Текст книги "Операция "Ловец Теней" (СИ)"

Автор книги: Артём Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Здравствуйте, товарищи! – Крикнул Лазарев.

Застава ответила:

– Здравия желаем, товарищ старший лейтенант!

– Проводится боевой расчет по охране государственной границы Союза ССР на предстоящие сутки! – Проговорил Лазарев, – как вы знаете, я теперь начальник заставы. С новых суток Шамабад переходит под мое командование. Звать меня Лазаревым Иваном Петровичем. Это вот, – он указал на нового зампалита, – товарищ лейтенант Вакулин. Он вступает в должность замполита заставы так же с этих, новых суток. Итак, начнем.

Лазарев кратко довел до нашего сведения новости и то, как обстоят дела на границе. Тут ничего удивительного.

Не удивило нас так же и то, как он привычным для начальника делом стал распределять пограничников на службу. А вот то, что было сделано потом, повергло пограничников в замешательство.

– Боевой расчет окончен, – сказал Лазарев, а потом, не дав ни команды «вольно», ни команды «разойтись», просто обернулся и пошел в здание заставы.

Вместе с ним потопал Вакулин. Несколько озадаченно последовал за ними и Ковалев. Только Черепанов остался во дворе, недоумевая от происходящего.

– Какого черта творится? Он куда? – Спросил Уткин, стоящий рядом со мной.

– А что? Тут так заведено? – Обернулся ко мне и спросил Петренко, – так всегда бывает, что начальник просто так берет да уходит?

– Нет, Артем, – провожая взглядом офицеров, поднимавшихся по ступенькам заставы, сказал я, – так у нас не заведено.

Глава 5

Застава стояла по стойке смирно. Стояла в полнейшем, абсолютном молчании. Я бы даже сказал в гробовом.

Я знал – некоторые решительно не понимают, в чем тут дело. Другие, которых было меньшинство, понимают, но, лелея раздражение, или даже холодную злость, не решаются ничего делать.

Черепанов удивленно глянул сначала на нас, потом обернулся, уставившись на здание заставы. Он тоже был в замешательстве.

– Это он из-за дурости, или как? – выдохнул Матузный, стоявший у меня по правому плечу, – или мож у него чувство юмора такое дурацкое?

– Чай не первое апреля, – мрачно сказал Малюга, стоящий у нас за спиной. – Шутить тут как-то совсем не время. Наряды через тридцать минут должны выходить.

– Саша! – Тихий, полушепот раздался немного справа. – Сашка!

Это звал меня Нарыв. Я выглянул из строя.

– Да он над нами издевается! – возмущенно проговорил Нарыв настолько громко, чтобы я его мог услышать, – делать что-то надо! Иначе, он нас тут продержит до ишачьей паски, а потом будет парней подгонять, чтоб быстрее к нарядам готовились! В шею гнать нас будет!

Я кивнул Нарыву. Выпрямился в строю.

Тем временем Черепанов чертыхался себе под нос. Он то и дело оборачивался то к нам, то к заставе. Потом не вытерпел и быстрым шагом потопал к зданию заставы. Видимо, наконец решил узнать, что это за фортель такой выкинул Лазарев.

А я-то знал, что он выкинул.

Это была подлая месть за то, как мой наряд обошелся с ним тогда, на границе. Месть мерзкая, а еще коллективная. Направленная на всех разом. Ну и, к тому же месть провокационная.

Если кто-то решит «нарушить дисциплину», останется виноватым. Станет козлом отпущения. И вот путем такого коллективного наказания он и хотел вынудить определенных людей действовать.

Лазарев надеялся на определенный исход. Я даже знал, на какой именно.

Хитрый гад, этот Лазарев. Тут стоит отдать ему должное.

И все же я должен был действовать. В конце концов – нужно было показать лейтенантику, что он недооценивает нас.

– Подвинься-ка, дружок, – сказал я, отстраняя Петренко, стоявшего передо мной, с пути.

Мальчишка удивился, обернулся. Выпучил на меня глаза.

Я вышел из строя. К этому времени застава уже зарокотала. Слышны были тихие голоса недовольных «стариков», которые не желали терпеть такого к себе отношения, но все еще не понимали, что же им делать.

Когда я вышел и встал туда, где обычно стоит начальник заставы, все затихли.

