Текст книги "Фиктивные бывшие. Верну жену (СИ)"

Автор книги: Ария Гесс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

41

Глава 24

Лика

Моя жизнь, еще вчера казавшаяся похожей на успокоившийся спустя долгое время тихий мирный океан, сейчас в осколки сносится волной цунами.

На следующий день Игорь, как и обещал, забирает нас в отель. Сидим в полнейшей тишине в салоне его автомобиля, где слышен лишь стук моего лихорадочно молящего о спасении сердца.

Рядом со мной, в детском кресле, сидит Лева. Он молчит, прижав к себе своего плюшевого тигра, и мне так жалко его становится. Он же все чувствует и впитывает мое напряжение, мой страх, как губка.

– Ты в порядке, малыш? – стараюсь улыбнуться ради него. Ребёнок не виноват, что у него такая слабая мать, и не должен жить в таком стрессе!

– Я хорошо, – бодро отвечает он, заставляя одинокой слезе скатиться по щеке. – Мамочка, мы уезжаем из-за того дяди? Он ещё раз приедет?

Его вопрос пугает настолько, что я машинально вздрагиваю. А потом сжимаю кулаки и беру себя в руки.

– Нет, родной. Мы просто едем в небольшое приключение, зайчик мой. Поживем в большом и красивом доме, где много этажей, как в замке.

Он смотрит на меня своими глазами Марка, и не улыбается.

– И в замок нас везёт дядя Игорь? Как добрый принц? Он защитит нас от злого дяди?

Ком подкатывает к горлу. Как щадяще объяснить ребёнку эту запутанную, страшную сказку для взрослых?

– Тот дядя, – мой голос срывается на шепот, – совсем не плохой, малыш. Он просто запутался. Но он обязательно распутается и будет жить долго и счастливо, мамин.

– И он хочет жить с тобой? – выгибает бровь сын.

Киваю.

– А ты хочешь с дядей Игорем?

Перевожу взгляд на улыбающегося Игоря, но не разделяю его радости. Сейчас это последнее, чего я хочу…

– Нет, малыш, я хочу жить с тобой и с мамой. Больше ни с кем, родной мой.

– А у того дяди есть мама и папа? Почему он не живёт с ними?

Воспоминания о его отце поднимают во мне волну неконтролируемой тревоги, и я срочно прошу Игоря остановить машину.

Меня чуть не тошнит, до такой степени тот мужчина оставил отпечаток в моей памяти, что даже его имя вселяет у меня страх. Я боюсь… Боюсь, Что он снова захочет забрать у меня самое дорогое, что есть.

– Ты в порядке? Не хочешь обсудить это с психологом? – спрашивает Игорь, накидывая на меня пальто, которое в спешке я не успела надеть.

– Боюсь, это не поможет, – усмехаюсь. – Нет таблетки, которая бы позволила унять материнский инстинкт.

– Зато есть терапия, которая уберет твою излишнюю тревожность, Лика. Я сейчас серьезно.

Задумываюсь над его словами, а затем киваю.

– Наверное ты прав. Но не сейчас. Я не могу об этом думать сейчас…

Отдышавшись, мы возвращаемся в машину, и едем в отель, где нас уже ждет мама. Она поехала заранее, чтобы успеть все приготовить к нашему приезду.

Отель встречает нас холодной роскошью мрамора и запахом лилий. Игорь все берет на себя: регистрация, доставка багажа, общение с персоналом. И я так ему благодарна в этот момент, ведь сейчас я просто не в состоянии думать о бытовых вопросах.

Взяв Леву за руку, мы входим в просторный номер с панорамным окном. Мама обнимает нас, а я смотрю на то, как их бездумного номера отеля она умудрилась создать островок уюта.

Весь день мы проводим в номере, куда доставляют еду. Мы играем с Левой, смотрим фильмы, отдыхаем от того, что произошло. Или, как в моем случае, пытаемся это сделать.

А на следующее утро к нам в номер приходит Игорь.

– Я никуда не поеду, останусь с вами, – заявляет он, снимая пиджак и бросая его на кресло.

