ану, быстро в укрытие! И без команды не высовываться!

Тень Волкова на миг замерла на фоне освещённого изнутри дверного проёма, а потом торопливо исчезла внутри.

– Тоже мне… умник… – сказал Муха хмуро.

Я подошёл к Хариму. Совершенно не опасаясь, сел рядом.

Если бы не его медленно поднимавшаяся и опускавшаяся грудь, если бы не тихое, хриплое дыхание, можно было бы подумать, что душман уже умер.

Но он жил.

Я медленно потянулся к его пистолету. А потом почти без усилий забрал его липкий от крови ТТ. Харим не сопротивлялся. Но я знал – он мог бы. Если б хотел.

В дальнейшем наше с Харимом общение проходило через Муху. Старлей опасливо присел рядом на колено и не спешил выпускать автомат из рук.

– Псалай жив? – первым делом спросил Харим.

– Жив, – ответил я. – Только надышался дыма от вашей нехитрой дымовухи.

Харим усмехнулся. Потом скривился от боли. Сплюнул кровь на свою короткую бороду.

– И много он вам успел рассказать?

– Достаточно.

– Но, значит, не всё.

Я вздохнул. Подался немного ближе к Хариму.

– Если ты решил поговорить, значит, не очень-то любишь этого вашего проповедника. Если хочешь, чтобы мы его нашли, поторопись рассказать всё, что знаешь. У тебя осталось не так уж и много времени.

Пока Муха переводил, я многозначительно указал взглядом на рану Харима. Он тоже взглянул на неё.

– Видит Аллах, это плохая рана, – сказал он.

– Да. Выглядит паршиво.

Я аккуратно сунул руку в карман брюк. С трудом достал оттуда туго упакованный перевязочный пакет. Стал рвать.

– Остановим кровь. Так ты продержишься подольше.

Харим зашипел от боли, когда я приложил ватную подушку к его ране. И тем не менее он вцепился в вату окровавленной рукой. Изо всех сил прижал её к животу.

– Я… Я скажу вам всё, что знаю, – продолжил душман, тяжело дыша. – Скажу всё, что слышал про этого «Учителя Веры». Но только при одном условии. Пообещайте, что сделаете всё, что я вам скажу. И тогда мои знания – ваши знания.

Муха, переводя слова Харима, нахмурился. Мы с ним переглянулись.

– Не в том он состоянии, чтобы ставить нам условия, – недовольно заявил Муха.

– Он скоро умрёт, – сказал я. – Давай послушаем, что ему нужно, а потом будем решать.

Муха, подумав несколько мгновений, всё же кивнул. Спросил, чего именно хочет Харим.

– Я желаю… – начал он, – чтобы вы забрали тела всех моих людей с этого холма. Забрали и моё тело тоже. А потом передали в общину, чтобы нас похоронили, как того требует закон.

– Это будет скандал, – сказал Муха, покачав головой. – Причём скандал серьёзный. Выходит, что сын местного старейшины погиб в перестрелке с советскими солдатами…

Муха задумался. Потом цокнул языком и добавил с лёгкой иронией:

– Капитан Миронов точно не одобрит такого поворота.

– Доказательств против них будет достаточно. Они пришли с оружием и напали на нас первыми, – сказал я.

– Община поверит своим, – парировал Муха.

– Верно, – я кивнул. – Может быть, и поверит. Но эти мёртвые духи пытались взорвать бомбу на площади. Среди старейшин же по большей части царят просоветские настроения. Если принесём им тела преступников, вопрос будет закрыт. Местные получат козлов отпущения.

– А он? – Муха кивнул на Харима. – Он не последний человек в кишлаке. Сын уважаемого старейшины.

– Его убили не мы. Виновник – Кандагари. А с него уже взятки гладки. Харим сам отомстил ему за собственную смерть.

Некоторое время Муха молчал. Размышлял. Подстегнул его Харим. Вернее – его состояние.

В свете луны я видел, как побледнело и осунулось лицо душмана. Он медленно, но верно истекал кровью.

– Значит, мы согласны? – спросил Муха.

– Скажи, что да.

Муха сказал.