– Ну что, братцы? – сказал я с улыбкой, – Видали, как наш новый начальник сходу себя поставил, а?

Кто-то, переняв мой внешне смешливый настрой, хохотнул. Кто-то крикнул:

– Ну!

– Еще как видали!

– Че это он удумал, а?

– Не знаю, что он там себе удумал, парни, – сказал я, – но граница сама себя на замок не поставит. Некогда нам тут стоять и терпеть чужую заносчивость. Так?

– Так!

– Дело говоришь, Сашка!

– Ну! Так и есть!

– Товарищ старший лейтенант хочет посмотреть, насколько мы «дисциплинированные», так? Сколько стоять тут будем без приказа, и как впопыхах на границу бежать, когда время подожмет. Так?

В ответ мне снова понеслись бойкие ответы:

– Ну!

– Так и есть!

– Да!

Пограничники уже не стояли смирно. Они расслабились, сами себе дали команду «вольно».

– Ну ничего, – хмыкнул я снисходительно, – начальник у нас новый, молодой. Еще, видать, не понимает, как тут все устроено. Ну так давайте, братцы, его научим!

– Давай научим!

– Ну! Еще как научим!

– Ага!

Я стоял расслабленно. Даже засунул большие пальцы за ремень. А потом услышал шаги на ступенях заставы. Услышал шаги, но не обернулся, чтоб посмотреть, кто идет.

Только понял по наполнившимся страхом глазам некоторых погранцов, что из здания вышли офицеры. Наверняка увидели из окошка, что тут происходит. Прибежали.

– Застава! – выпрямился я по струнке, – Ровняйсь! Смирно!

И хотя погранцы не должны были меня слушаться, подчинились. Подчинились старики, понимающие, к чему идет дело. Подчинились новенькие бойцы, следуя общему настроению. Только новые сержанты, с которыми я сцепился у ленинской комнаты, недоуменно стояли и наблюдали за мной. Не собирались они исполнять команду.

Отщепенцами себя строят. Умники.

Я осмотрел выпрямившиеся ряды пограничников, а потом скомандовал:

– Вольно! Разойтись.

И они разошлись. Разошлись так, будто приказ отдал сам начальник заставы. Молодые бойцы чуть-чуть помешкали, а потом и сами пошли вместе с остальными.

Только новенькие сержанты остались стоять, уставившись на офицеров, что приближались у меня за спиной.

– Селихов! – услышал я раздраженный крик Лазарева, – какого черта тут творится?

Я обернулся.

Вся троица офицеров топала ко мне. За ними, чуть-чуть позади, догонял Черепанов с растерянным лицом.

– Команды разойтись не было! Какого черта⁈ – снова закричал Лазарев.

Я ничего ему не ответил.

Он приблизился почти вплотную. Заглянул мне прямо в глаза.

– Что, нарушаем дисциплину, так что ли⁈ Команды разойтись не было!

Вакулин стоял молча по правое плечо Лазарева. Растерянный Ковалев, который, тоже, видимо, не совсем понимал, что вообще происходит, – по левое.

– Думаешь, самый умный, Селихов? – мерзко искривил губы Лазарев, – думаешь, можешь своевольничать⁈

– Гляньте на часы, товарищ старший лейтенант, – сказал я.

– Чего? – насупился Лазарев, но все же машинально глянул.

– Время наряды на границу готовить, а не стоять столбами, – ответил я холодно, – или как? Граница нынче сама себя будет охранять?

Лазарев с кислым лицом поднял на меня глаза от часов. Лизнул высохшие губы.

– Старший сержант Селихов, – проговорил он, – за мной. Сейчас мы поговорим про твою самодеятельность.

В канцелярии было мрачновато. Царила какая-то неразбериха и кавардак. Столы офицеров, особенно Лазарева, были завалены какими-то бумажками, документами и книгами учета. Новый начальник заставы, видимо, разбирался, как обстоят дела на заставе.

Когда я вошел в кабинет, то застыл посреди комнаты.

Лазарев перебросился с Вакулиным настороженными взглядами, после чего новый замполит пошел к столу Пуганькова. Присел.

Присел за свое место и Ковалев.

Только тогда Лазарев вальяжно направился к своему месту. Медленно отодвинул стул.

– Что-то я не понял, старший сержант Селихов, – начал он негромко, – а что это сейчас такое было?

