Текст книги "Не сотвори себе кумира"

Автор книги: Аркадий Галинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

5. ДОГОВОРИМСЯ О ТЕРМИНАХ

– Знаете ли вы, что, прежде чем спорить, следует договориться о терминах?

– Еще бы!

– А о том, что, написав в письме слово «дуэт», но имея в виду трех исполнителей, или слово «спринт», но подразумевая бег на дальние дистанции, вы рискуете быть не понятым адресатом?

– Ну конечно!

– Но почему же тогда все мы столь часто понимаем под одними и теми же словами совершенно разные вещи?

– Какие слова вы имеете в виду?

– Многие. Скажем, «антифутбол»...

– Допустим. А еще какие?

– Всему свой черед. Давайте начнем с этого слова.

– Давайте.

Антифутбол

На протяжении последних трех-четырех лет слово «антифутбол» мелькает в спортивной прессе столь же часто, сколь и призывы решительно бороться с ним. по что же все-таки означает антифутбол?

В 1968 году один известный форвард, находясь еще в расцвете сил, объявил о своем решении окончательно расстаться с выступлениями на футбольном поле... из-за того, что в его команде процветал чуждый ему антифутбол.

В принципе я понимал этого игрока. Его часто называли представителем «интеллектуального футбола», а мне тоже больше всего нравится тонкая, изысканная, острокомбинационная игра. И не по душе энергичная, но беспорядочная «работа на поле», в основе которой лежит стремление «перебегать» соперников. А там, если удастся, и забить гол.

Но зачем же называть такую тактику антифутболом? Разве она противоречит правилам и этике футбольной игры? Каждый вправе играть в нее как он хочет и умеет. Так что в данном случае в конфликт с избранными командой способами ведения борьбы вступили лишь личные взгляды данного футболиста. И в этом контексте к термину «антифутбол» он прибег далеко не первый. Им пользуются и некоторые тренеры, и некоторые журналисты.

Антифутболом еще – и у нас и за рубежом – называют нередко сугубо защитную, откровенно оборонительную тактику, цель которой состоит в том, чтобы прежде всего не пропустить гола. «Ничья – не поражение», – говорят сторонники этой тактики (временные или постоянные).

Конечно, всем нам больше нравятся искрометные атаки, кинжальные удары, красивые голы. Но разве добиваться ничьей – антиспортивно? Другое дело, что сплошные ничьи редко приносят командам классные места. Верно. Но почему сугубо защитная тактика – антифутбол? Она ведь совершенно законна. Законна и спортивна. И, в конце концов, этично ли домогаться, чтобы соперники играли именно так, как этого хочется вам? Вы утверждаете, что прежде всего вам любы-дороги эффектные атаки, красивые голы? Вот и атакуйте, забивайте мячи в любом количестве! Никто ведь вам в этом не препятствует. Защищающиеся команды даже отдают инициативу.

Или все-таки что-то вам препятствует, мешает? Что же? Не эта ли самая глухая, плотная оборона? В связи с чем вам и хочется, чтобы она была пожиже, пореже? О, желание, конечно, по-человечески очень понятное! Но только почему при всем этом в «настоящий футбол» играете вы, а ваши соперники – в антифутбол? Логики тут, согласитесь, не слишком много.

Наконец, под антифутболом часто подразумевается так называемая «грязная игра». Вот тут уже это слово, кажется, стоит на месте. Ведь преднамеренное, сознательное (а подчас и заранее планируемое) систематическое нарушение правил – это и есть антиспорт. А в футболе – антифутбол. Впрочем, тут любые резкие термины хороши: они ведь обличают нечестность, подлость в спорте!

Впрочем, быть может, кому-нибудь кажется, что я веду речь о каких-то совершеннейших пустяках, мелочах, из-за которых не стоило и огорода городить? Не думаю. И даже более того – склонен полагать, что, неразборчиво пользуясь словом «антифутбол» (термином, в сущности, очень экспрессивным, резким), мы ослабляем собственные усилия в борьбе с истинным его проявлением – бесчестной, грязной игрой.

