Текст книги "Тень «Пересмешника» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

– Всем машинам, следовать за командирской машиной. Повторяю: следовать за командирской машиной, мы сворачиваем вправо. Как слышно, приём?

– Говорит «Ветер два», – в эфире раздался голос Геворкадзе, – вас понял. Следуем за командирской машиной.

– Говорит «Ветер три», – начал я, – понял. Сворачиваем.

БТРы ползли по белой, будто бы светящейся в свете палящего солнца дороге. Когда вдали, по правому борту, показалась горная цепь, мы съехали с проторённого пути и погнали бронемашины по равнине.

Три БТРа, поднимая степную пыль, принялись пересекать почти ровную, протяжённую степь, что тянулась, казалось, от гор и до гор. Степь, которую пересекала наша, уже оставшаяся за спиной дорога.

Двигатели нашей машины монотонно выли. Мы сидели на броне. Бойцы казались напряжёнными, будто и не было того беззаботного обеда, который мы провели всего пару часов назад на «Ландыше».

Я сидел у башенки. Внимательно следил за передней полусферой. Рядом со мной примастился Бычка. Пчеловеев и Звягинцев сидели у моторного отсека. Рядовой Серёжа Матовой наблюдал за левым бортом. Он казался напряжённым и даже излишне серьёзным.

– Значит, Муха сказал, – начал вдруг Бычка, зажав в губах папиросу, – что мы едем искать этого пророка, который в кишлаке хозяйничал?

– Проповедника, – поправил я, сдвинув панаму сильнее на глаза, чтобы солнце не сильно слепило.

Бычка вздохнул.

– А откуда он взял, что он, этот прор… проповедник там окажется?

– Окажется или не окажется, а проверить надо, – сказал я односложно.

На самом деле, расспросы Бычки казались мне бесполезными.

Перед тем как сняться с точки, Муха довёл до сведения всего личного состава основную задачу.

Вчера в том ущелье перехватили странную радиопередачу. Передача была зашифрована, но наши умельцы, как всегда, докопались до сути.

Велась она на дари и напоминала… проповедь. Чей-то хорошо поставленный голос вещал о том, что советские войска в кишлаке Айвадж провели карательную операцию. Что они убивали невинных селян и устроили в кишлаке пожар. Проповедник призывал каждого, кто слышал эту передачу, к священной борьбе с шурави. К праведной мести за смерть невинных мужчин, женщин и детей.

– Циничный сукин сын перекладывает с больной головы на здоровую, – прокомментировал эту новость тогда Муха.

Интересно было, что боевая задача пропавшего отделения никак не связана с перехваченной передачей. Бойцы выполняли совершенно рутинную задачу – от местных на третьей заставе узнали о странных ящиках, которые пастухи нашли у ручья, протекающего в том ущелье.

По сути, задача пограничников была совершенно простой – проверить, а не душманский ли схрон нашли пастухи?

Предполагалось, что с учётом времени на дорогу они справятся часов за шесть или семь. Да только отделение пропало почти на сутки. Причём связь с ними прервалась уже спустя пять часов после выезда с точки третьей заставы. И даже тогда тревогу забили не сразу. Сначала решили, что обрыв произошёл из-за того, что они действовали в гористой местности. И только когда командир заставы решил, что связи нет слишком долго – забил тревогу.

На отправку спасательной группы понадобилось бы и дополнительное время, и дополнительные силы и средства. К его счастью, мы оказались ближе всех к месту, где связь с отделением прервалась. И могли заехать туда по пути домой.

Бычка поправил свой пулемёт. Вздохнул, уставившись вдаль. Потом щёлкнул окурком. Бычок, подхваченный равнинным ветром, улетел далеко назад, за корму БТРа.

– И что ты думаешь, с ними стало? – спросил у меня Бычка несколько смущённо.

– Я не привык строить догадки, – ответил я нехотя.

– М-м-м… Понятно… – протянул он и снова сделал вид, что смотрит куда-то за горизонт.

Несколько минут мы ехали молча. Бычка несколько раз оборачивался ко мне так, будто хотел что-то сказать или спросить, и всё время он не решался это сделать.

– Ну ладно тебе. Говори уж. Что хотел?