Он уселся на свое место и почти сразу откинулся на спинку стула. Сложил руки на животе, сплетя пальцы.

– Мне тоже интересно, товарищ старший лейтенант, – не повел я и бровью. – Что это за нарушение устава вы сейчас устроили.

Лазарев вздохнул.

– Тебе, значит, старший сержант, лычки сержантские малы стали? Решил примерить лейтенантские?

– Давайте не будем прикрываться лычками, погонами и прочей чепухой, – сказал я прямо.

Лазарев напрягся. На лице его было властное, спокойное выражение. Сейчас оно сменилось на заинтересованное.

Вакулин нахмурился, но ничего не сказал. А зам по бою Ковалев, видимо, до сих пор решительно не понимал, что происходит.

– Мы оба знаем, на что была направлена эта ваша выходка, – сказал я.

– Вот как? Выходка, значит?

– Если вы закусили удила, то отыгрывайтесь только на мне. Посмотрим, как это у вас получится, – продолжил я. – Но остальных парней я трогать не позволю. Не позволю устраивать на заставе цирк.

Лазарев хмыкнул.

– Значит, вы считаете, что я устраиваю цирк? – усмехнулся Лазарев.

– А как это еще назвать? – кивнул я дерзко.

– Слушайте, Селихов, – Лазарев подался вперед и положил локти на стол. – Я – начальник заставы. Я не обязан отчитываться перед вами за все свои действия. Если я что-то делаю – уверяю вас, у этого действия есть глубокий смысл, который вы вряд ли поймете.

– Не сомневаюсь, что смысл есть, – пожал я плечами, – да только никакой он не глубокий, а самый поверхностный.

– Ишь какой умный, – хмыкнул Лазарев, – решил, что можешь в голову офицеру залезть?

– Мне даже и залазить не надо, – покачал я головой. – И так все видно.

Лазарев насупил брови. В канцелярии повисла тишина.

– Ну что, давайте, применяйте свои санкции, – сказал я, – чего притихли, товарищ старший лейтенант? Я что, зря пришел?

– Ну наглеж… – покачал головой Лазарев, – Ну наглеж… Да я…

Он ничего не успел сказать. Не успел, потому что в дверь постучали.

Стук оказался резким и напористым.

– Ну, кто там еще⁈ Чего надо⁈ – раздраженно крикнул Лазарев.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в проеме появилось угрюмое лицо Нарыва.

– Товарищ старший лейтенант. У нас к вам дело, – проговорил Нарыв недовольно.

– Какое дело? Не видишь, занят я!

– Срочное, – буркнул Нарыв, а потом распахнул дверь.

В канцелярию тотчас же вошли пограничники. Было их не меньше пятнадцати, а может и двадцати человек. Все «старожилы».

Пришли среди них и Вася Уткин, и Матузный, и Малюга, и Солодов, и много кто еще. Все сурово уставились на старшего лейтенанта Лазарева.

Новый начальник заставы стал чернее тучи. Потом переглянулся с Вакулиным.

– Товарищ старший лейтенант, – начал Нарыв, – мы недовольны тем, как вы сегодня поступили. Верно, братцы?

Погранцы, все как один, загомонили:

– Верно!

– Да!

– Нельзя так с личным составом!

– Неуважительно это.

– Вот! – Нарыв помрачнел еще сильнее, – слышите, что парни говорят? Неуважительно это. И мы не потерпим, чтоб с нами так обходились. Пока что говорим вам это по-хорошему. По-цивилизованному.

– И Сашку… Вернее старшего сержанта Селихова отпустите! – выкрикнул Уткин.

– Точно! – поддакнул Малюга, – он все сделал, как надо!

– Ну!

– Да!

– Нечего его за просто так строить!

Я хмыкнул.

Отрадно было видеть, как погранцы в очередной раз сплотились перед общей бедой. Все же Шамабад, граница закалили их. Дали понять, что только вместе можно продержаться в этих суровых местах.

– Вот значит как, – вздохнул Лазарев. – Значит что? Мятеж?

– Вы себя слышите? – Я встал к остальным пограничникам. – Вы вообще понимаете, что вы творите? Видимо нет. Потому, раз не понимаете, товарищ старший лейтенант, то коллектив вас сам научит, как можно себя вести, а как нельзя.

Со всех сторон снова полетели одобрительные выкрики погранцов.