– Нет, – я качаю головой, подходя к нему. – Тебе нужно на работу. Мне тоже. Я не могу просто сидеть здесь и сходить с ума от страха. Я думала, что сутки отдыха поможет мне отойти, но…

– Я не оставлю тебя одну. И даже если ты поедешь на работу, то поедешь исключительно со мной, – он берет мои руки в свои, смотря твердо и не терпяще возражений. – Будешь под моим присмотром. А Лева останется с твоей мамой, о нем никто не знает. О номере, об отеле. Тут будет безопаснее всего.

Мама негласно кивает мне, потому что видит моё состояние. Я с ума схожу, и ребёнок от этого нервничает. Возможно, рабочая рутина поможет мне больше…

Поэтому соглашаюсь и еду с Игорем в офис. Однако этот день все равно оказывается как пытка на иголках. Пальцы летают по клавиатуре, составляя отчеты по прошедшей конференции, но мысли находятся за много километров отсюда, в том гостиничном номере. Каждые полчаса я отправляю маме короткое сообщение: «Как вы?». И каждый раз ее ответ: «Все отлично, играем в пиратов. Лева шлет поцелуй!», – позволяет выдохнуть на несколько минут, прежде чем новая волна паники накроет с головой.

К концу дня, проверив сметы и отправив последние благодарственные письма партнерам, я чувствую себя выжатой до капли. Легкое чувство облегчения, что день почти прошел без происшествий, позволяет немного расслабить плечи.

Все хорошо, – твержу себе, но успокоиться не особо помогает.

Именно в этот момент звонит внутренний телефон.

– Лика, зайди ко мне, пожалуйста, – просит Игорь своим спокойным тоном.

В его кабинете пахнет кофе. Он стоит у окна, глядя на город, утопающий в вечерних огнях, а когда я захожу, оборачивается и протягивает мне один стаканчик.

– Капучино?

– Спасибо, – принимаю его, чувствуя, как пальцы обжигает напитком.

– После работы у нас важная встреча. Ужин с потенциальными инвесторами. Я хочу, чтобы ты была там, – в его светлых глазах я вижу беспокойство.

Кровь стынет в жилах. Еще один ресторан. Еще один вечер… Нет…

– Игорь… Есть вероятность, что… он… может там быть?

– Исключено, – отрезает он, подходя ближе и мягко сжимая мои плечи. – Я лично забронировал весь зал. Там будем только мы и они. Никто посторонний не пройдет. Будь спокойна. Если ты не захочешь, никто и никогда не заставит тебя с ним встречаться.

Он несколько минут выжидающе смотрит мне в глаза, давая уверенность в сказанном, и я вынужденно киваю, понимая, что скорее всего он прав.

– Хорошо, – говорю ему, а потом выхожу из его кабинета.

Он, хоть и прав, и я действительно считаю, что пока он рядом, мне ничего не грозит, но эта его уверенность не может стереть из памяти образ выбитой двери и холодные глаза его отца.

Они найдут, если захотят. Всегда находили. Они нас из-под земли достанут… и это не дает мне покоя!

Механически сжимаю в руке бумажный стаканчик с кофе. Мысли роятся, жалят, а руки дрожат. Я не замечаю, как сильно стискиваю пальцы, пока стаканчик не хрустит, превращаясь в бесформенный комок. Горячая жидкость обжигает ладонь и растекается по белоснежной шелковой блузке уродливым коричневым пятном, словно показывая руины моей души.

Черт! – выбрасываю стаканчик и пытаюсь оттереть руки и блузку, но делаю только хуже. Руки горят, а блузка испорчена.

Доставка новой блузки будет только через четыре часа, а встреча уже через час. Стеша, моя единственная подруга в офисе, завалена работой, у нее горят все дедлайны, и просить ее сейчас о чем-то бесполезно.

Приходится идти самой.

Ближайший торговый центр в паре минутах ходьбы. Выскочив на улицу, я быстро добегаю до него, влетаю в первый попавшийся бутик, хватаю с вешалки первую подходящую блузку кремового цвета и скрываюсь в примерочной.