Бетон

– Что такое «бетон»?

– Ну вот еще, кто ж не знает! Защитное построение.

– А еще точнее?

Что вы имеете в виду?

– Ну хотя бы какова его конфигурация? Внутренняя структура? Наконец, из какого числа игроков он состоит?

– Из пяти... Или шести? Нет, пяти!.. Постойте...

– Не надо гадать, обратимся к фактам.

Против «бетона», если помните, энергично выступали наши ревнители бразильской системы. Они указывали, что пятый защитник, «чистильщик», тянет отечественный футбол назад.

Позднее, правда, писалось иное. Упоминалось, в частности, что благодаря применению «бетона» оборона сборной СССР на лондонском чемпионате мира была солидной, прочной. В роли пятого защитника, «чистильщика», в Лондоне выступал Альберт Шестернев.

Значит, «бетон» – это пять защитников? Два крайних, два центральных и «чистильщик», располагающийся по обстановке (или по плану тренера) то позади них, то впереди?

Так, что ли?

Не скажите. На пяти игроках (с «чистильщиком») покоилась, как известно, знаменитая защита в «Интернационале». Однако «бетоном» ее не называли ни зарубежные критики пресловутой крепости «Интера», ни ее апологеты. В том числе и сам ее создатель Эленио Эррера.

Но почему же?

Да потому, что «бетоном» за рубежом называют обычно оборону из шести защитников: двух крайних, двух центральных и двух «чистильщиков» – переднего и заднего. К такому построению, впрочем, не столь уж редко прибегают и у нас. Особенно если слабые команды играют против сильных. Встречается оно порой и в играх равных по силе команд – если одной из них крайне необходимо не пропустить гола или удержать определенный счет.

И опять-таки в нашей прессе (не зарубежной!) об этом пишут так: «Команда А прибегла к «бетону».

Но в таком случае сколько же все-таки игроков у «бетона»? Пять или шесть? И сколько «чистильщиков»? Один или два? Разница, согласитесь, существенная. Да и читателям отчетов и статей на футбольные темы хотелось бы, наверное, в точности знать, что же представляла все-таки собою оборона «бетонировавших» команд.

Поэтому, может быть, нам стоило бы всегда указывать через черточку «бетон-5» или «бетон-6»? Либо принять международный термин и впредь не именовать оборону из пяти игроков (с «чистильщиком») «бетоном»?

Прессинг

Тут ясности, кажется, еще меньше! И в баскетболе и в футболе.

– Верно, всяк толкует это слово на собственный лад.

– Впрочем, известно, что прессинг – тактика оборонительная. Согласны! Но, может быть, этого и довольно? К чему углубляться?

– Давайте все-таки углубимся. А вдруг найдем, где же зарыта собака? Я, например, многократно спрашивал у тренеров баскетбола и футбола, чем отличаются друг от друга прессинг и зональная защита, прессинг и персональная защита?

– И что же?

Четкого, вразумительного ответа не получил ни разу...

Еще большие сложности образовались с введением в спортивный обиход терминов «зональный прессинг» и «прессинг по всему полю». Не знаю, какими сведениями на этот счет располагаете вы, но мне лично, например, разницы между «прессингом по всему полю» и «персональной защитой по всему полю» применительно к футболу толком объяснить никто не мог.

Наконец, слово «прессинг» истолковывают еще и так. Это, говорят, два (а то и все три) игрока против одного. Но только против того, который с мячом.

Это уже понятней. Такое бывает в баскетболе, бывает, но реже, и в футболе.

Два против одного! Припоминаю историю, рассказанную лет десять назад известным грузинским тренером футбола.