Лазарев сидел с каменным лицом. Лишь слегка прищуренный взгляд выдавал его эмоции. А вот Вакулин держался иначе. Я заметил, как он, сидящий в тени, едва заметно улыбается.

И улыбка его тоже оказалась странной. Не было в ней ни злорадства, ни нахальства. Только какая-то странная удовлетворенность. Будто бы даже гордость.

«Гордость за кого? За нас?» – подумал я, нахмурившись.

Что-то во всем этом было не так: «заговорщики» сержанты, странное поведение начальника, слишком нахальное даже для «гаденькой мести», о которой я подумал сначала. А теперь еще и эта улыбка Вакулина.

На Шамабаде что-то происходило. И я должен узнать что именно, и насколько это опасно для нас.

– И как же личный состав меня «научит»? – хмыкнул Лазарев.

Я уже хотел было ему ответить, но не успел. Все потому, что из-за своего стола резко поднялся зам по бою Ковалев.

– Так все, – сказал он при этом, – это уже превращается в какой-то дурдом.

Лазарев, скрипнув стулом, обернулся к замбою. Глянул на него и Вакулин.

– Извините, товарищ старший сержант, но это уже переходит все границы, – сказал Ковалев.

А потом вдруг, в абсолютной тишине, что повисла в кабинете, прошагал к нам и встал рядом с пограничниками.

– Вы нарушили устав, товарищ старший лейтенант, – сказал Ковалев, заняв место рядом со мной, – и такого я стерпеть уже не могу.

Глава 6

Лазарев прищурил глаза. Уставился на Ковалёва с настоящей, немой немощью во взгляде.

– О каких это нарушениях устава вы говорите, товарищ лейтенант? – сказал Лазарев после недолгого молчания. – Можно ли узнать?

– Коллективные наказания запрещены, – решительно ответил зам по бою Ковалёв, – а то, что вы устроили сегодня во дворе, видится мне именно таким наказанием. И мы с вами оба знаем за что.

Пограничники, не на шутку удивлённые переходом Ковалёва на нашу сторону, затихли. Нарыв, что стоял рядом с ним, украдкой бросал на замбоя короткие взгляды.

А для меня «бунт» Ковалёва не стал неожиданностью. Скорее – дополнительным аргументом в нашу пользу.

Не скажу, что Ковалёв нравился кому-то на Шамабаде. Нет, это был сложный и достаточно закрытый человек, который никогда не переходил какую-то, самому себе выставленную границу в общении. На Шамабаде у него не было друзей. Только коллеги-офицеры и подчинённый личный состав. Он никогда не позволял себе сближаться с сослуживцами.

И это казалось остальным, особенно бойцам, крайне странным. Самого Ковалёва считали на заставе нелюдимым. А ещё до ужаса вредным.

Но кое-чего у него было не отнять – уважения к уставу. Ковалёв всегда чётко следовал правилам. Хотя иногда и понимал эти самые правила своеобразным образом.

Потому я знал – случившееся сегодня между нами и Лазаревым совершенно противоречило внутренним убеждениям зама по бою.

В жизни так иногда бывает, что сам не знаешь, когда получишь внезапного союзника, с которым только вчера у вас не было ничего общего.

– И за что же мне наказывать личный состав, по-вашему? – спросил Лазарев.

Ковалёв нахмурился.

– Я бы на вашем месте не стал бы обсуждать подобное в присутствии солдат, – покачал головой Ковалёв, после того как недолго подумал над ответом.

– Нет, мне очень интересно, что вы думаете, товарищ лейтенант, – настоял Лазарев, – давайте, скажите мне это в лицо.

– Я бы на вашем месте, товарищ старший лейтенант, не стал бы усугублять ситуацию, – вклинился я. – Иначе вы рискуете растерять остатки вашего офицерского авторитета.

– А ты, Селихов, рискуешь уехать на гауптвахту, – зло сказал Ковалёв, глянув на меня исподлобья.

Пограничники всей гурьбой принялись возмущаться. Сначала они зарокотали, но когда Лазарев сказал: «Тихо! Тихо всем! Отставить разговоры!» – рокот перешёл в возмущённые возгласы.

– Ну давайте, отправьте, – выступив вперёд и стараясь перекричать голоса парней, сказал я. – Посмотрим, как вы будете объясняться перед начальством после такого.

