Текст книги "Развод. Дальше - без тебя (СИ)"

Автор книги: Ария Гесс

Соавторы: Оливия Лоран
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

54

Секундный ступор, после чего я решаю на всякий случай уточнить:

– Твоя любовница?

Брови бывшего мужа съезжаются к переносице, но голос становится тише:

– Ты ведь понимаешь, о ком я говорю.

– Верно, – соглашаюсь, улыбнувшись, и продолжаю с раздражением: – А вот чего не понимаю: с чего ты взял, что мне нужна эта информация? Мне безразлично всё, что происходит в твоей жизни. Главное – чтобы она не пересекалась с моей.

– У нас дочь! Не забывай об этом! – с нажимом кидает он.

Гнев внутри закипает. У Стрельцова появилась какая-то удивительная суперсила – взбесить меня за считанные секунды.

– Ты уверен, что хочешь сейчас поговорить о Миле? Ты действительно идиот, или только прикидываешься? Своего ребёнка я тебе не доверю и, будь моя воля, после случившегося давно бы лишила тебя всех прав! Ты ручался за человека, который чуть не сломал ей жизнь! Ещё хочешь говорить о «нашей дочери»?

– Давай сейчас не будем о Миле! – раздражатся он и, хватаясь за голову, начинает наворачивать круги по кабинету. – Я говорил об Ангелине – эта сука меня обокрала!

– Да мне плевать! – не сдержав эмоций, подрываюсь с кресла и опираюсь ладонями на стол. – На будущее – советую найти код от сейфа получше, это всё, что могу сказать. А теперь – выйди из моего кабинета!

Павел застывает на месте, вскинув голову, опускает глаза в пол, явно нервничая, а затем снова смотрит мне в глаза.

– Я оформил на неё всю свою недвижимость…

Мой шок длится секунды две.

– Нет, Паш, ты и правда идиот.

– Я сделал это лишь потому, что ты угрожала мне разделить имущество через суд! Ты виновата в этом так же, как и я – если бы не твои угрозы, ничего бы не было!

Мои угрозы? Хотя какая к черту разница, этот разговор меня утомил.

– Стрельцов, – произношу тихо и твердо, – пошел вон.

Полоснув по мне недовольным взглядом, Павел шагает на выход, но резко останавливается в дверях и разворачивается. Он сводит брови, хмурится, будто из последних сил сдерживает обиду.

– Я пол жизни отдал этой компании, – бросает глухо. – А ты выставляешь меня за дверь. Как ты можешь быть такой жестокой, Маша?

Я встаю, скрещивая руки на груди.

– Чего ты хочешь, Паш? Помощи просишь?

Он молчит, глядя мне в глаза, а затем будто сдавшись, отводит взгляд к окну. Я выдерживаю паузу, а затем с лёгкой улыбкой киваю:

– А знаешь, у меня сегодня хорошее настроение. Было, по крайней мере, до твоего прихода. Но я, пожалуй, могу тебе помочь. У нас в компании как раз есть свободная вакансия. Если, конечно, тебе нужна работа.

В его глазах мелькает искра надежды или удивления. На губах широкая улыбка.

– Правда? Марусь, я ведь всегда говорил, что у тебя доброе сердце. Конечно, я с радостью буду с тобой работать!

Я невольно усмехаюсь.

– Со мной? Ты явно меня неправильно понял. Я позвоню в отдел кадров – можешь зайти к ним прямо сейчас, они всё расскажут.

Он ждет продолжения, не прекращая сиять от радости.

– Должность – оператор на складском терминале. С утра до вечера, сменный график.

Павел застывает подобно статуе, но потом его лицо темнеет, губы кривятся в ярости:

– Оператор?! Ты издеваешься?! Какая же ты сука!

Он резко разворачивается и вылетает из кабинета, хлопая дверью так, что я невольно вздрагиваю. А после этого позволяю себе маленькую улыбку и, наконец-то, спокойно делаю глоток уже остывшего кофе.