Команде, которой он тогда руководил, было строжайше предписано федерацией (как, впрочем, и всем другим командам) расставлять игроков исключительно «по-бразильски», в связи с чем она и стала пропускать много мячей. Огорчению болельщиков не было границ. И тогда тренера вызвал к себе один из городских руководителей, принимавший обычно горячее участие в делах команды. Он-то, выяснив, что слабая игра защиты проистекает из-за недостаточного освоения новой системы, и сказал тренеру:

– Вот что, дорогой. Мы тут, конечно, слабо разбираемся в системах футбольной игры. Но, посоветовавшись, решили все-таки сказать тебе следующее. Защищайся, дорогой, по любой системе, но только так, чтобы там, где мяч, всегда были два твоих игрока!

Тренер рассказывал эту историю, как и полагается, в комическом ключе, однако в полученной им от городского руководства тактической установке содержалось хоть и самобытное, но весьма верное определение прессинга. Во всяком случае, в этом духе трактовали его в профессиональном американском баскетболе, откуда, кстати сказать, слово «прессинг» и пошло гулять по свету как спортивный термин. В этом понимании он не что иное, как ловушка, западня, которую устраивают игроку с мячом два (или три) согласованно действующих баскетболиста.

Вырваться из этой ловушки очень трудно, особенно если вас прижали к краю площадки. Или застали вас тут перед вводом мяча в игру. Правда, изловчившись, вы можете все-таки направить его в сторону своих партнеров, но если прессинг организован умело, это направление тоже специально перекрывается – в расчете на перехват мяча.

Нечто подобное, впрочем, мы видели и на футболе. В принципе эти же цели преследовала и бразильская система: для того-то она и увеличила число игроков обороны с трех до четырех, чтобы в защите всегда были два против одного! И еще кто-то один на перехвате (в комбинации с полузащитой). Но этого как раз и не раскусили наши страстные пропагандисты бразильской системы. Чем, кстати, и скомпрометировали ее. Между тем тактика зональной защиты в стиле прессинга требует специальных долгих репетиций. Ибо она приносит эффект лишь в том случае, если маневр всех игроков обороны заранее тщательно разучен и строго синхронизирован.

В 1963 году тактику истинного прессинга, но в совершенно оригинальном, собственном варианте – исключительно на чужой половине поля! – применили в чемпионате страны московские спартаковцы. Потеряв мяч поблизости от штрафной соперника, они тотчас стремились вновь возвратить его себе. И, если это им удавалось, ситуации молниеносно образовывались острейшие. А не удавалось – что ж! Зато и нервишки соперника потрепали, и собственной защите оставляли время, чтобы изготовиться к отражению атак.

Этот самоотверженный спартаковский прессинг 1963 года А. Старостин, помнится, называл игрой «изо всех сил». И не ошибся: хоть страху тогда «Спартак» нагнал на соперников немало, однако и сам измотался в конце концов.

Но я, кажется, чересчур увлекся: бразильцы, «Спартак», прессинговали, прессинг... Ведь нынче – кто этого не умеет? Нынче ведь прессинг – это и обычная персональная защита, и персональная по всему полю!

Впрочем, не стоило ли бы все-таки остановиться на чем-нибудь одном?

И вот почему.

Ведь тот прессинг, который пошел от профессионального американского баскетбола (и к которому обращаются нередко лучшие баскетбольные команды СССР), тот прессинг, который свойствен игре лучших бразильских футбольных команд, наконец тот прессинг, который показали в чемпионате СССР 1963 года московские спартаковцы, – эта тактика (два, а то и три игрока против одного, с подстраховкой для перехвата) очень трудна и сложна.

И по сравнению с ней обычная, нормативная, так сказать, персональная защита как коллективный метод обороны – при всех несомненных своих достоинствах! – более проста. Тем паче вариант «размена»: я – всюду за тобой, ты – всюду за мной.

Но ведь и они тоже, как мы знаем уже, сплошь и рядом величаются прессингом! И даже более того – прессингом «по всему полю»!