– Я познакомился с Муаллим-и-Дином в Тулукане, в саду Абдул Халима…

Голос Харима стал тише. Глаза будто бы остекленели. Он смотрел не на нас с Мухой. Взгляд его был обращён куда-то во тьму.

– Он собрал нас, своих командиров, и сказал: «К вам едет великий алим, учёный человек из Пешавара. Его слова – меч, а его сердце – чистое зеркало, отражающее волю Аллаха. Слушайте его».

Мы с Мухой внимательно смотрели на Харима. Муха переводил тихо, будто бы подсознательно пытаясь подражать тону и манере речи душмана.

– И он приехал, – продолжал Харим, – человек по имени Мирза Вазир Хан. Он не был похож на этих… фанатиков, что рвут на груди рубахи и кричат о джихаде с пеной у рта. Он был тих. Сидел с нами, пил чай, расспрашивал о наших семьях, о наших трудностях. Говорил о долге, о чести, о том, что истинная вера – это не только молитва, но и действие. Защита слабых. Сопротивление несправедливости. Он говорил слова, которые я носил в своём сердце, но не мог выразить. В его устах наша борьба обретала… смысл. Высший смысл. Он видел в нас не просто бойцов, а воинов веры. Это льстило. Сильно.

Харим вдруг подавился кровью. Потом с трудом сплюнул. Некоторое время он просто глубоко дышал, сжимая глаза изо всех сил. Потом сглотнул. Продолжил:

– Абдул-Халим, наш полевой командир, сиял. Он видел, как этот человек завоёвывает наши сердца, и думал, что он завоёвывает их для него. Глупец. Мы тогда все были глупцами.

Потом Харим вдруг осекся.

– А нет ли у вас немного воды? – спросил он негромко.

Муха отрицательно покачал головой.

– Жаль. Очень жаль, – посетовал раненый душман. – Пить хочется так, что нету сил.

– Продолжай, Харим, – напомнил ему я.

Харим продышался. Потом отвёл взгляд куда-то вверх. Вновь заговорил:

– Первые тревоги появились позже. Когда Мирза начал свои проповеди в кишлаках. Сначала он говорил с мужчинами. Потом – с юношами. А потом… я увидел, как он окружён мальчишками, которым и десяти лет не было. Он гладил их по головам, улыбался, а потом… потом доставал из складок своей чапана советскую противопехотную мину. Игрушку, говорил он. «Игрушку для джахилей». И объяснял, как ею «играть».

– Мразь… – процедил Муха тихо.

– Я подошёл к нему после, – Харим никак не отреагировал на слово Мухи, посыл которого был ясен и без всяких переводов. – Я спросил: «Уважаемый Муаллим-и-Дин, разве путь воина – это путь, усыпанный телами детей?». Он посмотрел на меня своими спокойными, холодными глазами и сказал: «В огне джихада сгорает всё нечистое, Харим. Даже возраст. Перед Аллахом все равны. И смерть ребёнка, принявшего шахадат, слаще и угоднее Ему, чем жизнь старца, сомневающегося в необходимости этой борьбы».

Харим тяжело вздохнул. И вздох этот был следствием тяжёлых мыслей, а не раны.

– В ту ночь я не спал. Я понял, что чистое зеркало Учителя Веры – это лёд. Лёд, отражающий не волю Аллаха, а его собственную, чужую, расчётливую цель. А мы… мы все, даже Абдул-Халим, были для него лишь дровами для костра, который он разжигал не здесь. Он смотрел куда-то далеко, за Гиндукуш. Туда, откуда пришёл.

– Гиндукуш? – спросил я. – Ты намекаешь, что Муаллим как-то связан с пакистанцами?

Харим с трудом покивал.

– Да. Теперь все – и Абдул-Халим, и его верные воины джихада – все связаны с пакистанцами. Они не видят, а я прозрел. И теперь понимаю – мы пляшем под чужую дудку.

Я мрачно посмотрел сначала на Муху. Потом на Харима.

Душман совсем ослаб. Он уже с трудом держал голову навесу. Даже держать веки открытыми стоило ему усилий. Тогда, чтобы не терять времени, я спросил:

– Чего хочет этот Муаллим-и-Дин? Какова его цель? И где нам его искать?