Текст книги "Фиктивные бывшие. Верну жену (СИ)"

Автор книги: Ария Гесс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

29

Особняк родителей Марка подавляет своим холодным величием. Темный кирпич, высокие стрельчатые окна, идеальный, но безжизненный газон, на котором нет ни единого цветка. Нас встречают его родители: высокий, седовласый мужчина с цепким, оценивающим взглядом, по которому сразу видно, что он его отец, и идеально ухоженная женщина с туго стянутыми в пучок волосами и холодным блеском в глазах.

– Марк, наконец-то, – голос его матери звенит от плохо скрываемого раздражения. – Мы уже заждались. А это, я так понимаю, и есть… твоя жена?

Ее взгляд скользит по мне с ног до головы, оценивая мое простое белое платье и классические лодочки, и я чувствую себя вещью на аукционе. Марк напрягается, его рука на моей талии сжимается сильнее.

– Мама, отец, это Анжелика, – его тон становится стальным. – Моя жена.

– Анастасия Семеновна, – произносит женщина, отворачиваюсь от меня и проходя в дом.

А его отец даже не считает меня достойной своего представления и следует за своей супругой.

– Все хорошо, – Марк целует мою макушку. – Они привыкнут.

– Как зовут твоего отца?

– Александр Александрович, довольно легко запомнить, – усмехается он, подталкивая меня вперед.

Мы проходим в огромную гостиную, где все кричит о деньгах и статусе, но нет ни капли уюта. Разговор не клеится. Его родители задают формальные вопросы, я отвечаю односложно, чувствуя себя словно под перекрестным допросом. Марк пытается разрядить обстановку, но напряжение настолько нарасло, что его можно разрезать ножом.

Все обрывается, когда у Марка звонит телефон.

– Простите, это срочно, – бросает он, виновато глядя на меня. – Я на пару минут.

Он выходит, и я остаюсь одна в логове этих хищников.

– Итак, Анжелика, – начинает его отец, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы в замок. – Расскажите нам, чем же вы так очаровали нашего сына, что он забыл о своих обязанностях?

– Я не совсем понимаю ваш вопрос, – голос звучит ровно, хотя сердце колотится о ребра, как птица в клетке.

– Не нужно строить из себя наивную девочку, когда таковой не являешься. Знаю таких, – вступает мать, кривя тонкие губы в презрительной усмешке. – Мы прекрасно осознаем, что ваш брак – это фикция. Вопрос в другом – даже этой фикции быть не должно было. Так сколько вы хотите за то, чтобы исчезнуть из его жизни?

Воздух в легких заканчивается. Оскорбление бьет наотмашь, но я держусь. Расправляю плечи и смотрю им прямо в глаза.

– Боюсь, вы обращаетесь не по адресу. Финансовые вопросы вам стоит обсуждать с вашим сыном. Что же касается меня, то оплату за наш брак я принимаю совсем другим. А чем именно – прописано в нашем договоре и скреплено грифом конфиденциально. Но ведь Марк, наверняка, рассказал бы, если счел нужным, об этом своим родителям.

Гордость не позволяет мне показать, как больно ранят их слова, и я делаю так, как делала всегда, когда меня обижают. Показываю зубы, даже если не хочу этого делать. А потом желаем…

– Невоспитанная дрянь, – выплевывает оскорбление его мать.

– Не опускайтесь до оскорблений, пока я ещё испытываю к вам уважение. Это всего лишь на год, – ломаю в себе дикое желание опровергнуть все то, о чем говорю, но ведь эта правда… И другую мне не обещали.

Год? – его отец начинает смеяться неприятным, лающим смехом. – Ты и правда так наивна? Ты думаешь, он останется с тобой на год? Ц, – цыкает он, – Марк разведется с тобой гораздо раньше. Ты была лишь инструментом, мимолетной прихотью. Он должен был жениться на другой, но они поссорились, он вспылил, и в этом ревнивом порыве, чтобы досадить ей, схватил первую попавшуюся – тебя.

Каждое его слово, словно яд, который медленно проникает в кровь. Меня изнутри разрывает, когда я вспоминаю наш с ним разговор, его внезапное предложение… Что, если он соврал мне про фиктивную невесту, которая оказалась беременной, что если… Италия, его нежность, его признания – все это было игрой? Ревнивым порывом отвлечься? Поэтому теперь он так холоден. Она…

Внутри все рушится, превращаясь в пепел, но я заставляю себя держаться так, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул.

– Меня это не заботит, – произношу ледяным тоном, поднимаясь с кресла. – Как я уже сказала, это просто сделка. А теперь, если вы позволите, я подожду своего мужа на улице.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, чувствуя на спине их прожигающие взгляды.

– Ты еще будешь плакать горькими слезами! – бросает мне вслед его мать. – Вспомнишь мои слова, когда он выкинет влюбленную дуру из своего дома! А я вижу, что ты именно такая и есть!