Задергиваю тяжелую бархатную штору. На одно благословенное мгновение наступает тишина. Сбрасываю с себя испорченную вещь, чувствуя, как вместе с ней уходит часть напряжения. Прислоняюсь рукой к прохладной стене напротив, закрывая глаза и опустив.

Просто дышать. Вдох. Выдох.

Дыши…

Слышу на фоне резкое шуршание и тут же распахиваю глаза.

В нос ударяет запах сандала и тот неповторимый, сводящий с ума аромат его кожи, который я узнаю из тысячи. Воздух наполняется дикой энергетикой, а сердце исполняет похоронный марш.

Медленно, искажаясь в лице, я поднимаю голову вверх, встречаясь с чёрными, такими же, как у моего сына, глазами… Раскрыв рот, хочу закричать от гребаного бессилия, от ощущения беспомощности и страха, но успеваю лишь глубоко вдохнуть, прежде чем сильная рука хватает меня за талию, одним движением разворачивая и с силой впечатывая спиной в зеркало, а второй рукой закрывая мне рот. Стекло за спиной холодит обнаженную кожу, а спереди меня обжигает жаром его тела. Сердце уже давно унеслось куда-то за пределы вселенной, отказывая участвовать в этом беспределе.

Горячее дыхание касается кожи у самого уха, заставляя табун мурашек пробежать по позвоночнику.

– Я найду тебя где бы ты не была, Лика… – шепчет хрипло на ухо, проникая прямо под кожу и парализуя не только тело, но и волю.

Дорогие! Приглашаю вас в свою новинку!

Чувственная, эмоциональная история о кавказской любви!

ПРЕДАННАЯ ЕМУ/ ИМ

https://litnet.com/shrt/rbW9

– Развод, – произношу единственное, на что хватает сил. – Что ты сказала? – шипит мне в лицо Амир, хватая за скулы. – Забудь это слово. Никакого развода. Никогда этого не будет. – Я уйду! Убегу. Не буду жить так! Я не смирюсь с любовницами! – Правда? – щурится он, а потом одним движением перехватывает за талию и швыряет на кровать, придавливая своим телом. – Моя жена не хочет мириться с любовницами? Амир находит пальцами застежку на моем платье и быстро, несмотря на мои сопротивления, тянет ее вниз, обнажая кожу. – …значит будешь делать всё то, что делают любовницы. ____________________ Я ждала нашей свадьбы с трепетом и легко поверила в то, что любовь мужа такая же чистая, как и моя… но все оказалось ложью. Я была удобной, тихой, скромной… преданной ему. А оказалась преданная им. Это то, с чем я никогда не смирюсь. И разведусь. Если смогу… Потому что он не намерен меня отпускать.

42

Глава 25

Марк

Запах… Ее дезориентирующий, абсолютно отшибающиц мозги напрочь аромат.

И это не духи и не какие-либо сторонние запахи. Это ваниль, чистота и тот едва уловимый, уникальный мускус, который снился мне в самых темных, голодных кошмарах последние шесть лет.

Лика спиной вжимается в холодное зеркало примерочной, и я вижу ее сводящую с ума талию, грудь, бедра, ноги… У меня внутренности узлом стягиваются, словно за горло хватают, пасть раскрывают и камней в неё сыпат.

Жри, говорят, и травись тем, что заслуживаешь. Ее гребаный страх в глазах.

Я не должен был этого делать. Не должен был так пугать. Но когда увидел ее после таких дурацких попыток от меня скрыться, инстинкты взяли верх.

Шесть лет голода. Дикого, первобытного голода по ней.

Шесть лет я заставлял себя верить, что отпустил ее для ее же блага. Шесть лет убеждал себя, что так будет правильно.

А когда увидел снова… снесло башку напрочь. Так, как я не привык, ведь совершенно точно это не контролировал. А когда я увидел малыша…

С моими глазами.

Сына. Моего сына…

Осознание того, что я бросил не просто женщину, которую… даже не смею говорить, о том, что я чувствовал к ней, но ещё и собственного ребенка, – это становится чистым, неразбавленным ядом, что я лично пустил себе по венам.

Мое тело действует так, как всегда действовало, когда видело ее. Оно прижимается к ней, впитывая жар обнаженной кожи, оставшейся над поясом юбки. Свободная рука сама ложится на ее шею, большой палец находит судорожно бьющуюся жилку. Живая. Настоящая. И уже не моя.