– Да я… Да ничего такого… – замялся было Бычка и отвернулся.

– Ну как знаешь, – пожал я плечами.

Несколько мгновений Бычка смотрел, как бежит у колёс БТРа дорога. Потом вздохнул. Обернулся.

– Я всё думаю об этом пацане с кяриза. Ну… о том… о том, которого я…

Бычка недоговорил. Он осекся, прочистил горло, а потом полез за пачкой сигарет.

– Я уже говорил тебе, что не твоя это вина, – сказал я. – А душманская.

Бычка достал сигарету, но так и не закурил. Опустил глаза.

– Понимаю, война… Так бывает, что разные люди гибнут… Ну и, короче, от этого никуда не деться.

– Не деться, – согласился я.

– И всё ж… всё ж…

– На душе как кошки скребутся? – спросил я.

– Ну… Ну не то чтобы я из-за этого расклеился, – попытался было оправдаться Бычка. – Просто… просто неспокойно мне как-то. Но тут ты, командир, не переживай. Если будет по-делу, то я не подведу. Пулемёт буду держать крепко.

– Это уже хорошо, – сказал я, щурясь от солнца.

– И всё ж… – Он снова не закончил. И тут же перепрыгнул на другую тему: – Слыхал я, как вам туго было в том кишлаке. Уже все во взводе знают, как вы на душманов нарвались и чуть было не сгорели в сарае. Слыхал, как в мельнице вчетвером с двумя пистолетами против девятерых стояли.

Бычка поджал губы. Опустил взгляд.

– И Волков говорил, что у тебя страху ни в одном глазу. Что холодный ты всегда был, как айсберг. Что будто бы даже и не боялся вовсе.

– Бояться – это нормально, – сказал я, – главное, поддаёшься ты страху или нет.

– И как у тебя это получается? – нахмурился Бычка. – Я вот, ей-богу, когда мы с тобой в тех туннелях душманов на пулемёт заманивали, думал, у меня от дрожи поджилки порвутся.

– И всё равно ты стрелял. Нажал на спуск, когда надо было.

– Нажал. А как было не нажать? – удивился Бычка.

– Ну вот. А как мне было тогда в сарае не выбраться? А как было на мельнице с оружием в руках не защищаться? Оно всё одно и то же, Саша, – сказал я. – Только и остаётся, что страху не поддаваться. Я тогда не поддался. И ты в колодцах – тоже.

Бычка погрустнел. Нахмурился.

– Я когда пацана хлопнул, у меня от страха дыхание спёрло. Пулемёт из рук вывалился… Так было страшно…

– Раз страшно, – продолжил я, – два страшно. А потом со временем учишься на страх не обращать внимания.

– Тогда был другой страх, – возразил Бычка.

– Всё одно и то же – боишься ли ты бабайки в семь лет или вражеской гранаты в восемнадцать. У страха этого одна и та же природа. И с каждым разом он давит всё меньше и меньше.

– Тебя, видать, – Бычка ухмыльнулся, – всё детство так шугали, что сейчас ты и перед вражеской гранатой бровью не поведёшь.

На это я ему не ответил. Только пожал плечами.

– А мне иногда во сне страшно бывает, – признался Бычка. – Уже два или три дня, когда сплю, вижу того пацана. Лицо егошнее мёртвое.

– Со временем пройдёт, – сказал я.

– Не знаю… – Он вздохнул. – Сейчас мне кажется, что всю жизнь это страшное лицо вместе со мной будет… Вот… вот я и хотел спросить… А как? Как ты все эти страсти пережил и бровью не ведёшь? На тебя посмотришь – никогда не скажешь, что ты позавчера в мельнице чуть не того… Ну, ты понимаешь…

– Это как когда руку сломал, – сказал я, уставившись в белесое от солнца небо. – Только боль перетерпеть – и всё. Потом легче будет.

Бычка усмехнулся.

– Я думал грешным делом, у тебя где-нибудь фляжка спирту припрятана. Вот ты такой и спокойный… А значит… Вон оно как?

– Спирт – это неплохо, – разулыбался я. – Да только я пробовал. Не сильно помогает. Потом бросил.