Которого, кстати, не сумели и поныне осуществить бразильцы, не сумел осуществить в 1963 году московский «Спартак». Потому что футбольное поле – это 18 баскетбольных площадок. А баскетбольная команда – это не пять, а двенадцать постоянно меняющихся игроков.

Но, между прочим, и в баскетболе прессинг «по всему полю» доступен пока что командам лишь в эпизодах. И только самым лучшим, элитным командам СССР, элитным – профессиональным и любительским – командам США.

Что касается описанной мною терминологической путаницы вокруг слова «прессинг» (из-за чего эту тактику «успешно» освоили подопечные многих тренеров баскетбола и футбола), то, если позволено будет пошутить, ситуация эта очень уж напоминает анекдот о человеке, который, возвратившись из Елабуги, оживленно рассказывал о том, как славно он выкупался в Черном море.

– Но, позвольте, в Елабуге нет Черного моря!

– Что вы говорите? – искренне удивился рассказчик. – Неужели? А я не знал и выкупался.

6. АЛГЕБРА СПОРТА

Современное состояние отечественной спортивной журналистики (имеются в виду последние семь-восемь лет) во многом отличается от того, что мы знали двадцать – двадцать пять лет назад, когда люди, писавшие о спорте, ограничивались в основном отчетами о соревнованиях, очерками о спортсменах и тренерах, корреспонденциями с мест о состоянии физкультурно-спортивной работы, либо подводили итог того или иного закончившегося спортивного цикла. Теперь не то; теперь понятие «спортивная журналистика» включает в себя самые различные направления. Помимо того, что было в ней (и за минувшую четверть века, естественно, значительно развилось), – это и статьи, касающиеся вопросов организации спортивного движения и учебно-тренировочного процесса (в целом и раздельно по видам спорта), и рекомендации ученых, работающих в области науки о спорте, не говоря уже о статистическом и информационном жанрах.

В информационном жанре, кстати сказать, в последние годы все чаще и чаще в качестве авторов заметок и отчетов о соревнованиях выступают не журналисты, а специалисты в тех или иных видах спорта (либо они же в соавторстве с журналистами). И неудивительно, поскольку общие фразы и шаблонные описания внешних примет спортивной борьбы не устраивают уже читателя.

В последние годы наметился и в некоторой степени даже утвердил себя совершенно новый вид спортивной журналистики. Его можно определить как публицистическую эссеистику. Теоретически задача жанра – задержать внимание читателя на проблемах, которые слишком быстро меняли свое содержание во времени и в информационной спешке не были по достоинству ни оценены, ни синтезированы оперативными жанрами – информацией, репортажем, отчетом. Речь идет о событиях, которые становились подчас вехой в истории того или иного вида спорта, одновременно являясь конечным пунктом одной тенденции и изначальным – другой. Публицистическая эссеистика – свободное размышление, которому присуща предельная ясность изложения и в котором элементы аналитической статьи естественно переплетены с репортажем, а сравнение событий построено на смещении и синхронизации времен, в результате чего взору заинтересованного читателя открывается причинность и закономерность цепи событий. Все это, разумеется, должно быть объединено четкой идейной концепцией автора и может касаться не только внутренней жизни спорта, но и воссоздания ее как журналистикой, так и литературой и искусством.

Таким образом, жанр публицистической эссеистики следовало бы всячески приветствовать, если бы с первых своих шагов он не двинулся по ложному пути. Вместо того чтобы глубоко разрабатывать насущные проблемы той сферы жизни общества, которая называется спортом, он пошел по дорожке, от века определяемой как «взгляд и нечто» и, кстати сказать, давным-давно отринутой во всех остальных областях отечественной журналистики. Еще классики русской литературы смеялись над сочинителями опусов, в которых «разговаривают как-то неопределенно, но с оттенком высшего значения». Вот и современные авторы публицистических эссе на спортивную тему позволяют себе утверждения, не подкрепленные ни доказательствами, ни фактами, ни самой элементарной логикой. И всем им присуща еще одна общая черта: они пишут заведомо усложненным, витиеватым языком. Так и кажется, что автор сам любуется красивостями, выходящими из-под его пера. Благодаря этим красивостям (в сочетании с интересующей многих темой спорта) они находят своих читателей и даже почитателей, которым импонирует такая манера изложения, а разбираться в самой сути прочтенного неохота, да и недосуг.

