Текст книги "Тень «Пересмешника» (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Харим не понимал, о чём старый Хаджи говорит с этим странным шурави. Нет, его не беспокоило это непонимание. Скорее раздражало.

Видеть здесь, в тени древнего чинара, советского солдата, да ещё пришедшего добровольно, было почти немыслимо. Во всяком случае, такого на веку Харима ещё не происходило. И оттого такое положение дел казалось Хариму подозрительным.

Харим понимал, что мулла не выдаст шурави того, чего ему не следует знать. Старик не решится рассказать, что за спиной молодого советского солдата сейчас стоит один из полевых командиров Абдул-Халима. Что Харим был одним из тех воинов, что осуществили засаду на советских бойцов в колодцах под Айваджем. Что он, совместно с пакистанцем по прозвищу «Шахин», вёл тогда в бой мужчин и мальчишек.

Нет, старик на это не пойдет, боясь мести советов.

Хариму не нравился этот молодой человек. Он был почти ещё юношей, но что-то в его взгляде, в его манере держаться казалось опытному моджахеду странным. Неестественным. Слишком спокойно, слишком уверенно этот мальчишка разговаривал с Хаджи. Не терялся, не прятал от него взгляд. Голос его оставался ровным и степенным. Уважительный тон звучал так, будто мальчик говорит с муллой едва ли не на равных.

Но более всего Харима раздражала наблюдательность этого молодого солдата. Он сразу понял – мальчишка заметил ссадину. Ссадину, которую на его указательном пальце оставил автомат Калашникова во время последней чистки.

Тогда Харим разговорился с Кандагари о планах относительно подрыва бомбы и по невнимательности защемил палец, когда извлекал пинал.

Такая вещь казалась Хариму мелочью. Но сейчас, когда он заметил, как парень посмотрел на его руки, то понял – мальчишка догадался, что Харим совсем недавно держал в руках оружие.

Харим молчал, ожидая, когда мулла закончит с шурави. Потом солдат встал, вежливо поклонился Хаджи. Потом обернулся, заглянул Хариму прямо в глаза.

Харим сдержался, чтобы не выдать мальчику свои эмоции. Взгляд мальчишки был внимательным, а ещё… не по возрасту глубоким. И ничего, совершенно ничего не выражал.

«Молодые люди твоего возраста не умеют так хорошо скрывать свои мысли, – подумал Хаджи, – глаза всегда выдают их. Так что же ещё ты скрываешь, молодой шурави?»

Мальчишка ничего не сказал Хариму.

Он лишь сдержанно поклонился, а потом энергично пошёл к выходу.

– Ты что-то хотел, Харим? – спросил старик, когда заметил, каким внимательным взглядом Харим провожает шурави к выходу.

– Да, Хаджи, – сказал Харим, сделав вид, что смотрит на играющих у стены детей. – Отец прислал меня спросить, не почтишь ли ты его своим визитом сегодня вечером. Ему есть что тебе сказать.

Старик помрачнел. Но ненадолго. Он почти сразу улыбнулся и проговорил:

– Конечно-конечно, дорогой Харим. Разве же я могу отказать твоему уважаемому отцу? Как его здоровье?

– Не изменилось, Хаджи, – сказал Харим. – Ноги по-прежнему подводят моего отца. Но мы молим Аллаха послать ему больше здоровья и долгих лет жизни.

Мулла покивал.

– А кто был этот шурави? – спросил Харим торопливо.

– Он приходил отблагодарить меня за то, что я проявил благосклонность к нему и советским солдатам, прибывшим сюда в составе агитационного отряда, – мулла показал Хаджи Коран. – Он принёс подарок.

– Очень обходительно с его стороны, – ответил Харим, стараясь, чтобы голос звучал не слишком кисловато.

– Это не по годам умный молодой человек, – согласился мулла.

Они немного помолчали. Послушали шум ветра в кроне старого дерева и журчание воды в источнике. Молчание это нарушил мулла:

– Ты хотел спросить ещё что-то, дорогой Харим?