Бычка аж в лице поменялся. Уставился на меня расширившимися от удивления глазами.

– Так что, – продолжил я с хитроватой улыбкой, – тут только перетерпеть.

Он нахмурился и вздохнул. Покивал.

– Ну, наверное, ничего другого и не остаётся.

– Не остаётся, – согласился я.

Бычка отвернулся.

БТРы спокойно шли по пыльной степи. Поднимали пыль, которая причудливыми, завёрнутыми хвостами клубилась за бронемашинами. Наполняла собой всё пространство вокруг, норовила пролезть в глаза, рот и за шиворот. Заставляла щуриться ещё сильнее, чем яркое и злое солнце.

– Короче… спасибо, я хотел сказать, – вполоборота повернулся ко мне Бычка. – Что в тот раз не дал мне расклеиться. Что совсем не позволил опозориться на весь взвод. Если б не ты, я бы и не знаю, че со мной было бы. Потерялся я как-то… Сам понимаешь. Не каждый раз в бою такое бывает…

Он осекся. Отвернулся.

– Да не за что, – сказал я. – На войне всякое бывает.

– И извиняй, что тогда в вертолёте к тебе цеплялся, – снова слегка обернулся Бычка. – По тебе никак не сказать, что ты такой кремень. Хотя…

Он хмыкнул.

– Хотя упирался ты в тот раз как надо.

– Принимается, – сказал я ему с улыбкой.

Бычка вздохнул. Уставился за горизонт.

– Ну и хорошо, – сказал он. – Ну и хорошо.

Где-то через сорок минут мы спустились в ущелье по пологому склону, которым равнина в этих местах заворачивала между гор и продолжалась там дном этого самого ущелья.

Шли не спеша, аккуратно, держа наготове оружие и тяжёлые пулемёты БТРов.

Внезапно командирская машина остановилась. Вслед за ней встали и все остальные.

От внезапного торможения Бычка чуть не слетел с брони, но, чертыхнувшись, успел за что-то зацепиться.

– Зараза! Че стали⁈ – выругался он.

Остальные бойцы напряглись. Я видел, как их взгляды гуляют по бугристым, острым вершинам гор, которые оказались по обе стороны от нас. Сами солдаты вцепились в своё оружие, готовые в любую минуту ответить врагу, если до этого дойдёт.

На вопрос Бычки ответил Муха.

– Всем отделениям, – начал он по рации, – вижу БТР. Ниже по ущелью, примерно в километре от нас. Как слышно? Приём.

– Вас понял, «Ветер первый», – отозвался Андро в канале связи.

– Принял, «Ветер первый», – сказал Мухе я.

– Хорошо. Максимальная готовность. Движемся дальше. Подойдём метров на триста. Всем машинам – начать движение.

Застывшие БТРы почти разом заревели двигателями. Командирская машина грузно сдвинулась с места. Её колёса валко завертелись, поднимая пыль. Наши бронетранспортёры пошли следом.

Следующие несколько минут мы ехали в полном молчании. Потом, когда мы приблизились к брошенной машине метров на триста, поступила команда остановиться.

– «Ветер два», – Муха принялся раздавать команды, – занять круговую оборону вокруг машин. Готовь пулемёты и гранатомёт на случай засады. Прикрыть остальных. Выполнять.

Я наблюдал, как Андро приказал своим спешиться. Как его бойцы, залегая за камнями и складками местности, быстро организовали кольцо вокруг наших машин.

– «Ветер три», – продолжал старлей, – стрелковой цепью вперёд. Занять господствующие высоты над бронемашиной. Контролировать подступы. Ждать дальнейших указаний.

– Есть, – ответил я. – Давай, парни, пошли.

Я, Бычка, Пчеловеев, Звягинцев и Матовой спустились с брони. Короткими перебежками, прикрывая друг друга, двинулись вперёд по каменистому, усыпанному крупными булыжниками дну ущелья.

БТР стоял несколько ниже. Тропа здесь спускалась, и машина как ни в чём не бывало застыла, прижавшись к правой стороне ущелья.

Когда мы выдвинулись метров на пятьдесят, я приказал группе разделиться: мы с Бычкой поднялись по левому склону, остальные – по правому. Там моё отделение заняло позиции в скалах и за камнями.