Марк, оставаясь верен собственному слову, приезжает в мой офис к концу рабочего дня, и мы возвращаемся с работы вместе. В доме тихо, только из комнаты Милы доносится приглушенный звук голосов. Судя по разговору, она обсуждает с кем-то вопросы по учебе, а затем прощается. Я коротко стучу в дверь, прежде чем зайти внутрь.

– У нас всё в силе на вечер? – уточняю с улыбкой.

Мила отрывает взгляд от конспектов и кивает:

– Конечно, мам. Я почти закончила с домашкой.

– Тогда пойду переоденусь, и мы можем ехать.

Я надеваю светлые джинсы, мятную рубашку, собираю волосы в хвост и нахожу Марка в кабинете. Он сосредоточен на работе, но при виде меня, откладывает дела и откидывается в кресле. Пронзительный взгляд карих глаз с легким прищуром, сдержанная улыбка, и я теряюсь, забывая, что хотела сказать.

– Работаешь? – подхожу ближе и сажусь к нему на колени, обвивая руками широкие плечи.

Уверенная ладонь опускается на лопатки, сползает по спине и мягко поглаживает поясницу, распуская по телу легкую дрожь.

– Нужно закрыть несколько важных вопросов, – отвечает он, глядя мне в глаза и на несколько секунд задерживая взгляд на губах. – Прекрасно выглядишь, уже уезжаете?

– Да, хотим сходить с Милой в кино, – улыбаюсь, зарываясь пальцами в его волосы на затылке. – Думаю, вернемся часам к десяти.

С первого этажа доносится голос дочери, которая, наверняка, уже успела меня потерять.

– Ты отлично справляешься, – замечает Марк, ничего не поясняя больше, но я понимаю, что он говорит о наших отношениях с дочерью, которые я пытаюсь наладить. – Беги, – оставляя короткий поцелуй на губах, он хлопает меня бедру, – хорошо вам провести время.

Мила ждет в прихожей, в длинном худи и в своих любимых кедах. Заметив меня, она прячет телефон в рюкзак, и мы выходим на улицу. До торгового центра едем с водителем Марка, болтаем о пустяках: про какие-то мемы, новую премьеру на Netflix, Мила жалуется на обязанности стажера. Я улыбаюсь – ее голос звучит теплее, чем раньше.

В ТЦ сначала идем по магазинам, покупаем Миле новые джинсы, примеряем платья, потом выбираем браслет для ее подруги на день рождения. Перед киносеансом устраиваемся в кафе. Я заказываю эспрессо, Мила берет латте. Она задумчиво размешивает сахар в кружке, хмурится.

– Мам... – тихо говорит и замолкает, уставившись в стол.

Я жду, не подгоняя, и она тяжело вздыхает:

– Я постоянно думаю о том, сколько всего тебе наговорила… Обвиняла, верила папе, Ангелине, всем, только не тебе. А сейчас... У меня ведь никого ближе тебя нет, мам… И я не знаю, как всё исправить, что мне сделать, чтобы ты простила меня…

Я накрываю ее ладонь своей и мягко сжимаю пальцы.

– Просто не принимай меня за врага, – мягко отвечаю я. – Я никогда не желала тебе зла, беспокоилась за тебя и хотела помочь. И очень рада, что ты сама пришла к тому, что твои поступки были неправильными, но впредь давай не будем возвращаться в прошлое. Давай просто двигаться дальше, вместе.

У Милы на глазах слезы, но уже через секунду она улыбается, и мне становится спокойнее.

Вечером, когда мы возвращаемся домой, я засыпаю в спальне с Марком. На душе тепло, столько нежности между нами, столько всего настоящего. Он обнимает меня, улыбается в темноте, и я чувствую себя любимой.

Утром Мила уезжает в университет и предупреждает, что приедет ко мне в офис во второй половине дня, но ближе к обеду, когда я возвращаюсь со встречи, она мне звонит.