– Нет, Хаджи. Извините меня, мне нужно идти. Отец ждёт.

Старик кивнул.

Когда они раскланялись друг с другом, Харим поспешил покинуть двор мечети.

Он быстро вышел из арки и заозирался по сторонам. А потом нащупал взглядом удаляющегося в сторону площади шурави.

Харим нахмурился.

Из мыслей его выдернул весёлый смех детей, игравших возле пересохшего колодца. Харим принял решение быстро.

Он подошёл к нескольким мальчишкам и тут же позвал одного из них – самого старшего, худого как палка паренька лет двенадцати.

– Доброе утро, – приветливо улыбнулся Харим, – ну как идёт ваша игра?

Дети тут же прекратили свою игру. Все как один уставились на Харима, но тут же уважительно опустили взгляды. Вежливо поздоровались.

– Очень хорошо, уважаемый дядюшка Харим, – сказал мальчишка, которого первым приметил Харим.

– А ты ведь Мустафа, сын старого пастуха Самандара. Так?

– Так, дядюшка Харим.

– Пойдём-ка со мной, мальчик. Хочу кое-что у тебя спросить.

Харим украдкой глянул вслед шурави. Тот уже достиг площади и разговаривал о чём-то с двумя другими солдатами.

Мальчишка, озадаченный словами Харима, несмело поднялся с пыльной земли.

– Пойдём-пойдём. Не бойся.

Они отошли под дувал мечети.

– А не хочешь ли ты помочь своему отцу немного? – спросил Харим.

– А… А как я могу помочь? – немного повременив, спросил мальчишка.

– Видишь в-о-о-о-н тех солдат? Советских солдат? Тех троих, что стоят у большой грузовой машины?

– Вижу.

– Очень хорошо, – Харим улыбнулся ещё добродушнее, а потом посерьёзнел. – Твой отец, насколько я знаю, должен старейшине Рахматулле-Хафизу козу. Так?

– Так, дядюшка Харим, – мальчик кивнул.

– А что если я скажу, что ты можешь оказать мне такую услугу, после которой Рахматулла-Хафиз простит твоему отцу долг? Я об этом с ним договорюсь.

Мальчик смущённо потупил взгляд. Потер грязноватое и очень смуглое предплечье своей левой руки.

– Если бы это случилось, отец наверняка бы обрадовался, – сказал мальчик.

– Обязательно обрадовался бы. Тем более, если бы узнал, что его сын сделал важное дело. Дело для джихада.

Мальчик вдруг заинтересовался. Широко распахнул глаза, уставившись на Харима, словно заворожённый.

– Дело важное. Но, видит Аллах, я щедр, – продолжал Харим. – Твоему отцу я оплачу его прощением долга, а тебе…

Харим полез за кушак и достал маленький кошелёк из бычьей кожи. Развязал его, достал несколько афгани. Протянул свою грубую ладонь с монетами мальчишке.

– Если ты согласен, возьми их. Это будет только первая часть награды. Если ты сделаешь всё как надо, я отдам тебе и вторую.

Мальчик думал недолго. Он тут же жадно сгрёб монеты себе в ладошку. Уставился на Харима.

– А какая вторая часть, дядюшка Харим?

– Нож, – улыбнулся Харим. – Настоящий нож, который я забрал с тела убитого мною шурави. И я отдам его тебе.

Глаза мальчишки тотчас же загорелись от интереса, радости и предвкушения.

– Я… Я согласен! – набрался он храбрости.

– Вот и хорошо, молодой моджахеддин. Теперь слушай, что нужно сделать.

* * *

– Извините, я опоздал, – сказал Волков, закрывая за собой дверь.

Когда мы собрались на одной из квартир агитбригады, уже вечерело.

Квартиру Миронов арендовал у одного из местных старейшин. Это были несколько комнат его большого, просторного дома, располагавшегося несколько на отшибе, на северном краю кишлака.