Я не оборачиваюсь. С прямой спиной выхожу из этого холодного дома, и только оказавшись на улице, позволяю себе глубоко вдохнуть. Зерно сомнения, которое посеяли его родители, уже начинает прорастать, отравляя все мои внутренности.

Становится тяжело дышать, и трусит.

Марк возвращается через несколько минут, и его лицо снова напряжено. Он ничего не спрашивает, просто берет меня за руку и ведёт к машине, в которой мы снова едем молча, потому что Марк что-то смотрит на планшете.

А когда мы приезжаем домой, он, быстро поцеловав меня в лоб, проходит в свой кабинет, чтобы ответить на зазвонивший телефон.

– Мне нужно поработать, – бросает через плечо и скрывается за дверью.

Глухой стук закрывающейся двери звучит как приговор.

Я остаюсь одна посреди огромного холла. Он снова ушел, снова закрылся, оставив меня наедине с роем сводящих с ума мыслей.

Раньше я знала все о его делах, о каждом звонке, о каждой встрече. Он никогда ничего не скрывал, говорил по телефону прямо при мне.

Что же сейчас изменилось?

30

Лика

Время после визита к родителям Марка превратилось в тягучий, рваный ритм. Днем я чувствую его отчужденность, вижу стальной блеск в глазах и короткие, рубленые фразы, брошенные через плечо. Он постоянно пропадает в своем кабинете, и когда я в очередной раз не выдерживаю, и спрашиваю его о том, что в его жизни происходит, он извиняется и говорит, что были проблемы с пролонгацией какого-то важного договора.

Но несмотря на все это после разговоров о том, что мне его не хватает, ночью… ночью он начал всегда приходить ко мне.

Даже в те дни, когда безумно уставал и был эмоционально вымотан, просто ложился рядом, обнимал меня, зарываясь лицом в волосы. И этой призрачной, почти невесомой нежности мне хватало. Хватало, чтобы гасить в себе ядовитые зерна сомнений, посеянные его родителями. Они царапали изнутри, норовили прорасти уродливыми сорняками, но тепло его тела было спасительным бальзамом.

Каждый раз, когда его пальцы касались моей кожи, в голове вспыхивали их жестокие слова: «мимолетная прихоть», «первая попавшаяся», «выкинет влюбленную дуру».

Это сводило с ума.

Ровно до того момента, пока Марк не оказывался во мне – властно, глубоко, до дрожи, – каждым толчком доказывая обратное. В эти мгновения не было ничего, кроме нас, и реальность его родителей со всеми их угрозами отходила на второй план.

Я поняла, что влюбилась. Безвозвратно и отчаянно, как прыгают с обрыва в бушующее море. И от этого осознания становилось до ужаса страшно.

Страшно оказаться разбитой.

Наш привычный уклад меняется в утро, когда мы должны были поехать в Китай в командировку.

Марк выходит из душа, закутанный в белоснежное полотенце, и его лицо кажется чуть менее напряженным.

– Проблемы почти улажены, – бросает он, проводя рукой по влажным волосам. – Осталось поставить финальную подпись.

Я собираю чемодан, мысленно представляя, на сколько званых ужинов мне нужно будет пойти, чтобы взять нужные наряды, но стоит только подумать об ужине, как в этот момент желудок скручивает ледяным спазмом. Резкая, острая волна тошноты подкатывает к горлу, и я, зажав рот рукой, бросаюсь в ванную.

Меня выворачивает наизнанку так сильно, что перед глазами пляшут темные пятна. Тело сотрясает дрожь, а на лбу выступает холодный пот. Я даже не осознаю, в какой момент сильные руки собирают мои волосы у затылка, отводя их от лица.

Марк опускается на колени рядом со мной на кафельный пол.

– Лика? Ты отравилась? – в его голосе сквозит неподдельная тревога. Он молча ждет, пока приступ не отпускает, а потом протягивает мне стакан с водой.

– Наверное, вчерашние суши, – выдыхаю я, осушив стакан.

Он хмурится, внимательно вглядываясь в мое бледное лицо.

– Суши? Ты же заказывала в проверенном месте.

– Видимо, и у них бывают проколы, – пытаюсь отшутиться, но получается слабо.

– Ты точно в порядке? Может, вызвать врача?

Я думаю о том, что со мной творится ближайшие дни. Тело ломит, желудок болит, низ живота тянет.

Сердце начинает бешено колотиться от одного предположения, но я тут же его отметаю. Вопросы контрацепции мы с Марком обсудили сразу, как только начали проводить вместе ночи. Я послушно пила прописанные таблетки, и мы оба были уверены в защите. Мысль о чем-то другом кажется абсурдной, невозможной.

– Нет, не нужно, – мотаю головой, поднимаясь на ватных ногах. – Просто отравление. Пройдет, нам нужно собираться.