– Мам, а когда ты будешь на работе? – в голосе дочери слышится тревога.

– Уже минут через пятнадцать, я почти приехала. Что-то случилось?

– Нет, нет, всё в порядке, – торопливо отвечает. – Просто хотела узнать. Мы увидимся на обеде?

– Конечно, я скоро буду, не переживай.

Волнение дочери передается и мне. Пытаюсь собраться с мыслями, как мой телефон снова оживает. На этот раз звонит Людмила Сергеевна с архива, которая помогает Миле осваиваться.

– Мария Львовна, – Людмила явно нервничает, – я не знаю, как сказать… Ваша дочь сегодня принесла в компанию одну папку с документами. Отчет по финансовому аудиту, в котором явно видно несоответствие данных – там указаны суммы, которые не отражены в официальной бухгалтерии. Причем мы об этом ничего не знали, если положить этот документ к нашей отчетности и нагрянет проверка, нас обвинят в преднамеренном искажении отчетности и сокрытии доходов по статье 199.2 УК РФ. Это не просто административное нарушение, за такие действия реально могут возбудить уголовное дело и посадить, Мария Львовна...

Я чувствую, как у меня шумит в ушах, телефон в руке становится тяжелым, как гиря.

55

Я сижу за столом в своем кабинете, но вместо привычной сосредоточенности у меня внутри пустота. Сердце тарабанит о грудную клетку, стремясь вырваться наружу и ноет… ноет…

Перед глазами всё снова и снова зацикливается разговор с Людмилой Сергеевной, которая после разговора ещё много раз пыталась со мной поговорить, но у меня нет ресурса. Я не хочу никого видеть, пока не поговорю с Милой.

Я не хочу верить в то, что моя собственная дочь играла… делала вид, что все хорошо, втерлась в доверие, которое у матери существует априори к своему ребёнку.

Я не хочу в это верить.

Это больнее того, когда она открыто выражала ко мне неприязнь. Сейчас она меня просто убила.

Папка, финансовая отчётность, суммы, которые нигде не отражены… Где она вообще это взяла?

Хотя чему я удивляюсь?!

Конечно же, это Павел…

Тяжелый ком сжимает горло. Я не могу думать ни о чем, кроме этого, не могу избавиться от тошнотворного ощущения того, что меня предал мой ребёнок. От этой мысли становится хуже всего.

Я подношу дрожащую руку к глазам и протираю глазницы. Еще вчера вечером между нами была теплота, нежность, признание, прощение… она сказала, что у неё никого нет ближе, чем я. Это все было игрой…

Жестокой игрой.

Я почти не контролирую движений. Достаю мобильный и, сжимая его так, что костяшки белеют, набираю номер Милы.

Она берет трубку практически сразу, но я слышу в её голосе напряжение.

– Мама? Ты уже приехала? Я как раз хотела к тебе зайти, нужно поговорить.

– Мила, – я стараюсь говорить ровно, но голос все равно дрожит, – я жду тебя в кабинете.

– Мам, все хорошо? – на том конце явное недоумение. Боится, что ее игра окончена? Так я не в ресурсе сейчас играть, она в любом случае будет окончена.

– Ко мне в кабинет, я сказала, – добавляю жестче и кладу трубку, прижимая телефон к груди. Внутри все горит от лютого бешенства, произрастающего из внутренней боли.

Я открываю окно и делаю глубокий рваный вдох. И стою напротив него до тех пор, пока дочь не заходит. Где-то минут через пять, она стучит в мой кабинет.

– Войди, – говорю, стоя к ней спиной.

– Мам, что… – начинает Мила взволнованно, но я жестко перебиваю ее.

– После стольких ссор, расставаний, боли и почти вновь найденной близости, ты действительно смогла найти место, в которое ударила больнее всего, – я медленно поворачиваюсь, обнажая ей свое состояние, что отражается в моих глазах. Мила меняется в лице, словно ей тоже больно… но я больше в это не верю. – Когда я была уверена в тебе, ты воткнула мне нож в спину.