Здесь ночевали солдаты из взвода охраны агитотряда, но до отбоя было ещё далеко, и потому Муха смог договориться с капитаном занять её на несколько часов под предлогом опроса местных жителей. Муха, якобы, собирался выяснить, кто из жителей кишлака мог быть замешан в попытке взорвать бомбу на площади.

Миронов благосклонно согласился.

Комнаты эти были скромно обставлены. Из мебели – лишь низкие столики. Ковры на полу, топчаны и подушки у стен. Но теперь на эту «восточную классику» наложились элементы солдатского быта: у дальней стены стояли несколько ящиков со снабжением. На стоящем в центре комнаты столике покоилась рация.

Тут и там на полу солдаты устроили свои спальные места. На стене повесили оперативную карту с пометками, сделанными карандашом. В углу я заметил оставленные котелки с недоеденной кашей из полевой кухни, а также солдатский чайник и алюминиевые кружки с остывшим чаем.

В квартире царил сложный тяжёлый дух из смешанных запахов ладана, сушёных горных трав, солдатской махорки и мужского пота.

За дверями всё ещё шумела улица: где-то кричал ишак. Смеялись дети, играющие под стеной дома старейшины.

Идею с квартирой подкинул Мухе я после того, как встретил странного Харима ибн Гуль-Мохаммада у муллы.

– Я считаю, – сказал я тогда, – этот человек моджахед. И он насторожился, когда увидел меня во дворе мечети. Возможно, следует ожидать слежки.

Вместе мы рассудили, что квартира будет самым разумным вариантом. С одной стороны, все в кишлаке знают, что здесь живут советские солдаты, и то обстоятельство, что шурави постоянно заходят в этот дом, не вызовет ни у кого подозрений. Да и у Анахиты тоже будет достойное оправдание – её просто опрашивали в рамках расследования, которое, якобы, ведёт Муха.

Я, Волков, Муха и Анахита с Бледновым устроились на полу, вокруг низкого столика. Деда девушки оставили дома. Кто-то должен был приглядывать за дочкой замполита.

Девушка выглядела несколько напуганной. Бледнов – подавленным. Волков настороженно прислушивался. Время от времени поглядывал на дверь. Муха же молчал.

После нашего со старлеем разговора Муха, вроде бы, успокоился. Он стал собраннее, но и молчаливее тоже. Я видел, что командир ещё переживает после совершённой им ошибки в чайхане. И всё же он взял себя в руки.

– Значит, – начал я без предисловий, – смотрите, что мы будем делать…

План я уже рассказывал, но вкратце, без конкретики. Мне нужно было время, чтобы продумать нюансы. Бледнова очень беспокоило, каким образом в нашем деле будет задействована его гражданская жена. И в чём выразится дезинформация, которую она должна будет передать. А главное – как она это сделает.

К вечеру у меня были готовы ответы на его вопросы. Я держал в голове конкретные шаги этого дела.

– Первым делом нужно как-то привлечь внимание душманов, – сказал я. А потом обратился к Анахите: – Ты как-то упомянула, что вы использовали какие-то условные знаки, когда они к тебе приходили?

Девушка нервно пошевелилась. Поправила платок, которым скрыла свои густые чёрные волосы. Потом обняла себя за плечи.

– Да… Каждый раз… Когда… Когда Ваня приходил ко мне… – с этими словами девушка одарила Бледнова мимолётным, виноватым взглядом.

Тот отвернулся, сглотнул.

– … На следующий день я должна была пойти на рынок и оставить платок за большим камнем, рядом с лавкой старого Наджибуллы. Ночью кто-то из… них забирал платок. А на следующий день один из душманов приходил ко мне под видом визита к моему дедушке.

– Что за Наджибулла? – напрягся Муха.

– Давайте не будем отвлекаться, товарищ старший лейтенант, – прервал я Муху.

– Возможно, он работает с духами, – настоял тот.