– Может, – помрачнел Лазарев, – напомнить, что было, когда ты, Селихов, привёл меня сюда, на Шамабад, в наручниках?

– Я жду, – невозмутимо сказал я, – прикажите арестовать меня прямо сейчас.

Лазарев поджал губы. Внешне он казался совершенно спокойным, разве что во взгляде его поблёскивала раздражительность вперемешку со злостью. И тем не менее по лицу его, по тому, как нервно он крутил большими пальцами сплетённых рук мельницу, я понимал, что он раздумывает. Решает, как ему поступить.

– Это будет произвол, – снова выступил вперёд Ковалёв, – если вы отправите старшего сержанта Селихова на гауптвахту – знайте, завтра же я подам рапорт о переводе на другое место службы. Я не стану служить там, где не уважают совсем никаких правил!

«Вот как. А Ковалёв-то оказался смелым парнем, – подумал я, – принципиальным. Кажется, я начинаю его уважать».

Ковалёв при этом глянул на меня. Решительный взгляд его тут же стал несколько растерянным. Он не выдержал смотреть мне в глаза и торопливо отвел их. Несколько замешкавшись, сказал:

– Ничего личного, Селихов. Меня волнует только надлежащее исполнение правил.

Ничего не сказав ему в ответ, я только хмыкнул. Зато обратился к Лазареву:

– Не многовато ли происшествий для одного дня, а, товарищ старший лейтенант? И меня на губу, и рапорт от товарища замбоя. У начальства будут вопросы.

Ни единая мышца не дрогнула на лице Лазарева. Только лишь большие пальцы продолжали торопливо мелькать в сплетённых у него на животе руках.

А потом он внезапно вдохнул.

– Ладно. Кажется, я погорячился.

Такая его реакция, откровенно говоря, меня удивила. Я ожидал, что он, как настоящий баран, станет упираться до конца. Станет психовать, закатит истерику, но точно не включит заднюю.

Даже пограничники принялись переглядываться в полнейшем недоумении.

– П-правда? – округлил глаза Ковалёв.

– Правда, – Лазарев медленно встал. – Товарищи пограничники, а также вы, товарищ лейтенант. Выражаю вам свои извинения. Признаю – погорячился. Первый опыт у меня в должности начальника заставы. Раньше только зампалитом служил. Так что вы понимаете, все допускают ошибки. Ну и я допустил. Потому впредь заверяю – такого больше не повторится.

Нарыв, наблюдая за Лазаревым, даже приоткрыл рот.

Его извинения стали для остальных погранцов обезоруживающими. Для меня – в высшей степени подозрительным.

«Всё, что делается тут, на Шамабаде, будет служить благой цели» – вспомнились мне слова Тарана.

Неужели и эта сумасбродная выходка тоже?

И чего добился этот человек? Этот Лазарев? Какая у него была цель? Мерзкая месть? Тогда бы он пошёл до конца, а я и правда бы сидел на губе. И хотя это меня мало волновало, он бы повёл себя так, как и надлежит вести себя офицеру-самодуру – до последнего настаивать на собственной правоте, когда уже и самому очевидно, что попал впросак.

Так чего он добился? Только одного – окончательно уронил собственный авторитет. Всё. И для меня это выглядело так, будто такой исход и был запланирован. Ну или Лазарев конченый идиот. Да только не походил он на идиота.

А что бывает, когда командир роняет авторитет? Верно – подчинённые слушают его вполуха и ни во что не ставят… Интересно… Очень интересно…

– Ну так что, товарищи пограничники, – Лазарев тем временем улыбнулся, как ни в чём не бывало, – конфликт исчерпан, а?

Я переглянулся с Нарывом. Кажется, старший сержант совершенно не понимал, как себя вести в такой ситуации.

Тогда я решил понаблюдать. Собрать дополнительные сведения, прежде чем делать однозначные выводы. А потому сказал:

– Да. Исчерпан.

* * *

Когда дверь в канцелярию захлопнулась, в кабинете воцарилась тишина. Оба офицера прислушались. Из коридора, за дверью, всё ещё доносились звуки шагов многочисленных сапог и голоса пограничников.

Только когда шум этот стих, Вакулин сказал Ковалёву, сидевшему на своём месте, как мышь под метлой:

– Товарищ лейтенант, а вам не пора отпускать наряды на границу?