– Экипажам бронемашин, – продолжал отдавать тем временем приказы Муха, – повышенная готовность. Двигатели не глушить. Наводчикам – смотреть в оба.

Мы с Бычкой заняли позицию на некотором удалении друг от друга, но так, чтобы постоянно быть в радиусе видимости у товарища. Пулемётчик залёг повыше, за суховатым кустом можжевельника, что рос там, где склон выходил на относительно ровный участок и только потом поднимался выше, к скалистым вершинам.

Я прошёл немного вперёд, так, чтобы заброшенный БТР можно было хорошо рассмотреть в бинокль. Сел за большим камнем.

Остальные парни рассыпались по склону, инстинктивно соблюдая меры маскировки, да так, что неподготовленному глазу их было не заметить.

– «Ветер три», – позвал меня Муха, – что видишь?

Я поднял висящий на груди бинокль. Припал к окулярам.

БТР спокойно себе стоял у огромного, не меньше двух метров в диаметре камня, вдоль которого куда-то к вершинам поднималась хорошо видимая тропа.

При этом визуально машина казалась совершенно нетронутой. Она стояла ко мне задом, и морду БТРа рассмотреть я не мог, равно как и правую тройку колёс, которую машина спрятала от меня собственным бортом. И всё же сейчас я не мог сказать, что машину подбили.

Да только я заметил кое-что другое. Кое-что очень любопытное.

– На связи «Ветер три». Машина кажется нетронутой. Колёса не спущены, все люки, кроме бокового и люка механика-водителя, закрыты. Вижу вокруг машины вещи отделения. Повторяю: вокруг машины разбросаны вещи отделения.

Несколько мгновений в динамике рации было тихо. Потом Муха спросил:

– Не понял тебя, «Ветер три», что значит – вещи?

– Вижу каски, подсумки, вещмешки. Какие-то мелкие предметы. С такого расстояния не рассмотреть.

– Понял тебя, – голос Муха прозвучал несколько озадаченно, – оружие? Признаки стрелкового боя? Тела или кровь? Может быть, следы волочения тел? Что-нибудь есть?

– Никак нет. Ничего этого. Повторяю: кроме вещей ничего нет.

– Вас понял, «Ветер три». Ждите дальнейших указаний.

Я задумался. Ситуация была странной. Отделение явно покинуло машину не в спешке. Иначе они бы распахнули все люки, чтобы выбраться наружу.

Кроме того, машина не выполняла каких-либо манёвров. Она не готовилась к обороне, не развернулась для отступления. Отсюда, с высоты, казалось, что БТР просто подошёл к тропе и экипаж, избавившись от касок и груза, который несли на себе бойцы, просто ушёл куда-то в горы. Но зачем скидывать каски? Зачем оставлять патроны, аптечки и припасы? С условием того, что признаков боя или засады нет, это казалось бессмысленным.

– «Ветер три», – снова вышел на связь Муха, – оставь своих на позициях. Сам спускайся. Пойдёшь к машине в составе моей группы.

– Есть, – ответил я.

Я медленно поднялся. Жестом приказал Бычке и остальным оставаться на местах. Сам принялся пробираться по крутому склону вниз, ко дну ущелья.

Там, на позициях, за камнями, уже залегли и ждали меня Муха, Волков, Махоркин и ещё двое бойцов – Смыкало с Филипенко.

– Значит так, – сказал Муха, когда я приблизился к ним и сел на колено рядом со старлеем, – приближаемся метров на пятьдесят. Попробуем осмотреть машину лучше.

Мы выдвинулись. Торопливо, используя складки местности и следя за вершинами, приблизились к машине. Муха вручил Махоркину бинокль.

– Что видишь, Игорёк?

Махоркин, лёжа между камнями, поправил свой АКС-74У, чтоб не мешался. Уставился в бинокль. Некоторое время он рассматривал машину.

– Ходовая вроде цела, колёса не спущены, – заключил он, – на моторном отсеке или отсеке экипажа повреждений не вижу. Следов огня – тоже. Отсюда я б сказал, что машина на ходу, товарищ старший лейтенант.