– Нет, – машет головой. – Мамочка, нет!

– Собери свои вещи и переезжай к отцу. В компании ты тоже больше не задержишься, – холодно отрезаю я, видя, как в глазах дочери появились слёзы.

Я могла разозлиться на неё, накричать, поругать… но ощущение опустошённости сильнее.

– Мамочка, я тебе все расскажу, как раз за этим и пришла.

– Сколько раз я делала это? Сколько раз слушала тебя и считала, что наши отношения еще можно вернуть?

Мила подходит ко мне, но я взмахом руки останавливаю ее.

– Выходи. Я исполню твое желание – отпущу тебя к твоему отцу и оставлю в покое. Для этого не нужно пытаться посадить меня за решетку, Мила.

– Что? – выражение лица дочери выражает почти искреннее удивление. – Мама, за какую решетку, что… Господи, я же… я же знала, что в них что-то не так. Папа просил вложить их в наши годовые финансовые отчеты, но я не сделала это! Я положила их на стол в архиве, чтобы узнать у тебя или у Людмилы Сергеевны, что с ними делать, но мне позвонили с учебы, и мне пришлось выйти, – Мила плачет, судорожно рассказывая и заикаясь, а я с замиранием сердца слушаю ее, а потом нажимаю на кнопку и прошу пригласить ко мне Людмилу Сергеевну.

– Мам, ты… ты мне не веришь? Я… я это заслужила, – опустив голову, она нервно сжимает свои руки.

Спустя минуту, в кабинет, словно ураган, врывается Людмила Сергеевна.

– Мария Львовна! – запыхавшись, кладёт руку себе на грудь. – Ради Бога, вы меня извините, что я внесла смуту, особенно, – она смотрит на Милу, поджимая губы, – я не видела твоего старого сообщения, и позвонила твоей маме, чтобы высказать свои опасения по поводу документов на твоем столе. Я не знала, что ты принесла их нам.

Мила поднимает на неё красные глаза, а потом переводит их на меня.

– Мам, – произносит уязвлено. – Я бы никогда такого не сделала.

Поднимаясь со стула, я, сжав силой зубы, быстрыми шагами подхожу к дочери, раскрываю объятия и ловлю ими вжавшуюся в мою грудь дочь.

– Мамочка, я бы никогда… – хнычет она, сжимая мою рубашку, – после того, как я увидела реальное отношение папы к тебе, я многое переосмыслила. Как и то, что кроме тебя у меня на самом деле никого нет. Разве могу… Мамочка, разве я могу. Если тебя у меня заберут, – она, окончально расстроившись, начинает сотрясаться, и я тоже невольно начинаю плакать.

Кивнув Людмиле Сергеевне, что та может быть свободна, я опускаюсь вместе с дочерью на диван и прижимаю ее к себе.

– И ты прости меня, – извиняюсь, поглаживая ее по спине и успокаивая.

Сейчас все те мысли, что я о ней думала, кажутся такими ужасными, такими грязными, которые я лично привязала к лицу своей дочери.

– Я сама виновата, – успокоившись, говорит Мила. – Когда я нужна была тебе больше всего, я только обвиняла тебя. Но тогда я действительно думала, что ты ничего для нашей семьи не делала. И лишь когда потеряла тебя, поняла, насколько сильно я ошибалась. Мам, мне не просто стыдно, – она поднимает на меня глаза. – Я каждый день буду находиться рядом с тобой, плечом к плечу, и делать все, чтобы заново заслужить твое доверие.

Я целую ее в лоб и обещаю, что все будет хорошо.

– Мила… – я едва шепчу, – почему он дал их тебе? Почему ты взяла?

– Он сказал, что боится прийти к тебе сам, что ты его снова начнешь унижать. Что тебе не хватает компании, ты хочешь уничтожить его морально, а он все-таки мужчина.