– Ты хоть представляешь… – слова застревают в горле.

Она мычит под моей ладонью, что сдерживает ее рот от вскриков, и ее глаза… Господи, ее глаза. В них нет гнева. Нет ненависти, которую я заслужил и к которой был готов.

В них чистый, животный ужас. Она смотрит на меня, как на монстра, как на палача.

И это бьет меня под дых. Она боится меня. Не ненавидит, а именно боится. Осознание этого колючей проволокой проходится по глотке.

Медленно, стараясь не делать резких движений, убираю руку от ее рта, и она тут же втягивает воздух со всхлипом.

– Пожалуйста… не трогай! Уходи! – шепчет она, впиваясь ладонями в мою грудь. Ее пальцы слабые, они едва царапают ткань рубашки.

– Тихо. Успокойся, – от нервов мой голос звучит как рычание, и она вздрагивает еще сильнее. – Я не… Черт, Лика, нам надо поговорить.

– О чем?! – она пытается оттолкнуть меня, но я лишь сильнее вжимаю ее в зеркало.

– Обо всем. О нас. О сыне, которого ты скрывала.

При упоминании сына ее лицо искажается такой мукой, что я на секунду теряюсь. А потом происходит то, чего я не мог ожидать ни разу.

Она перестает бороться. Тело обмякает, и она сползает по зеркалу вниз, но я удерживаю ее, не давая упасть.

– Я всё сделаю, – ее голос ломается, превращаясь в безумный, торопливый шепот. – Я уеду! Снова! Я сделаю, как скажешь, только пожалуйста, оставьте все нас… я буду молчать, я клянусь, я никому…

Она складывает ладони у груди. В молитвенном, мать ее, жесте!

– Умоляю… – по щеке катится слеза.

Что за бред? Пальцем смахиваю с ее лица слезу, от которой меня словно ледяной водой окатывает.

Я резко отшатываюсь, отпуская ее.

Лика тут же падает на колени, судорожно хватая с пола свою испорченную блузку и прижимая ее к груди. Она смотрит на меня снизу вверх, дрожащая, растрепанная, и в ее взгляде нет ничего, кроме этого всепоглощающего ужаса.

Почему она так смотрит на меня?!

Это не та женщина, которую я знал. Не та, что дерзила мне. Не та, что топила Катерину в раковине. Это… кто-то сломленный.

И… я схожу с ума от мысли, что это я сломал ее…

Не в силах выносить этот взгляд и то, что разрывает изнутри, я разворачиваюсь и выхожу из примерочной, а затем и из бутика. Воздуха не хватает. Я растягиваю гребаную рубашку, оторвав несколько неохнутых пуговиц, и давлю на переносицу. Сука, как же меня разрывает!

Спустя около часа, когда уже приезжаю в снятый на время пентхаус, ставлю пустой стакан из-под оранжевой жидкости, с глухим стуком опуская его на стеклянный стол. За панорамным окном раскинулся ночной город, но я не вижу огней.

Перед глазами – только ее лицо.

– Все, что вы просили, Марк Александрович. За последние шесть лет, – говорит Игорь, мой помощник, и кладет передо мной тонкую папку и планшет.

– Спасибо, можешь ехать домой, – бросаю, не оборачиваясь.

Дверь тихо щелкает.

Пальцы охватывает тремор, когда я открываю папку.

Свидетельство о рождении. Лев...

Прочерк в графе «отец».

Она не дала ему отчество…

Пролистываю дальше. Фотографии. Вот она, с огромным животом, выходит из какой-то обшарпанной пятиэтажки. Одна. Вот она с коляской, лицо бледное, уставшее, но глаза… В них та сталь, которую я помню.

А вот… малыш. Мальчишка на детской площадке. Смотрит прямо в камеру. Мои глаза. Моя ухмылка. Мой.

И рядом с ним этот… Игорь Вяземский. Гребаный везделезущий босс. Он держит моего сына за руку.