Муха, сидевший рядом, задумался. Он нахмурился, уставившись куда-то вперёд.

– А ты что думаешь, Саша? – спросил он у меня.

– Они спокойно подъехали к нужной им тропе. Знали, куда идти, – сказал я, – спокойно выгрузились и пошли вверх. А вот экипаж остался в машине, сразу не вышел.

– Почему ты так думаешь? – нахмурился Муха.

– Каски. Их две. Плюс два вещмешка и подсумки. Всё на двоих человек. Мехвод и наводчик избавились от них прежде чем уйти.

– И зачем им нужно было выходить? – задумчиво поджал губы Муха.

– Причин может быть много. Вопрос другой – зачем они оставили снаряжение? – сказал я.

Муха покивал.

– Так ладно, – выдохнул он. – Волков.

– Я.

– Свяжись с Андро. Пускай тащат щуп. Подойдём ближе, осмотрим машину в упор. Проверим территорию на мины.

– Есть… – Волков кивнул. Приложил гарнитуру к уху. – «Ветер два», как слышно? Это «Ветер первый»…

Когда мы аккуратно приблизились к БТР и осмотрели его, наши догадки подтвердились – машина оказалась на ходу. Экипаж просто покинул её. И всё. Потом мы щупом проверили почву вокруг машины и под ней. Мин здесь не было.

Но вещи, что мы нашли вокруг БТР, окончательно ввели Муху в замешательство.

Каски и подсумки с вещмешками оказались лишь вершиной айсберга. Вокруг БТРа, прямо на земле, лежали панамы и солдатские кепки. Некоторые из них втоптаны в пыль. Махоркин нашёл на броне БТРа снятый с кого-то серебряный крестик на чёрном шнурке.

Под колесом я нашёл стопку писем, пригвождённых к земле штык-ножом.

Пока остальные осматривали нутро машины, я аккуратно извлёк нож из земли. Поднял толстенькую стопку. Начал перебирать.

Там нашлись письма из дома, от родителей, невест, родственников. А ещё были несколько фотографий. На них солдаты были запечатлены кто с сослуживцами, кто с родственниками. Но одна деталь показалась мне особенно занятной – на всех фотографиях лица солдат оказались перечёркнуты чёрным карандашом или мелком.

– Командир! – позвал я Муху.

Тот сидел на броне. Наблюдал, как Смыкало исследует десантный отсек БТРа.

Муха глянул на меня.

– Я нашёл кое-что интересное, – сказал я.

Муха спрыгнул. Я показал ему фотографии и письма.

Старлей стал перебирать их. С каждым осмотренным им документом он всё сильнее и сильнее хмурился.

– В машине нет боезапаса, – сказал он, – ни единого патрона – всё выгребли.

– Забрали с собой, видать, – услышал слова Мухи Смыкало, вылезший из бокового люка.

Когда за спиной Мухи появился осматривавший двигатели Махоркин, Муха не глядя сунул ему письма и фотографии.

Я понимал, о чём думает командир. И был с ним не согласен.

– Сукины дети… Целым отделением… – процедил он сквозь зубы.

– Вы думаете… – обходивший машину кругом, к нам приблизился Волков, – вы думаете, они дезертировали? Целым отделением?

– Ни патронов, ни оружия, – покачал головой Муха, – всё выгребли. Каски, подсумки пустые, головные уборы – оставили… Эти падлы в горы ушли…

Все пограничники, кто был рядом со старлеем, помрачнели.

– Не думаю, что тут всё так просто, – возразил я. – Нужно осмотреть территорию тщательнее.

– А что тут осматривать? – угрюмо заявил Муха. – Приехали куда надо, потом собрали оружие и ушли! А это!

Он указал на Махоркина, державшего стопку писем, потом обвёл руками землю под колёсами БТР, где лежали вещи солдат.

– А это публичный акт отречения! Вот это что! Они присягу предали! Страну свою предали! А потом забрали что могли – и ушли к духам! Вот что!

– Так просто к духам не уходят, – покачал я головой.

– Раньше уходили!

– Уходили, – кивнул я. – Но это были единичные случаи. Кому-то не везло с товарищами. Кто-то в плен попал. Но чтоб так, с бухты-барахты – никогда.