– Да. Но сейчас наша цель не он. Самое главное в данный момент – выяснить, откликнется ли кто-то на сигнал Анахиты. Значит так, – я глянул на девушку. – Завтра утром ты отправишься на базар и оставишь свой платок в условленном месте. Мы пронаблюдаем за тем, придёт ли кто-нибудь за ним. Если нет, значит, они ушли из кишлака. Тогда переходим к плану Б. Если нет – идём по текущему.

– Плану Б? – удивился Бледнов. – Какому плану?

– Позже. Не будем тратить на это время сейчас, – продолжал я. – Анахита, душманы присылали к тебе одного человека?

– Если бы к моему дому пришла целая группа мужчин, это выглядело бы странно в глазах соседей, – сказала девушка.

– На это и расчёт, – кивнул я. – Внутри мы устроим засаду. И возьмём гада без шума и пыли. Быстро и тихо. Естественно, и Анахиту, и Катю мы заблаговременно переправим в безопасное место.

– Звучит неплохо, – задумался Муха. – Но есть проблема, Селихов. Как эвакуировать пленного? Допрашивать, да и держать его прямо там, в доме, слишком опасно. Вдруг его дружки спохватятся?

– Есть одна идейка… – улыбнулся я. – Значит, вот что мы сделаем…

Когда мы обсудили все нюансы, пришло время расходиться. Выходили по одному: сначала Анахита, через две минуты Бледнов. Ещё через пять – Волков. Потом Муха, а я – последним.

Когда я вышел на улицу со второго входа дома старейшины, через который солдаты попадали к себе в квартиру, было уже темно.

Воздух, прогретый за день, ещё не остыл. Он казался плотным и вязким. Неприятно задерживался в легких при каждом вдохе.

Я медленно, задумчиво направился по уже совсем опустевшим улочкам в сторону площади. Собирался пойти оттуда на нашу квартиру.

Прогулка обещала быть спокойной и даже приятной. Если бы не странное чувство – будто неприятный склизкий слизень ползает по спине.

«Чужой взгляд, – прошибло меня мыслью, – за мной следят».

Я обернулся. Увидел, как чуткая, аккуратная тень, державшаяся у дувала, быстро мелькнула в переулок.

– З-з-з-араза… – протянул я, а потом кинулся в погоню.

Глава 11

Я метнулся вслед за тенью.

Промчавшись вдоль дувала, завернул вслед за лазутчиком на узкую улочку кишлака.

Шпион бежал вдоль заборов и домов. Несся быстро, я только и мог слышать шлепки босых ног по утоптанной земляной дороге.

И все же отступать я не собирался.

Ночь была лунной. Под ее тусклым, рассеянным светом дома и дувалы, что стояли слева, погрузились в черную, густую тень. Правая часть улицы оказалась светлее.

Лазутчик двигался в тени.

Я не мог рассмотреть его полностью, но тень показалась мне низкорослой. Не сбавляя скорости бега, я сразу сообразил – это был подросток или, может быть, женщина.

Лазутчик двигался в полнейшей темноте. Но делал это уверенно, да и темпа не думал сбавлять. Значит, он очень хорошо знает местность.

Поймать такого будет непросто.

И последнее – он бежал не к площади в центре кишлака, где можно было укрыться, пусть на это понадобилось бы больше времени. Шпион несся вниз по улице, к южному выходу из кишлака. К старым трущобам, что развернулись там. Он надеялся найти укрытие быстро и сразу оторваться от преследователя. Умный малый.

Мы пробежали еще несколько десятков метров, прежде чем шпион нырнул в первый попавшийся проход между дворами.

Можно было бы побежать за ним. Но я знал – в прямой погоне, да еще и на местности, которую этот человек сто процентов знает лучше, чем я, шансов не много.

И все же мысли, как мне перехватить шпиона, у меня уже были.

Я бывал не в одном и не в двух кишлаках. Несомненно, каждый из них отличается от других. И все же такие поселения подчиняются одним и тем же правилам расстройки, проистекавшим, как ни странно, из обычной хаотичности. Каждый строил где хотел и как мог.