– Ни за что не возьму тебя в таком состоянии с собой, – говорит жестким тоном, не терпящим возражений. – Останешься дома отдыхать, ты совсем себя загрузила, – он целует меня в лоб, убирая мокрые от пота пряди с лица. – Не переживай, я найду те замену из помощников, тебе правда нужно хорошо отдыхать.

Мне так плохо, что сил спорить просто нет. Я лишь киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.

Марк уезжает на неделю.

И эта неделя превращается для меня в персональный ад. Тошнота не отпускает. Она преследует меня с утра до вечера, изматывая, лишая сил. Дом, который еще недавно казался уютным, становится чересчур огромным и пустым. Каждый его угол напоминает о Марке, и его отсутствие ощущается физически. Да, мы говорим по телефону, но женские голоса на фоне и невозможность его увидеть сводят с ума.

На пятый день я больше не выдерживаю. Иду по улице, кутаясь в пальто, и ноги сами несут меня к ярко-зеленой вывеске аптеки. Словно в тумане покупаю то, чего боюсь больше всего. Маленькая картонная коробочка в сумке жжет холодом.

Дома, заперевшись в ванной, я дрожащими руками вскрываю тест. Инструкция расплывается перед глазами. Сердце колотится о ребра с такой силой, что больно дышать. Три минуты ожидания кажутся вечностью. Я сижу на краю ванны, впиваясь ногтями в ладони и уставившись на белый пластиковый прямоугольник на раковине.

А потом я вижу их.

Две. Четкие. Ярко-розовые. Полоски.

Воздух заканчивается. В ушах звенит оглушительная тишина.

Нет… Мотаю головой, словно это какая-то ошибка, бракованный тест. Я же пила таблетки…

Тело трясет, пока я нахожу телефон и записываюсь в клинику. В государственных не было места, поэтому я еду в частную.

Миловидная девушка на ресепшене рассказывает мне о базовых действиях при осмотре, и через несколько минут я уже сижу в кабинете у пожилой женщины-врача с добрыми, уставшими глазами. Она задает вопросы, я отвечаю механически, не отрывая взгляда от ее рук, заполняющих мою карту.

Потом у меня берут кровь, осматривают и кладут на кушетку. Узи, ожидание, растянувшееся в бесконечность… а потом то, что навсегда меняет мою жизнь.

– Что ж, Анжелика, – говорит она наконец, откладывая ручку и внимательно глядя на меня поверх очков. – Могу вас поздравить. Вы беременны. Срок – около шести недель.

31

Мир сузился до четырех стен ванной комнаты, до холодного белого кафеля под ногами и запаха антисептика. Неделя после визита к врачу превратилась в один сплошной, мучительный день, где реальность измерялась не часами, а приступами тошноты.

Токсикоз… Какое мягкое, почти безобидное слово для этого состояния. Он не просто мучает, он высасывает жизнь, оставляя после себя лишь звенящую пустоту в голове и ноющую боль во всем теле.

Первые дни после диагноза я просто плакала. Тихо, беззвучно, лежа на кровати и уставившись в потолок. Слезы текли сами собой, смешиваясь с горечью, страхом и растерянностью. Я беременна. От мужчины, который стал для меня целой вселенной, но чья вселенная, как оказалось, вращается по своим, непонятным мне законам.

Разговоры с Марком по телефону были пыткой. Его не так давно, но безумно крепко ставший родным голос, звучал заботливо, но эта забота казалась поверхностной, дежурной.

– Лика? Как ты, сладкая? Голос какой-то грустный. Все в порядке? – спрашивает он во время нашего очередного вечернего созвона.

– Не очень. Все так же… – выдыхаю, прижимая ладонь к ноющему животу. – Видимо, отравление серьёзное, – решаю не говорить о такой новости по телефону, дезориентируя его в рабочей поездке.

– Нужно вызвать врача!

– Я вызывала, не переживай, лечение уже прохожу.

– Я так скучаю. Скоро вернусь и займусь тобой лично.

В такие моменты живот наливается сладостной тяжестью, и я даже верю, что все будет хорошо, пока не слышу в трубку раздавшийся на фоне у Марка тихий, мелодичный женский смех. Сердце пропускает удар, а потом болезненно сжимается.

– Кто это смеётся? – стараюсь, чтобы голос звучал ровно, безразлично.

На том конце провода на секунду повисает тишина.

– А, просто коллега. Мы на ужине, обсуждаем итоги конференции, – его тон становится чуть более напряженным.

– Кстати, кто в итоге поехал с тобой вместо меня?

– Да обычный сотрудник, – отвечает он слишком быстро. – Помнишь, Маргарита Львовна, из экономического? Пожилая дама, ей скоро на пенсию. Она единственная, кто был свободен.