– А может, их к этому готовили! – покачал головой Муха.

Я вздохнул. Задумался и осмотрелся. Не глядя на старлея, ответил ему:

– Ну если даже и так, то офицеры-особисты на третьей заставе как-то уж слишком плохо работают.

– Товарищ командир! – позвал вдруг Муху Филипенко.

Мы все обернулись на его голос. Солдат вышел из-за бронемашины. В руках он держал несколько военных билетов и каких-то удостоверений.

– Документы оставили, – сказал он мрачно, – всем отделением оставили.

Муха зло засопел. Обернулся ко мне.

– И после этого ты думаешь, что они не дезертировали?

– Тут есть пара комсомольских билетов, – заметил Филипенко, – и один партийный. Всё это они порезали.

– Ясно всё, – мрачно буркнул Муха. – Дезертирство чистой воды. Сворачиваемся. Доложим командиру заставы, что у него отделение в полном составе в душманы ушли.

– Что-то здесь не так, – сказал я, прислушиваясь к интуиции. Обратился к Филипенко. – А фамилии?

Тот стал просматривать документы и бормотать:

– Нестеров, Ткаченко, Комаров, Тюрин… Да… да обычные фамилии…

– Все русские? – кивнул я вопросительно.

– Русские… Украинские… О. Один Балодис. Латыш нашелся.

– И что? – спросил Муха.

– Ни одной восточной, – покачал я головой. – А русскому человеку, советскому, в чужое, особенно мусульманское общество уйти не так-то просто. Менталитет слишком чуждый.

– Это домыслы, Селихов, – покачал головой Муха. – Как по мне – тут всё понятно. Пускай теперь сами со своими перебежчиками разбираются.

– Нужно обыскать машину тщательнее, – возразил я.

– Зачем?

– Нужно, товарищ командир.

Мы с Мухой заглянули друг другу в глаза. Смотрели долго. Наконец какое-то понимание мелькнуло в его взгляде.

Я понимал – старший лейтенант борется с собственным упрямством, которое так привык проявлять. С одной стороны, он держался за старое. А с другой – последние события в Айвадже явно напоминали ему о том, что не всегда он может быть во всём правым. Не всегда может опираться лишь на себя.

Муха вздохнул.

– Ну лады, Селихов. Давай ещё хорошенько всё осмотрим. Но только я тебе сразу говорю – тут всё очевидно. Ничего нового ты не найдёшь.

Муха приказал остальным ещё раз осмотреть машину, но сам не пошёл. Остался у люка осматривать вершины окруживших нас гор.

Я же сосредоточил свой поиск под колесом, там, где нашёл фотографии и письма.

– Нету тут больше ничего интересного! – отозвался Махоркин.

– У меня тоже нету!

– Пусто! Всё что можно уже выгребли.

– Тогда надо проверить следы, – сказал я, сидя на корточках у колеса.

– Проверим, – сказал Муха. – Но потом – закругляемся.

Я вздохнул. Поднялся и шагнул было к Мухе, а потом услышал какой-то хруст под сапогами. Убрал ногу.

Под подошвой я обнаружил лопнувший карандаш, который затерялся в пыли. Я поднял его верхнюю половинку. На ней была какая-то аббревиатура – серебряные буковки на выкрашенном чёрной эмалью тельце карандаша.

– PIA, – прочёл я.

– Что-то нашёл? – спросил у меня Муха, а потом поспешил подойти.

Я передал ему карандаш.

– Что ещё за PIA? – удивился наблюдательный старлей.

– Не знаю, – покачал я головой. – Но иностранный. Это уже странно.

– Одна странность – не показатель, – вздохнул Муха. – Саш, я понимаю, что ты не хочешь верить в их предательство, но…

– На войне бывает всякое, командир, – возразил я. – Но тут не вопрос веры или неверия.

– А чего тогда?

– Слишком странная ситуация. Подозрительно странная.

– P-I-A, – Смыкало, подобравшийся сзади, медленно прочитал аббревиатуру поверх Мухиного плеча. А потом поразил всех своей внезапной осведомлённостью. – Пакистанские авиалинии, что ли?