Ковалёв очень устало глянул на Вакулина. Потом на Лазарева. Затем принял какую-то таблетку, глянул на часы и поднялся.

– Вы правы. Пора. Товарищ старший лейтенант, разрешите идти?

– Разрешаю, – ответил Лазарев не сразу.

Вакулин едва заметно улыбнулся, но почти сразу задавил свою улыбку. Всё же его коллега отыгрывал мастерски. И неплохо изображал тяжёлую задумчивость.

Всегда предельно формальный Ковалёв отдал честь и вышел из канцелярии.

Они подождали ещё немного. А потом Вакулин встал и подошёл к окну. Закрыл форточку и закурил.

– А неплохо ты сыграл, – сказал Вакулин негромко. – Я, признаться, думал, ты решишь и правда Селихова этого отправить на губу.

– Зачем? – погодя немного, спокойно ответил Лазарев. – Я хотел просто узнать, действительно ли он таков, как о нём говорили.

– Таков, – сдержанно улыбнулся Вакулин.

– Таков, – кивнул Лазарев. – Да только замбой учудил. Уж я не ожидал, что он переметнётся. Хотя… Хотя тут нам тоже на руку.

Офицеры немного помолчали. Вакулин закурил при закрытой форточке. Резкий запах табачного дыма тут же дотянулся до Лазарева.

– Ну я ж просил… – обернулся тот хмуро.

– А… – Лазарев затушил сигарету в банку из-под тушёнки, которая пепельницей стояла на подоконнике, – извиняй. Ты ж спортсмен.

Лазарев снова отвернулся. Принялся смотреть что-то в документах.

– Ловкий ход провернул, – снова сказал Вакулин, – и всё же, отправь мы Селихова на губу, могли бы дней на десять от него отделаться. Раз он и правда оказался такой деятельный, как нам говорили.

– Не… Слишком много шума. А с Ковалёвым – ещё больше было бы. Действовать нужно спокойно и тихо. Чтобы всё выглядело естественно.

Вакулин разулыбался.

– Куда уж естественней? Ты вон на всю заставу опозорился.

– Тем меньше придётся прилагать усилий, – кивнул Лазарев. – Бойцы сами всё сделают.

– Согласен, – Вакулин отошёл от окна. Сел за стол и сделал задумчивое лицо. – Да только риск определённый остаётся. Видал, как они сплотились? Сознательные нам попались ребята.

– Ты что, солдат не знаешь? – обернулся к нему Лазарев. – Чуть удел расслабить – и пошло-поехало. А эти ещё молодые. Говорю, всё будет по плану.

– Центры кристаллизации, так сказать, у них имеются, – сказал Вакулин с лёгкой улыбкой.

– Ты всё про Селихова, – тяжело вздохнул старлей.

– Ну. Про кого ж ещё?

– Имеются да. Но у меня… – Лазарев снова повернулся к столу и уставился в бумаги, – но у меня по нему другие мысли имеются. Он же всё-таки на службе. Рычаги, как его задвинуть, есть.

– Ну что ж, – Вакулин откинулся на спинку стула, завёл руки за голову и даже прикрыл глаза, – раз есть, значит, будем считать, что разведка боем прошла успешно.

– Успешно-то успешно, – задумался Лазарев, – да только знаешь что?

– Что?

– Есть у меня одна идея, как разобраться с этими «точками кристаллизации».

* * *

– Это что было-то? – спросил Малюга мрачно, – до сих пор в толк не возьму.

Мы прошли в ворота системы, и Уткин принялся закрывать их за нашими спинами.

Наряд закончился на рассвете.

Похолодало. Скупые росы выпали на местную, не менее скупую растительность, и если идти по бровке пограничной тропы, сапоги быстро мокрели, а потом столь же быстро покрывались налипшей на влагу дорожной пылью.

Мой наряд принялся медленно и устало подниматься от системы вверх, к заставе, которая уже виднелась впереди.

– Что-что? – вздохнул Матузный, шедший рядом со мной, – взбрыкнул новенький. Решил, что ему тут всё можно. Но мы его быстро поставили на место.

– И не кажется тебе, что больно шустро он согласился на место поставиться, – спросил Рахим Умурзаков – ефрейтор второго года службы из второго стрелкового отделения, – упирался-упирался как барашек. Крылья вот так раздвигал. Показывал всем, какой он важная птица. И тут на тебе. Лапы кверху.