Типичный пример пахнущего нафталином бабушкиных времен жанра «взгляд и нечто» – статья, или, вернее, публицистическое эссе спортивного журналиста А. Нилина, помещенное в декабрьском номере журнала «Физкультура и спорт» за 1970 год. От претенциозного ее названия «Объемы отражения», через постановку вопроса: «Кто кого – журналистика или искусство?» – и, наконец, до самых последних своих слов: «Секундомер для взявшего старт – компас. И бег стрелки указывает направление», она как в зеркале отражает некоторые тенденции, свойственные именно этому виду спортивной журналистики.

А. Нилин соотносит уровни, с одной стороны, отечественной спортивной журналистики последних лет (в том числе кинодокументального и фотографического ее жанров), а с другой – отечественной же художественной прозы и художественного кинематографа в их соприкосновении с темой спорта. И преимущество во всех отношениях отдает спортивной журналистике. Более того, в сопоставлении с успехами последней художественный кинематограф вкупе с прозаическими произведениями о спорте видится ему в глубоком и тяжком прорыве.

Есть ли, однако, выход из этого прорыва? И каков он конкретно? Автору статьи «Объемы отражения», оказывается, ведомо и это. Но прежде, наверное, следует заметить, что само сопоставление – кто лучше, полнее отражает жизнь спорта, журналистика или искусство, до А. Нилина никем еще у нас не предпринималось. По крайней мере на страницах прессы. Что же касается глубокого прорыва, в котором – применительно к отражению спортивной жизни журналистикой – оказались наши художественная проза и художественный кинематограф, то ликвидация его (прорыва), по мнению А. Нилина, должна проходить исключительно на путях осознания писателями, сценаристами и режиссерами главенствующей роли документального начала.

На сей предмет А. Нилин предложил даже нашим писателям, сценаристам и очеркистам образцы, на которые им следовало бы равняться. «В Советском Союзе, – пишет он, – с очень большим вниманием и благосклонностью приняли английский роман «Такова спортивная жизнь» и одноименный фильм по нему». А. Нилин, правда, тут же и оговаривается, что «роман и фильм не назовешь документом». Но справедливость этой оговорки его ничуть не останавливает, поскольку и Роману, и фильму «Такова спортивная жизнь» свойственна, оказывается, «документальность в высшем смысле». Но позвольте: что это означает – «документальность в высшем смысле»? Может быть, не что иное, как художественную достоверность? Допустим. Но для чего же тогда в качестве ее эталона называть весьма средние по своим художественным достоинствам роман и фильм «Такова спортивная жизнь»? Во всяком случае, и наша и зарубежная профессиональная литературная критика и кинокритика отзывались о них именно так.

Вообще, с примерами А. Нилину положительно не везет. Выдвинув определенные требования и перед нашими прозаиками (в плане всей той же документальности) и заметив, что их произведениям пора становиться «серьезнее, объемнее в художественном, психологическом и воспитательном ракурсах», он и тут указывает на эталон. На сей раз, правда, это уже не безымянный автор романа «Такова спортивная жизнь», фамилии которого наш коллега, очевидно, не упомнил, а сам Хемингуэй. Его очерк «Опасное лето» о бое быков А. Нилин и характеризует как пример глубинного «проникновения в спорт».