– Мужчина не посылает делать грязное дело собственную дочь, – с ненавистью говорю я, – но в чем-то он прав. Уничтожен он будет. Собственными позорными действиями.

56

1 месяц спустя

Месяц. Именно столько времени прошло с того дня, когда моя жизнь, казалось, окончательно рухнула, а потом, словно феникс, начала возрождаться из пепла. Наши отношения с Милой стали налаживаться. Она действительно стала плечом к моему плечу, раз за разом показывая мне свое старание и сожаление.

Она не просто работала, она горела, вникая в каждую мелочь, чопорно изучая структуру компании, функции управления, основы ведения бизнеса. Она была со мной рядом, каждый день доказывая, что достойна этой компании в будущем, и я чувствовала, как с каждым днем уходит моя тревога, уступая место уверенности.

Что насчёт Марка… Кажется, наше с ним счастье стало еще глубже, еще прочнее. Он стал моей страстью, моей любовью, моей гаванью, тем единственным человеком, рядом с которым я могла выдохнуть, расслабиться, быть собой.

Его любовь, его безмолвная поддержка – это тот фундамент, на котором я строю новую жизнь. Все кошмары и предательства, казалось, остались позади, растворились в небытие, оставив лишь легкое послевкусие горечи, которое уже не омрачало настоящего. Я их забыла. И все благодаря ему…

Снова вспоминаю его, сидя за офисным столом в своем кабинете. Мы не виделись всего полдня, а я уже скучаю. Переведя взгляд на окно, вижу настойчиво стучащий в стекла дождь.

Погружаюсь сильнее в отчеты, чтобы не ощущать в этот момент дикого желания побыть в объятиях мужа… И когда, наконец, наступает вечер, и Марк сообщает, что скоро приедет, я воодушевленно жду его, поправляя макияж у зеркала в своем кабинете.

Не дав довести карандашом линию, акцентирующую губы, я дергаюсь, услышав стук в дверь, и с нетерпением жду появление мужа, однако тут же разочаровываюсь…

Дверь приоткрывается, и в проеме появляется моя секретарь. Ее обычно спокойное лицо выражает неловкость. Это мгновенно настораживает.

– Мария Львовна… к вам… Павел Петрович, – произносит она, опуская голову.

Мое сердце пропускает удар, затем начинает колотиться, как сумасшедшее.

Павел.

Само это имя обжигает язык. Целый месяц. Весь месяц я не слышала о нем ни слова. После того как я разоблачила его махинации через Милу, он просто исчез, растворился от стыда. Однако зачем-то все же вернулся…

– Пусть войдет, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все сжимается от внезапного прилива адреналина.

Дверь открывается шире, и в проеме появляется Паша. Выглядит, конечно, ужасно. Морщины на лице углубились, глаза потухли, а его прическа кажется растрепанной, будто он провел ночь на вокзале. Вся его самоуверенность, все его высокомерие исчезли. Осталось только отчаяние.

Он делает шаг вперед, затем еще один. Его взгляд беспорядочно скользит по моему кабинету, по мне, словно он пытается найти что-то знакомое. Не найдет. У него от этого кабинета остались лишь воспоминания.

– Привет, Маша, – произносит он, и его голос звучит хрипло, словно он долго не разговаривал.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него, не отрывая взгляда, пытаясь понять, зачем он здесь, что ему на этот раз нужно. В воздухе повисает тяжелое, напряженное молчание.

– Мне… мне нужно поговорить с тобой, – продолжает он, теребя край своего пиджака. – Это важно.

Я киваю секретарю, и она бесшумно выходит, прикрывая за собой дверь. В кабинете воцаряется звенящая тишина. Я чувствую, как каждый нерв в моем теле напрягается, готовясь к предстоящему разговору.

– Я… знаю, что поступил ужасно, – начинает Павел. – Я совершил ошибку. Огромную ошибку. Мне… мне очень жаль, Маша. Правда.