И нередко такое положение дел приводило к тому, что переулки в кишлаках, особенно тупиковые, имели две-три основные «артерии», ведущие к одному и тому же месту.

На это и был расчет.

Когда мальчик завернул, я пробежал еще двадцать-тридцать метров.

Ветер шумел в ушах. Собаки, переполошенные нашей погоней, залаяли чуть не по всему району.

Когда я решил, что пора, свернул налево, в соседний переулок, ведущий, по моему мнению, ровно туда, куда двинулся и неизвестный.

Конечно, наряду с расчетом, была тут и доля удачи. В равной степени приходилось рассчитывать и на нее. Ну это ничего. Удача любит смелых.

Переулок, в который направился я, оказался несколько длиннее того, куда спрятался лазутчик. К счастью, я понял это, когда еще было не слишком поздно.

Я замедлил шаг. Прислушался. Потом метнулся к ближайшему дувалу. Замер за ним, у самого угла крохотного «опендикса», что вел в соседний переулок.

Потом я затих, стараясь не издавать ни звука. Когда я услышал едва уловимые, робкие шаги шпиона, то понял – он все еще движется по своему переулку. Лазутчик, видимо, уже был уверен, что оторвался от меня. Это хорошо.

Несколько мгновений мне потребовалось, чтобы решить, как действовать дальше.

Я вышел из своего укрытия и отправился дальше по моему переулку. Зная, что неизвестный будет тихо красться, я ускорил шаг, надеясь обогнать его. А одновременно с этим – найти подходящее место для перехвата.

В лунном свете я увидел арку, протянувшуюся между угловым домом и дувалом, отделявшим другую, идущую перпендикулярно улицу. Тогда я, не думая ни секунды, зашел под эту арку.

Как я и ожидал, арка оказалась входом в широкий, полный какого-то хлама и битой глиняной посуды двор. Было тут большое деревянное строение, прильнувшее к высокому дувалу. К двери этого странного дома вела высокая деревянная лестница.

С правой от меня двор ограждал деревянный же забор. Я быстро подошел к нему. Прислушался. А потом заглянул в щель между старыми гниловатыми досками.

Невысокая тень медленно и тихо пробиралась по проулку вдоль заборчиков и дувал. Человек, пригибаясь, оглядывался. Иногда замирал, прислушиваясь. Иногда немного ускорял шаг. Но не было сомнений – он двигался прямо сюда, в этот глухой двор, где, по всей видимости, и намеревался скрыться.

Я решил укрыться в тенях, под аркой. Когда притих там и украдкой выглянул, увидел, как некто перебирается во двор через деревянный забор.

Лазутчик спрыгнул, шлепнув ступнями босых ног об утоптанную землю. Потом осмотрелся. Медленно и тихо он направился к лестнице.

Тогда я вышел из своего укрытия. Покрался за ним.

«Это ребенок», – подумал я, когда смог наконец рассмотреть его поближе.

Пусть я и видел его со спины, но сомнений у меня не осталось.

Мальчик был невысокого роста, а еще тощим. Не по-детски стройным, какими бывают советские мальчишки, а именно тощим. Его болезненная худоба, ставшая результатом недоедания и тяжелой работы, бросалась в глаза.

У парня были тонкие конечности с шишковатыми суставами, острые плечи и узкая спина. Несмотря на это, он был жилистым. Сразу понятно – этот человек привык к постоянному движению. В нем, в этом мальчике, чувствовалась пусть и детская, но уже рабочая сила.

– Эй, – хмыкнул я.

Парень вздрогнул, обернулся, а потом бросился было бежать к лестнице, но я подставил ему легкую подножку.

Тот ничком бухнулся на землю, быстро перевернулся на спину и принялся отползать от меня.

В свете луны я смог немного рассмотреть паренька. У него было очень узкое, худое лицо с впалыми щеками и острыми скулами, небольшой подбородок и очень темная кожа. Волосы, черные как смоль, неровно остригли, чтобы они не падали на уши. Но самое главное – глаза. Темные и от испуга казавшиеся невероятно большими на худощавом лице парня.