Проникновения в спорт... Но разве бой быков – это спорт? Разве хладнокровная, во всех деталях обдуманная и разработанная травля несчастного животного, а затем и его убийство – это честное спортивное соревнование, состязание равных? Конечно, в какие-то моменты рискует собственным животом и матадор. Но разве все вместе это не жестокое, кровавое зрелище, уходящее корнями к гладиаторству? И пусть сегодня в мире у него свои герои и свои миллионы поклонников; пусть в нейтралистских тонах излагают свои впечатления от корриды иные наши повидавшие ее путешественники; пусть восторгался ею Хемингуэй, мечтавший показать бой быков в Москве, – никогда эта кровавая, на потеху толпы забава не была спортом и не является таковым.

Возвратимся, однако, к предпринятому А. Нилиным сравнению уровней, достигнутых, с одной стороны, спортивной журналистикой, а с другой – произведениями прозы и художественного кинематографа, разрабатывающими тему спорта. Дело ведь в конце концов не в том, что, поставив вопрос «кто кого?» и самовольно решив его в пользу спортивной журналистики, наш автор запутался в терминологии и в примерах; удивительней другое: для чего вообще нужно было высасывать из пальца эту от начала до конца надуманную, ничуть не дискуссионную «проблему»? Неужели А. Нилин и вправду не знал, что сопоставление достижений, недостатков, уровней и т. п. журналистики и искусства – предприятие столь же неправомерное, если не сказать бессмысленное, как и сравнение, скажем, результатов соревнований по мотокроссу и конкурса артистов балета?

Журналистика и искусство... Цель той или иной области искусства, которая берет в качестве своей темы жизнь спорта, состоит в том, чтобы воссоздать (в зависимости от жанра) какие-то типичные для той или иной страны явления, показать частицу реальности, изобразив – применительно к спорту и его обусловленность самой жизнью – типические характеры в типической обстановке. Искусство, как метко определил Андре Моруа, – это действительность, упорядоченная художником, несущая на себе печать его темперамента, который проявляется в стиле. У журналистики же иная общественная роль и соответственно иные задачи. Перед спортивной журналистикой, в частности, или, вернее, перед той отраслью ее, которая именуется публицистикой и о которой, собственно, идет Речь в статье А. Нилина, стоит задача дать описание и оценку тем или иным событиям, явлениям, проблемам спортивной жизни (либо их совокупности) в их связи с жизнью и задачами общества.

Конечно, писатель может одновременно быть и журналистом, и тогда эти две профессии являются для него, как сказал один из критиков о Константине Симонове, сообщающимися сосудами. Да и журналист, в свою очередь, ежели у него есть способности к художественному творчеству, может стать писателем, и его путь к писательству лежит подчас через жанр очерка, который в данном случае является как бы переходной формой к созданию художественных произведений. Подчас, но не всегда.

Классик американской литературы Ринг Ларднер начинал как спортивный репортер, обозреватель газеты «Чикаго трибюн», и доскональное знание спортивной жизни США, несомненно, помогло ему в создании знаменитой новеллы «Чемпион». Во Франции среди ежегодно присуждаемых многочисленных литературных премий одной из самых заметных является «Энтералье», которая дается за лучший роман, написанный журналистом. В 1947 году эта премия была присуждена Пьеру Даниносу за роман «Записки господа бога». А начинал он как спортивный хроникер в журналах «Теннис» и «Гольф». Ныне Данинос самый популярный, пожалуй, во Франции сатирик и юморист. Но о спорте он не пишет. Да и Ринг Ларднер ограничился одной лишь названной уже новеллой.

Говоря об успехах нашей спортивной журналистики, А. Нилин избирает в качестве примера работу нескольких лиц, но при этом и хвалит как-то неубедительно, и об имеющихся в их работе, по его мнению, недостатках упоминает вскользь, не затрудняя себя я мало-мальским их разбором. «Виктор Васильев, – читаем в статье «Объемы отражения», – равно успешно (может быть, чуть поверхностно) рассматривает различные спортивные дисциплины. И все же, выделяя главное в его работе, стоит особо сказать о шахматах. Интеллектуальная драматургия отчетов Васильева о турнирах – эскизы будущих очерков. Его «Седьмая вуаль» – попытка установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров».