Я думал, отпустив ее, я дал ей шанс на счастье. Думал, она найдет кого-то… безопасного. Того, кто заслуживает ее, кто сможет ее защитить, раз уж мне такой возможности не дали.

Мне дали лишь выбрать: живая она или мертвая.

Я выбрал живую. Даже если это означало отпустить ее до тех пор, пока не справлюсь со всеми сложностями. Однако все затянулось, и я не мог вернуть ее и снова подвергнуть опасности, как и рассказать ей об всём не мог, чтобы не обрекать на вечное ожидание.

Я действительно желал ей лишь счастья.

Я стал предателем, чтобы видеть ее живой.

Но я не учел одного. Я снова смотрю на фотографию сына.

Шесть лет назад я был слаб. Зависим, связан по рукам и ногам обстоятельствами, о которых даже вспоминать не хочу. Слишком многое произошло.

Но теперь все иначе.

Я больше не тот мальчишка, которым можно играть. Не хочешь, чтобы тебя сожрали – сам стань хищником. И я стал. Медленно, год за годом...

Я отпустил ее, потому что не мог защитить. Хотел, чтобы забыла, когда сам ни на одну минуту не забывал ее запах, ее вкус, ее голос…

И теперь, когда я вижу ее. И я знаю о нем.

Я больше никогда не отпущу их. Я верну свою жену. Я верну свою семью.

Но сначала… Сначала она должна узнать правду. Всю. Пока не стало совсем поздно…

43

Глава 26

Марк

Стекло пентхауса превратилось в гребаную персональную клетку. За ним целый город, что при желании может лежать у меня на ладони, но меня тянет только к одному зданию, которое, как назло, невозможно достать.

Цитадель…

Отель, которым заправляет старая криминальная гвардия, люди, для которых конфиденциальность – не услуга, а религия. Мои деньги, мое имя – всё это пыль для них.

Каждый вечер я вижу одну и ту же картину: «Майбах» Вяземского выезжает из подземного паркинга. Иногда Лика сидит рядом, на пассажирском сиденье, иногда она садится на заднее. Они едут по одному маршруту в «Стратос Глобал», а вечером возвращаются и идут вместе в отель.

Меня разрывает на части от одной только мысли, что этот ублюдок может прикасаться к ней. Что может общаться с моим сыном. Что занял моё место.

Внутренний голос кричит – разве не этого ты добивался?!

Этого… Но она не забыла меня, я знаю и вижу это. Не смогла построить новую жизнь, а значит моя все ещё.

Осталось лишь вернуть.

Я каждый день хочу выйти на разговор с этим ублюдком Вяземским и показать, кому он перешел дорогу, но каждый раз, когда я это представляю, передо мной ее испуганное лицо возникает.

Не могу я так… Не теперь, когда дело касается и моего сына… Который сидит в этом гребаном отеле сутками.

Холодная ярость наполняет сознание.

Мог бы я задействовать органы? Мог бы. Устроить проверку опеки. Да что угодно.

Но снова перед глазами вспыхивает противовес ее ужаса в глазах. То, как она сползла на колени, умоляя. Нет. Любое давление, любая официальная бумага – и она увидит во мне того монстра, которого, очевидно, видит сейчас. Она просто исчезнет снова. На этот раз – навсегда.

И мне остается только ждать.

* * *

Вечер пятницы. Воздух в машине спёртый, пропитанный запахом дорогой кожи. Я снова у «Стратос Глобал». Это ожидание превращает кровь в вязкий кисель.

Но как обычно «Майбах» Вяземского не подкатывает к главному входу. Подъезжает обычное желтое такси.

Дверь открывается, и из нее появляется Лика.

Одна.

Сердце пропускает удар, а потом бьет по ребрам, как молот.

Она выглядит измученной. Бледная, тонкая, словно фарфоровая статуэтка, которую уронили, а потом кое-как склеили. Она расплачивается с водителем, ее движения нервные, дерганые.

Секунда, и я уже вылетаю из машины. Она замирает, когда видит меня. Узнавание в ее глазах сменяется паникой.

Она разворачивается и бросается бежать – не ко мне, а от меня. Но я быстрее.

Одним рывком поднимаю ее на руки и несу в свою машину.