Я приблизился к нему на шаг.

Паренек пискнул и постарался отползти от моих ног, но когда я полез в карман, он замер на земле в совершенном ступоре.

Лишь узкая его грудь высоко вздымалась при каждом вздохе.

Когда я достал из кармана свой НЗ, мальчик вздрогнул еще раз. Я опустился рядом с ним на корточки. Потом протянул половину шоколадки в измятой обертке.

– На вот, – сказал я, прекрасно понимая, что он не сможет разобрать моих слов. – На.

Парень уставился на шоколадку, словно огорошенный. Потом его взгляд скакнул на меня. Снова на шоколадку.

Взять ее он не решался.

Тогда я вздохнул, подался вперед и схватил его за руку. Парень взвизгнул, зажмурился и отвернулся. Я сунул шоколадку ему в пальцы и встал.

Тот, ничего не понимая, уставился на мой неожиданный сладкий подарок, оставшийся у него в руке.

Я строго взглянул на парня. Потом указал на квартиру, возле которой он крутился, когда следил за нами.

– Туда, – сказал я одновременно с этим, – не ходи.

Я скрестил руки в жесте «нельзя».

– Понял?

Парень только моргнул.

– Туда. Нельзя. Не ходи. Ясно тебе?

Мальчишка неуверенно кивнул.

– Ну и хорошо.

С этими словами я обернулся и неспеша пошел прочь со двора.

Мой план сработал.

Теперь паренек, подосланный кем-то очень любопытным, принесет своему хозяину мою маленькую дезинформацию. Передаст, что шурави велел ему не ходить у квартиры, где остановилось отделение охраны.

И конечно, его хозяин настоятельно попросит этого паренька, а может быть, и какого-нибудь другого, вернуться к той квартире.

Ведь не просто так же там нельзя околачиваться обычному мальчишке, верно?

Ну и пусть они следят за мотострелками сколько влезет. Пусть наблюдают, как они то и дело ходят на площадь и обратно, сменяясь на постах.

Главное, чтобы очень любопытный «хозяин» не лез к нам с Мухой.

* * *

– Горячий хлеб! Кому горячий хлеб?

– Н-а-а-а-н-э-гарам!

– Мальчик! На подхват! Крепкий! Хороший работник!

Бесконечные крики торговцев сливались с бесконечным же гулом десятков голосов покупателей, стуками молотка медника и топора мясника.

Постоянно блеяли овцы. Где-то орал ишак. Кудахтали куры, которых держал в деревянных клеточках старый толстый торговец, разбивший свою лавку прямо на земле, под навесом из старых циновок.

Где-то хрипловато гудела какая-то музыка из магнитофона. Из-под навеса чайханы, что была на углу, слышалось надрывное монотонное пение под аккомпанемент флейты и сурана.

Анахита переступила длинный, тянущийся вдоль всей улицы арык для отходов и помоев и опасливо пошла вдоль торговых лавок, дуканов и навесов. Прошла под террасами, представлявшими собой торговые места прямо на крышах домов, к которым вели деревянные или глиняные ступени.

Тяжелый, сладковатый запах свежего мяса у лавки мясника добавил и без того беспокоящейся Анахите нового беспокойства.

У дукана хлебопеков ее немного успокоил ароматный, домашний и уютный запах свежего хлеба.

Откуда-то резко пахло специями. Нещадно вонял арык, протянувшийся прямо в середине дороги. Какой-то исхудавший пес подошел к нему, чтобы полакать воды.

Анахита нервничала. Она старалась держаться спокойно и даже непринужденно. Скрыв лицо, девушка даже делала вид, что интересуется некоторыми товарами, спрашивала у строгого торговца овощами, почем у него репа.

Девушка неумолимо шла к своей цели – лавке старого Наджибуллы, что торговал посудой и керамикой недалеко от мечети.

Анахита постоянно озиралась.