– А что ему ещё делать-то оставалось? – хмыкнул Матузный. – Мы ж его к стенке приперли! Если б упёрся рогом – так начальству пришлось бы подавать доклад, какого лешего у вас там, на заставе происходит. Что вы такое сделали, что один старший сержант на губе вдруг оказался, а замбой решил переводиться. Ему явно такого веселья в первую же неделю на новой должности не надо.

– А зачем тогда расфуфыривать хвост? – задумчиво промычал Вася Уткин.

– Да чёрт его поймёт… Чудак человек… – сказал Умурзаков.

– Баран, а не человек. Вот что, – мерзковатым тоном сказал Матузный. – Как такого вообще допустили людьми руководить?

– Ну и что нам с ним делать? – спросил Уткин угрюмо.

– А что с ним ещё делать? Выжить его к чёртовой матери с Шамабада, чтобы неповадно было, – решительно сказал Матузный, а потом поправил ремень автомата. Обернулся к Уткину, который шёл последним. – Чтобы не думал, что может чудить, а ему всё с рук сойдёт!

– И как же ты его выживешь? – спросил Умурзаков.

– Не знаю, – пожал плечами Матузный, – это нужно как-то коллективно решать. Как-то все вместе. Надо, чтобы все собрались – кто второго года службы, кто постарше – ну и решили, что с Лазаревым делать. А то выходит: он тут свои порядки будет чинить, а мы его дурацким приказом подчиняться! Я вот вообще не согласен скакой-нибудь дрянью заниматься, если он чего удумает.

– Фантазии, – буркнул Вася Уткин.

– Да почему ж фантазии? – спросил Матузный раздражённо. – Я много с кем из парней разговаривал после вчерашнего. Много кто согласен.

Я украдкой вздохнул. Видать, зреет на заставе «ядро» сопротивления новому начальству. Почувствовали свою силу после того, как Лазарев вчера дал задний ход.

И слушая Матузного, мне вот какая мысль пришла в голову: если кто-то намеренно, с какими-то определёнными целями решил устроить раскол в коллективе заставы, у него это получилось.

Всё больше и больше кусочков пазла складывалось у меня в голове. И теперь я подумал, что нужно бы не одному всё это в себе носить, а поделиться с доверенными людьми. Заручиться их помощью, чтобы до конца разгадать эту странную головоломку.

– Вообще я думаю, что нужно этого «нового начальника заставы»… – Матузный по-учёному поднял руки, изобразив кавычки, – … прогнать. Но только по-хитрому, чтоб непонятно ему было, что мы против него настроились. А то он, этот Лазарев, злющий как пёс некормленный. Мало ли чего он ещё учудить может.

Василий Уткин ничего не ответил Матузному. Только что-то забурчал себе под нос и отвернулся. Я тоже не спешил встревать в разговор. Думал, сопоставлял, пытался понять: если допустить, что раскол устроен офицерами намеренно, то с какой целью они это делают?

Была у меня одна идея, додуманная по подсказкам Тарана, тем не менее рубить с плеча я не хотел. Нужно было получить хоть какие-то подтверждения моей версии. Подтверждения тому, что новое начальство заставы делает всё намеренно и с определёнными целями. А ещё окончательно исключить то обстоятельство, что Лазарев просто клинический идиот.

Тогда я решил – буду наблюдать. Смотреть, какие ещё действия предпримет новый начальник заставы. Будут ли они подозрительными или просто походить на неумелое руководство.

– А я с Матузным согласен, – сказал Умурзаков, по пути стараясь вытереть запылённый сапог о придорожный куст крапивы. – Я вот тоже считаю, что просто так сидеть нельзя. Что что-то надо предпринять.

– А ты тоже с парнями это дело обсуждал? – спросил я.

– Ну… Нет, – Умурзаков покачал головой. – Я слышал, что кто-то собирался в сушилке вчера, после отбоя. Это ж вы собирались, да?

С этими словами он глянул на Матузного.

– Так точно. Мы, – гордо кивнул он.

– А чего ж нас с Сашей не позвали? – недовольно спросил Вася Уткин.

Матузный вдруг удивлённо обернулся. Замялся на мгновение.

– Ну… Как-то у нас всё было спонтанно. Если по-честному сказать – на эмоциях. Кто зашёл в сушилку, чтоб обо всём поговорить без посторонних ушей, те и стали решать, что да как делать.