– Нет! Пусти! Помогите! – кричит она охране, и возможно, она даже помогла бы, если бы не мои люди, вмиг окружившие нас.

– Тише, Лика, – шепчу я, на секунду закрывая ей рот рукой. – Иначе мне придётся закрыть твой рот своим!

Она смотрит на меня с ужасом, но когда я отпускаю руку, больше не издает и звука, лишь еле слышно хлюпает носом.

Потерпи, любимая. Потерпи немного, и скоро я добьюсь твоего прощения.

Когда подношу ее к машине, она снова начинается биться, как дикий зверек, вызывая у охранника, что придерживает нас дверь, удивленное выражение.

– Семейные дела! – рычу я ему. – Это моя жена!

Ее каблуки царапают по граниту, и мне приходится приподнять ее за ноги и засунуть силком в машину.

Она тут же кидается к другой двери, но я ныряю следом, блокируя замки за долю секунды до того, как ее ладонь ударяет в тонированное стекло.

Визг шин, и мы срываемся с места.

Она ещё какое-то время кричит, колотя маленькими кулачками по приборной панели, по стеклу.

– Пусти! Я ненавижу тебя! Отпусти! Он убьет тебя!

– Ну, – ухмыляюсь, круто разворачивая руль, – пусть попытается. Это даже интересно.

– Ты с ума сошел? Что ты творишь? Тебе недостаточно того, что ты сделал мне в прошлом, зачем врываешься в будущее?!

– Я хочу вернуть обратно свою семью.

– Семью? – Лика начинает истерично смеяться, а потом плакать.

Навзрыд. Так, что я опешил окончательно. Любые мои попытки с ней поговорить были тщетны, а поэтому я просто доезжаю до пентхауса и, снова взяв ее на руки, несу во внутрь.

На этот раз она не вырывается. Кажется, все силы ее покинули, и мне не просто больно видеть ее такой. Я слышь разрушаюсь изнутри!

44

В лифте она забивается в угол, вся дрожа, а когда дверь в пентхаус со щелчком захлопывается, ее прорывает.

– Ублюдок! Монстр! – она кидается на меня, но ее удары по моей груди – как удары мотылька. – Забирай квартиру, ту, что ты купил! Забирай все! Только отпусти нас! Пожалуйста! Я что угодно сделаю!

Ее голос снова срывается в рыдания. Она бьет и бьет меня, а я просто стою, позволяя ей это.

– Я не могу больше... я не могу...

Видеть ее такой – невыносимо. Слышать этот сломленный голос – пытка. В голове дыра размер с космос образуется, где я себя пылинкой ощущаю…

Беру ее за плечи, встряхиваю, а потом вжимаю в стену в коридоре и обнимаю.

– Лика, замолчи!

– Нет! Ты просто чудовище! Ты ублю…

Я заставляю ее замолчать единственным способом, который знаю. Я предупреждал ее. Кажется, если она скажет ещё хоть что-то, меня разобьет окончательно.

Впиваюсь в ее губы жадно. За все эти шесть лет голода. Это отчаяние, злость и дикая, собственническая нехватка. Я требую, беру то, что, как мне казалось, давно забыл. Вкус ее слез смешивается со вкусом ее губ.

Она сопротивляется секунду. Две. Ее кулачки молотят меня по груди, а потом...

Тело обмякает.

Она перестает бороться. Ее руки, которые были твердыми от напряжения, расслабленно ложатся мне на грудь. Она просто... сдается, позволяя мне целовать ее нежно, трепетно. Так, как я целовал ее раньше…

Я отрываюсь от ее губ, тяжело дыша. Наши лбы соприкасаются. Глаза закрыты, а дыхание едино.

Но вместо того, чтобы успокоиться и расслабиться, она обреченно сползает по стене, садясь на пол у моих ног, а я опускаю руки, не в силах смотреть на это. Это не просто невыносимо, это бьет по всем нервным окончаниям.

Вижу ее выжженные дотла глаза, когда поднимает голову, и искажаюсь от боли.