Она шла одна, а женщины редко ходят по рынку одни. Чаще группой или с детьми. И Анахита не раз и не два ловила на себе настороженные взгляды мужчин. Они, кругами сидящие у чайхан или у входов в дома, чинно беседовали, курили, перебирали четки. Делали вид, что не смотрят на молодую женщину, идущую в одиночку. Но Анахита знала – они следят. И возможно, даже тихо возмущаются такому ее дерзкому поведению.

Задумавшись об этом, Анахита чуть было не споткнулась о ребятишек, прошмыгнувших прямо у нее под ногами.

Устояв, она пошла дальше, и уже через несколько минут достигла нужной лавки. А пройти мимо нее было сложно.

Старый Наджибулла, как обычно, разложил многочисленную посуду на расстеленных прямо на земле коврах. Здесь он торговал котелками и чашками, кувшинами и чайниками, масляными лампами и жаровнями для угля.

Сам же хозяин – полноватый старик, чинно сидел под тенью навеса у самой стены, курил и монотонно постукивал деревянной палочкой по пустому кувшину.

Анахита знала – этот стук «особенный почерк» Наджибуллы. Он никогда не зазывал людей к себе в лавку. Они сами находили его по этому звуку.

Девушка приблизилась к лавке. У нее крутились какие-то женщины и рассматривали большой самовар, украшенный бирюзовой эмалью – видимо, выбирали подарок.

Анахита замешкалась. Она быстро нашла камень, лежавший у стены дома, но положить за него платок на глазах у женщин не решилась. Только сделала вид, что тоже заинтересовалась какой-то невзрачной чашкой.

– Зачем ты пришла? – прозвучал хрипловатый, но знакомый голос.

Анахита вздрогнула, но не обернулась сразу. Подождала, пока отойдут назойливые женщины-покупательницы.

Потом наконец она посмотрела на него.

Это был Псалай.

Он оперся спиной о стену и скрестил руки на груди. Лицо, которое он, видимо, закрывал серой куфией из тонкой шерсти, теперь стало открытым. Его темно-ореховые глаза смотрели прямо на Анахиту.

Девушка, дрожа всем телом, аккуратно показала ему платок.

Псалай отстал от стены.

– Идем, – бросил он.

– Я… Я не могу сейчас, – испугалась девушка. – Я… Мне нужно домой.

– Идем, – настоял Псалай.

Девушка поджала губы. Поправила платок, скрывавший ее лицо. А потом направилась вслед за Псалаем в глухой переулок, заваленный каким-то мусором и помоями.

Анахита ощутила настоящий страх. Уж чего-чего, а найти здесь, у лавки Наджибуллы самого Псалая она не рассчитывала. Это худшее, что могло случиться. Ведь сейчас он может прямо спросить у нее, что девушка хотела им передать. И тогда план Селихова может провалиться.

«Нужно что-то придумать, – промелькнула у Анахиты в голове мысль, – быстро что-то придумать».

– Зачем ты пришла сюда? – с нескрываемым отвращением спросил Псалай.

– Я хотела оставить платок… – призналась девушка.

– Платок… – Псалай надменно приподнял подбородок. – Значит, твой пес шурави снова притаскивал свой облезлый хвост в твой дом?

Псалай поморщился.

– Мне каждый раз противно ходить в эту грязную дыру. На твоем месте я бы уже давно пошел и придушил твоего ублюдка, что своим греховным появлением загрязняет все вокруг.

Псалай был зол. Очень зол. Обычно Анахита не видела его таким. Мужчина оставался значительно менее многословным. А еще внимательным и скрытным. Но не сейчас.

Кажется, после пожара дела у душманов идут не очень. И Псалай решил выплеснуть свою злобу на Анахиту…

И девушка почувствовала, как словно бы против собственной воли она стискивает зубы. Все еще не глядя ему в глаза, Анахита сказала:

– Пожалуй, я схожу. Но схожу, чтобы помолиться. Чтобы просить Аллаха простить все мои грехи. А ты? Почему ты здесь, Псалай? Что ты до сих пор делаешь в кишлаке, когда настоящие моджахеддины либо погибли, либо ушли на войну?