Попробуем, однако, проникнуть в существо этих оценок. Читаем: «Седьмая вуаль» – попытка установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров». Сказано красиво, но не очень понятно. Неясно, во-первых, удалась ли Васильеву эта попытка или не удалась? Либо, может быть, в одних случаях удалась, а в других нет? Идем (опять же снизу вверх) дальше. «Интеллектуальная драматургия отчетов Васильева о турнирах – эскизы будущих очерков». Снова звучит красиво. Но что это означает: «интеллектуальная драматургия отчетов»? И потом – какие очерки имеются в виду: действительно будущие или уже написанные Васильевым по «эскизам» его отчетов? В заключение мы узнаем, что Васильев «равно успешно рассматривает различные спортивные дисциплины». Но после слова «успешно» – скобки, из которых явствует, что рассматривает он различные спортивные дисциплины, «может быть, чуть поверхностно». Итак, успешно или же поверхностно? Согласитесь, что поверхностность (даже смягченная заключением ее в скобки) остается поверхностностью, то есть дилетантизмом, верхоглядством. А это уже очень серьезный недостаток в работе журналиста. И тут-то, ежели критик всерьез озабочен проблемами его роста и мастерства, более всего требуются развернутые соображения, доказательства.

Должен сказать, что я решительно не согласен с А. Нилиным в оценке работы В. Васильева, которую считаю образцом серьезности, ответственности публициста, обстоятельного и глубокого понимания им спортивной жизни – в ее множественных связях с нравственными и этическими основами советского общества. Вижу в Васильеве и внимательного, тонкого психолога. И никак не могу согласиться с тем, • что Васильев в «Седьмой вуали» сделал «попытку установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров». Ведь тем самым А. Нилин утверждает, что ситуации на доске вызывают у гроссмейстеров те или иные переживания. Но это тривиальная мысль, действительно поверхностное суждение, тогда как Васильев построил свою книгу на защите диаметрально противоположного тезиса. Он показывает, что причины неповторимости каждой партии, сыгранной большими мастерами, коренятся в свойствах человеческой личности, человеческого характера. Иными словами, на материале шахматной игры и глубокого знания личных качеств и творческих биографий многих ее героев Васильев доказал, что и в спорте стиль – это также прежде всего человек.

Перед читателями его книги проходят самобытные характеры. Кто же они?

Виктор Корчной, ведущий единоборство под девизом «Все или ничего!». На турнире претендентов на острове Кюрасао, где участников ждала марафонская дистанция в двадцать восемь туров, Корчной, рванувшись вперед, сам задал себе бешеный темп. Он бежал не оглядываясь, не экономя силы, не рассуждая и, как и следовало ожидать, выдохся на середине дистанции. Три более рассудительных соперника обошли его. Но такова эта отвергающая любой компромисс натура. Лев Полугаевский испытывает обычно смущение в поединках со знаменитыми соперниками, но подавляет его и в конечном счете умеет преодолевать себя. Тигран Петросян, ощущающий зов к шахматным приключениям и отказывающийся от этих порывов ради более рациональных решений. И, наконец, Михаил Таль, показавший, какие колоссальные неиспользованные резервы таят в себе шахматные фигуры, когда ими движет фантазия, для которой риск – необходимое условие борьбы. И тот же Таль, теряющий эту свою силу при встрече с бесстрастным анализом.

Разве все это – «попытка установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров»? Но как можно спорить с А. Нилиным, если он скажет «может быть», «чуть», «попытка» и умолкнет.