– Делай со мной, что хочешь, Марк, можешь даже взять силой, – шепотом произносит, а меня на сотню частей разносит. Лупит нещадно. Разве я могу с ней такое сделать? Разве я такой человек в ее глазах? – Ты своего добился. Я больше не буду бороться. Ты добрался до меня, но до сына... ты никогда не доберешься.

Кровь стынет в жилах. Теперь уже от ярости.

– Что ты несешь? – выносит на крик неконтролируемо. – Лика, я разве могу такое сделать?

– Все сделаю я, – торопливо шепчет она, подтягивая колени к груди. – А потом снова уеду. Я исчезну. Только отпустите нас... я снова буду молчать, я клянусь...

Она снова говорит это. Отпустите.

Отпустите нас…

Снова буду молчать…

Не сажусь. Падаю на колени возле неё, колени бьются о пол, а потом я беру ее безжизненные холодные ладони в свои руки.

– Лика... Откуда такой страх, откуда он?! Ты должна ненавидеть меня, должна злиться, но бояться… Разве я хотя бы раз позволил тебе чувствовать себя рядом со мной не в безопасности? – мой голос хрипит, мне тяжело говорить то, что я итак вижу в ее глазах. Мне тяжело видеть женщину, в которую я влюбился сразу же, как только она стала моей, такой разбитой. Но самое ужасное – осознавать, что это из-за меня.

Она поднимает на меня глаза, в которых плещется безумие. А потом смеется. Тихо, страшно, надрывно. Так, что меня каждый звон поломает изнутри.

– Ты еще смеешь сейчас делать вид, что ничего не понимаешь? – выплевывает она. – Сначала твой гребаный ультиматум стать твой фиктивной женой. Потом драгоценные родители, которые ни во что меня не ставили и предлагали деньги, только бы я исчезла из жизни их золотого сыночка.

Она говорит это с такой ненавистью, что внутри чернота образуется. Сколько же в ней сидит злобы на меня и мою семью, но его для этого есть причина, и я ее понимаю, то страх…

– Тебе не хватило того, что ты поигрался мной, чтобы позлить свою девушку. Не хватило того, что ты разбил мне сердце, воспользовавшись и выкинув от ненадобности, – зло выплевывает она, стреляя в меня глазами.

– Все было не так, – начинаю я, но она лишь смеётся, останавливая мои попытки оправдаться.

– Мало было раздробить меня на кусочки, вы решили избавиться от меня насовсем. Так избавляется семья Яровых от тех, кто им мешает. Сыграла свою роль, хватит тебе жить. Ты же никто, пылинка, мусор под ногами. Зачем тебе существовать, если единственная роль, которую ты играла, заключалась в том, чтобы ублажать великого Марка Ярова, а потом исчезнуть, – она кричала все это с презрением и плакала.

Громко, надрывно. Так, что я себя ощущал не просто плохо. Я ощущал себя парализованным, неспособным двигаться, мне хотелось сдохнуть, потому что то, что сидело у неё внутри – убивало.

– Оставить тебя было единственной возможностью тебя спасти, – говорю, сжимая челюсть, потому что нихрена не звучит как оправдание. Потому что как бред гребаный слышится. Потому что сейчас ее вообще вряд ли что-то успокоит, но я не могу молчать.

– Спасти? – усмехается, а потом ладонями лицо свое закрывает. – Спасти, – плачет, сотрясая плечи. Я не выдерживаю, обнимаю ее за них и прижимаю к себе.

Мы сидит долго, раскачиваясь. Она продолжает плакать, а я осознаю, какую боль причинил любимой. Понимание того, что она меня не простит, постепенно заполняет тело, и меня начинает трусить. Я прижимаю ее крепче, словно это может задержать ее подольше, но прекрасно вижу, как она ускользает из моих рук. А потом она говорит то, что я абсолютно не ожидаю.

То, что оголенными проводами проходится по нервам и… вырывают из моих глаз слезы. Я никогда в своей жизни не плакал. Никогда не показывал такую слабость. Никогда и ничто меня не трогало до такой степени, чтобы все мои барьеры упали, и я не смог совладать с эмоциями.

Своими словами она разбила мою душу. Выпотрошила. Вытащила все внутренности и зашила, оставляя внутри пустоту.

И все это результат моих действий….