Я благоразумно не стал выспрашивать у остальных, кто именно был в сушилке и «решал» за всех остальных, что нам с Лазаревым делать. Вместо этого спросил Матузного:

– И что же вы собрались делать?

– А вот что: подлянки Лазареву чинить надо – вот и всё! Где-то набедокурить вроде как ненароком, где-то приказ не так уяснить… Ну а Лазарев – по нему сразу видать: человек-спичка, полыхнет, если ему что не так. Нету в нём терпения. Вот и выйдет, что он не выдержит напряжения, да сам уйдёт… Не справится, так сказать, с коллективом.

– И что? – Вася Уткин удивлённо приподнял брови. – Вы что, с начальником заставы воевать собрались? А границу кто защищать будет? Это ж тогда прахом всё пойдёт!

– Прахом всё пойдёт, – обернулся к нему Матузный, – если мы останемся с таким начзаставой тут на Шамабаде сидеть. Никакого житья, никакой службы! Он всё своими руками поломает, если будет и дальше такие номера выкидывать. Так не лучше ли первыми в бой пойти?

Умурзакова такой напор Матузного, кажется, напугал. Он совсем притих. Вася Уткин шёл темнее тучи. Я молчал. Слушал, что же дальше будет вещать нам Матузный.

А между тем он вещал очень интересные вещи:

– Потерпим несколько месяцев… да и жертвы будут: кого-нибудь этот Лазарев точно «репрессирует». Но что делать? Или лучше, чтобы мы, а потом и наши новички до конца службы мучились?

– А может, он сам уйдёт? – пробормотал Умурзаков неуверенно и обернулся к Матузному.

– Нам ждать, пока Лазарев на заставе наиграется? – Матузный презрительно окинул Умурзакова взглядом. – Не, так не покатит. Терпеть его никто не хочет. А вообще, знаете что? Я хотел сегодня ещё наших собрать. Снова в сушилке после боевого расчета будем встречаться. Нам надо всем против Лазарева сплотиться, как вчера в канцелярии! Тогда ему точно путь на заставу заказан будет.

Вдруг Матузный принялся на всех оглядываться:

– Ну так что? Кто сегодня в сушилку со мной? Умурзаков, ты как?

– Ну… пойду, наверное, – неуверенно промычал Умурзаков, снова вытирая сапог о мокрую траву.

– А ты, Саша? Придешь?

Я вздохнул, приказал:

– Стой, парни. Перетереть надо.

Бойцы остановились. Уткин нервно глянул на заставу, стены и строения которой уже виднелись впереди и вверху. Видимо, Вася опасался, что нас могут услышать.

– Ты чего, Саша? – недоумённо спросил Матузный.

– Думаю: глупости вы затеяли.

– Это почему же? – Матузный нахмурился.

– Потому что так вы только дисциплину пошатнете. Эффективность заставы упадёт. А Лазарева только злить будете.

– В этом-то и штука! – оживился Матузный. – Пусть позлится как следует, плюнет да уйдёт!

Я ничего не ответил пограничнику. Зато решил, что надо бы мне посмотреть на этих «заговорщиков». Послушать, что они говорят. Посмотреть, оценить, кто заводилы этого «заговора». А потом взять дело в свои руки. Направить недовольство в правильное русло.

– А знаешь, я, пожалуй, приду, – улыбнулся я.

Матузный с удивлением переглянулся с Умурзаковым. Лицо последнего выражало нерешительность.

– Давай, – кивнул Матузный. – Все рады будут тебя в сушилке видеть.

– Ну… – решился Уткин, – ну тогда я тоже приду.

– О! Давай, Вася, – Матузный хлопнул по плечу Уткина, – чем больше народу, тем лучше!

Мы двинулись дальше. До заставы оставалось метров сто, когда мы услышали далёкий рёв танкового двигателя и скрежет траков. Чем выше мы поднимались по тропе к заставе, тем громче был и рокот двигателя.

– Танкисты разъездились? – мрачно спросил Матузный. – Сидели в окопах да на мосту не отсвечивали… А сейчас вдруг давай кататься туда-сюда? Странно это.

Поднявшись на пригорок, мы увидели, что по гравийке, разминая её тяжёлыми траками, двигался Т-62 – тот самый, что долго стоял на правом фланге, прикрывая переправу через Пяндж.