– Я это уже несколько раз слышала, что ещё скажешь? – мой голос звучит холодно и отстраненно. Я не собираюсь давать ему ни малейшего шанса получить мой эмоциональный отклик.

Он поднимает на меня свои потухшие глаза. В них плещется отчаяние, но это отчаяние человека, который потерял все, а не раскаяние того, кто осознал свои ошибки.

– Мне нужна работа, Маша. Мне некуда идти. Ангелина сбежала. Недвижимости нет, активы кончаются… Я все же всю жизнь в этой компании работал, дай мне хотя бы должность хорошую, к чему эти обиды? Ради дочки, я ведь тоже хочу видеть ее чаще.

Я не могу сдержать горькой, почти истерической усмешки. Дочь?

– Такой бессовестный человек ещё знает, что у него есть дочь? Дочь, которую ты так берег, что позволил своей любовнице ее свести с каким-то моральным уродом! – я понимаю, что снова начинаю нервничать, и сбавляю обороты.

Закрыв карандаш для губ, я убираю его в косметичку, нарочито показательно громко ее застегиваю и кидаю в сумку.

– Маш, ну я же не прошу прав на совладение, – я тут же усмехаюсь, а кто ему их даст вообще?! – Поставь хотя бы финансовым директором, ну…

Чуть не задыхаюсь от его наглости! Человек, который пытался обанкротить меня, загнать в долги, оставить ни с чем, теперь хочет управлять моими финансами? Это верх цинизма.

– Паш, ты вообще в своем уме? Или уже тронулся от безденежья? – мой голос становится жестче, в нем проскальзывают нотки презрения. – После всего, что ты сделал? Ты даже дочь нашу использовал в своей грязной игре и теперь ты приходишь ко мне и просишь работу? Финансовым директором?! Ни. За. Что! – грубо чеканю каждое слово.

Его глаза вспыхивают, отчаяние мгновенно сменяется яростью. Сломленный человек превращается в разъяренного хищника, загнанного в угол.

– Да что ты привязалась к прошлому! – он повышает голос, почти кричит. – Я ошибся! Я человек! Я совершил ошибку. И вообще, я хочу вернуть свою семью! Если бы ты остыла, если бы тебе было все равно, ты давно бы уже оставила меня в покое, но нет, ты продолжаешь меня унижать! Ты наслаждаешься этим, потому что нихрена меня не забыла.

Его несусветная чушь не то что не усваивается в моей голове, я поражаюсь тому, как человек вообще своими мозгами до таких выводов доходит?! Эгоцентричность высшего уровня… весь мир крутится вокруг тебя, даже когда люди тебя ни во что не ставят… Идиотизм.

Пока я стою в шоке, он делает ко мне резкий шаг. Я инстинктивно отступаю, чувствуя, как внутри все сжимается. В его глазах горит безумный огонь, и мне становится правда страшно.

– Выйди отсюда, – говорю, задом отходя к стене.

– Нет! – он бросается вперед, хватает меня за руки, сжимает так сильно, что я чувствую, как пальцы больно впиваются в кожу. – Я знаю, что ты чувствуешь ко мне, ты не остыла! Ты меня хочешь вернуть, поэтому связалась с Громовым, так я тут, Марусь, я тут…

Его прикосновения отвратительны. От него пахнет каким-то кислым запахом, смесью пота и перегара. Я пытаюсь вырваться, но он держит крепко, его хватка сильна, несмотря на его жалкий вид.

– Отпусти! – кричу я, изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие. – Немедленно! Здесь камеры! Если Марк увидит, он убьет тебя!

Он не слушает. Его глаза безумны, они помутнели от злости, от отчаянной, больной одержимости и безысходности. Он дергает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, и пытается задрать мое платье. Ужас обволакивает меня, словно ледяное покрывало. Я борюсь изо всех сил, бьюсь, как загнанная птица, но он сильнее…