Псалай нахмурился. Даже злобно оскалил зубы.

– Или ты только и можешь, что ходить по рынку, – она решительно заглянула Псалаю в глаза, – и пугать женщин?

– О чем ты хотела сказать нам? – прошипел Псалай. – Быстрее. У меня мало времени.

Девушка сглотнула.

– Я… Я не могу сказать сейчас.

– Почему это?

– Я… Я боюсь, – выдохнула девушка. – Кажется, мой Иван стал что-то подозревать. Кажется… Он начинает догадываться, что я общаюсь с вами. Я боюсь, что он может следить за мной.

Псалай быстро, не говоря ни слова, метнулся к выходу из переулка, опасливо, словно вор, осмотрел улицу снаружи. Обернулся к Анахите.

– Но он кое-что мне сказал, – сказала девушка тихо, а потом специально уронила платок на землю. – Кое-что важное, что вы должны узнать.

Псалай молчал, сверля ее взглядом.

– Сегодня днем Ваня уезжает на заставу. Если хочешь, чтобы я все тебе рассказала, приходи вечером ко мне домой.

С этими словами Анахита опустила голову и быстро вышла из переулка. Еще долго она сутулила плечи, ощущая на себе неприятный взгляд Псалая.

* * *

– От сука… – процедил сквозь зубы Муха, легонько отодвинувший уголок шторки зашторенного окна, – еще светло, а он уже прется…

– И что теперь? – Волков выглянул из женской, – тащить его по светлому через весь кишлак?

Мы были на позиции уже давно. Пришли заблаговременно, чтобы помочь Анахите, Кате и ее деду укрыться в безопасном месте – заброшенной мельнице на подходах к кишлаку. Вместе с ними был и Бледнов, который вызвался защищать семейство девушки.

Сейчас в доме остались только мы втроем.

– Придется, – сказал я, аккуратно выглядывая в другое крохотное окошко, – по-другому никак. Внимание. Он подходит. Всем занять свои позиции.

Муха тут же юркнул за дверь. Покрепче сжал железную кочергу. Я спрятался у стены, за выпуклым, массивным бревном дверного косяка. Волков должен был ждать в женской.

– Ну что там? – шепнул Муха, у которого больше не было обзора на улицу.

Я немного отклонился назад, к окну. Приподнял уголок занавески и стал наблюдать. Увидел мужчину, только что подошедшего ко двору.

– По описаниям Анахиты, – сказал я, – это он.

Муха ничего не ответил. Только поднял кочергу.

Я продолжал следить.

Мужчина выглядел настороженным. Он не вошел во двор сразу, а застыл у низенькой, чуть выше пояса калитки. Стал прислушиваться и присматриваться.

Я сразу понял – он заподозрил неладное.

– Ну что? – спросил Муха.

– Тише, товарищ старший лейтенант…

Мужчина с минутку постоял у калитки. Потом решился. Он открыл ее и прошел во двор. Медленным, неуверенным шагом направился к дому. Вдруг замер, поздоровался с каким-то афганцем, проходившим мимо. Улыбаясь, перебросился с ним несколькими словами.

Только когда афганец прошел мимо, он снова, медленно, напряженный, как боек автомата, пошел к двери.

– Сейчас войдет, внимание, – сказал я и тоже поднял деревянную дубинку.

Мы слышали его хрустящие, осторожные шаги. Шаг. Еще шаг. Еще шаг. Чуть-чуть, и будет здесь.

А потом душман застыл на месте.

Муха стиснул зубы, да так, что даже я слышал, как они скрипнули. Мы понимали – в любую секунду дух может сорваться с крючка. Может заподозрить неладное и просто уйти.

Вдруг раздался сдержанный стук в дверь.

– Саля́м, устод Муамма́р. Метаво́нам дохи́л шава́м? – внезапно спросил с той стороны душман.