Меня в своей статье «Объемы отражения» А. Нилин тоже хвалит. Я еще не видел журнала, когда ко мне позвонил приятель и сказал: «Тебя там хвалят, старик!» Но вот журнал передо мною. Читаю: «Аркадий Галинский, работающий и в прессе и на телевидении, случается, несколько поспешен в оценках. Страсть автора к полемике делает его страницы колючими и кое-кого раздражает. В очерковых же работах он чаще склоняется к комплиментарным преувеличениям. Резкость линии вступает вдруг в противоречие с интонацией. Факт вот-вот выскользнет из реальности. Но Центростремительность замысла сохраняет его. Мысль у Галинского всегда главенствует – можно и спорить с ним, и сколько угодно не соглашаться, но портреты, им предложенные (чаще в профиль, чем анфас), при всех пристрастиях автора рельефны, их не забудешь и не спутаешь».

Отзыв, казалось бы, весьма лестный. У автора и страсть к полемике, и мысль главенствует, и замысел центростремителен, и портреты рельефны, их не забудешь... Чего, спрашивается, еще желать? Тем более что я вполне допускаю, что был, «случается, несколько поспешен в оценках». Не исключаю и того, что мне свойственны были и комплиментарные преувеличения в очерковых работах. Но вот незадача: очерков-то я никогда и не писал. Статьи, обозрения, корреспонденции, репортажи, отчеты с соревнований – это было; очерков же – нет. Вы спросите: но можно ли писать об очерковых работах, оценивать их, ежели их вообще не было?

Выясняется – можно. И вот почему.

Необходимость существования подобного вида спортивной журналистики впервые была публично продекламирована редактором еженедельника «Футбол – хоккей» Л. Филатовым. Рецензируя в третьем номере этого еженедельника за 1967 год книгу М. Стуруа и Б. Федосова «Футбольный Альбион. 1966», он писал: «Нет сомнений, что поздний исследователь поймает авторов на неточностях, упрекнет за опрометчивые выводы, за пристрастные суждения. Ну и не беда». Сказано прямо, откровенно, без обиняков. И тут важно уже не то, что в действительности рецензируемая работа лишена неточностей, опрометчивых выводов и пристрастных суждений. Дело в том, что если бы она даже изобиловала ими, это, по мнению Л. Филатова, не было бы бедой. А между тем это и была бы настоящая беда. Если, конечно, рассматривать спортивную журналистику как занятие серьезное, социально ответственное, а не как забаву для резвых перьев. К слову сказать, Л. Филатов считает, что спорт вообще и футбол в частности – это нечто иррациональное, то есть недоступное ни изучению, ни пониманию. В той же рецензии читаем: «Футбол то и дело поверяют алгеброй, то и дело выжимают его до состояния формулы. А он не поддается, он живет буйно и озорно, щекочет и шутит, бросает в обморок и льет слезы». Стиль, как видите, все тот же. Не слишком понятно и как может футбол лить слезы. Но дело уже, право, не в этом; важнее другое: неужто от спортивных журналистов и вправду не требуется доскональное знание спорта, его «алгебры»? Неужто в основе их работы должно лежать иррациональное начало, стихийное наитие, право на неточности, опрометчивые выводы, пристрастные суждения, иными словами – «право на ошибку»?

Признав за спортивными журналистами «право на ошибку», Л. Филатов как бы отождествляет их роль с ролью критиков произведений литературы и искусства. Это не домысел, не натяжка. Один из главных «вопросов», к которому упомянутая ранее публицистическая эссеистика обращается наиболее охотно – это вопрос о том: искусство ли спорт? Под разными соусами он дискутируется вновь и вновь, так что, не ровен час, малоискушенный читатель может и в самом деле подумать, будто сближение между искусством и спортом уже произошло и нуждается лишь в некоем философском оформлении. И действительно, все, что вращается последние годы вокруг этой «проблемы», так и фонтанирует терминологией искусства, всеми этими «фабулами матча», «драматургия-ми поединка» и т. д. и т. п. А ежели так, ежели спорт – искусство, то почему бы, спрашивается, не обозначить и не закрепить печатно (как это сделал А. Нилин) преимущества спортивной журналистики над произведениями художественной прозы и художественного кинематографа, трактующими тему спорта?