Маргарита Львовна… Я смутно припоминаю строгую женщину в очках. Слова Марка должны были успокоить, но интуиция кричит об обратном.

– Понятно… – слово царапает горло, как битое стекло.

Закончив разговор, я еще долго сижу в тишине, а потом, не выдержав, набираю номер Стеши.

– Стеш, привет. Прости, что поздно. У меня странный вопрос, – тараторю, не давая ей опомниться.

– Для тебя – что угодно. Что стряслось? Ты сама не своя.

– Скажи, а Маргарита Львовна из экономического… она в командировку с Марком уехала?

Стеша на том конце провода смеется.

– Марго? Нет, конечно. Она на больничном уже вторую неделю, у нее давление скачет. Марк сам ей отпуск подписал.

Мир под ногами качнулся и поплыл. Он солгал. Так просто, так буднично. Холодная, липкая змея подозрения, которая до этого лишь тихо шевелилась где-то в глубине души, теперь подняла голову и вонзила свои ядовитые зубы прямо в сердце.

Неделя его отсутствия тянулась, как вечность. А когда Марк, наконец, вернулся, я была готова. Готова выложить все – про беременность, про его ложь, про свои страхи. Я ждала его, репетируя в голове слова, но вместо долгожданного разговора наедине в дверях нашего дома появился сущий дьявол во плоти.

Анастасия Семеновна.

– Я так и знала, что без меня вы тут не справитесь, – заявила она с порога, окинув меня ледяным взглядом. – Вид у тебя, девочка, прямо скажем, нездоровый. Марк тебя хоть проверял перед тем, как домой завести?

Злость прокатывается по телу повсеместно.

А потом подъезжает машина, и из неё выходит он… Причина моих бессонных ночей, страхов и… трепета.

Я влетаю в его грудь, крепко обнимая торс, а он уже привычно целует мою голову.

– Я так скучала, – поднимаю голову и целую его в губы. Марк чмокает меня в ответ, а потом как-то странно отстраняется, глядя мне за спину.

И я даже знаю, кого он там видит.

Марк подходит к матери и дежурно приветствует ее.

– Я поживу у вас пару дней, приведу ее, – кивает на меня, – в чувство. А то заразит тебя чем-нибудь.

– Мама, – громыхает Марк, но она лишь закатывает глаза, поворачивается и заходит в дом.

Она явно осталась, чтобы превратить остатки моей нервной системы в пыль. Каждый ее взгляд, каждое слово пропитано ядом. Она критиковала все: как я готовлю, как одеваюсь, как дышу. И с каждым часом ее присутствия низ живота начинало тянуть все сильнее и сильнее. Тупая, ноющая боль становилась почти невыносимой.

Марк, видя мое состояние, старался быть рядом, но его мать постоянно уводила его для каких-то «важных» разговоров. А вечером он снова закрылся в кабинете, разговаривая по телефону.

Я сижу на диване в гостиной, обхватив живот руками, и слушаю, как Анастасия Семеновна рассуждает о том, что «некоторым женщинам просто не дано быть хорошими женами». Боль в животе становится острее. Мне нельзя нервничать. Врач предупреждала.

Все. Хватит.

Я поднимаюсь на ватных ногах. Мне прямо сейчас нужно рассказать ему, иначе его мать, словно яд, заполнит меня полностью, и это уже вредит маленькому комочку внутри меня.

Дверь в кабинет оказывается приоткрыта. Я подхожу тихо и прислушиваюсь, не разговаривает ли он по телефону, не желая его отвлекать, и уже заношу руку, чтобы постучать, как слышу его голос. Низкий, приглушенный, но я отчетливо разбираю каждое слово.

– … вопрос с разводом уже почти решен, я женюсь на Катерине сразу же, как только избавлюсь от Лики. Да, я все устрою. Просто дай мне еще пару дней.

Звук в ушах пропадает. Воздух становится вязким, как сироп, и я не могу сделать вдох.

Катерина.

Рыжая бестия с того вечера. Его родители говорили правду. Все было правдой.

Я – лишь результат его ревнивого порыва. Первый попавшаяся, от которой он хочет избавиться…

Пол уходит из-под ног. Я отшатываюсь от двери, зажимая рот рукой, чтобы не заплакать. В глазах темнеет. Единственное, что я успеваю почувствовать, прежде чем провалиться в темноту, – это острая, режущая боль внизу живота.

32

Сознание возвращается медленно, неохотно, словно продираясь сквозь толщу вязкой, мутной воды. Первое, что проникает сквозь эту пелену, – монотонный, ритмичный писк. Затем – стерильный, больничный запах, который щекочет ноздри и вызывает приступ тошноты. Тело кажется чужим, налитым свинцом, а веки – склеенными суперклеем.

– …анализы в норме. Просто переутомление и нервное истощение на фоне гастрита. Мы поставили капельницу, ей нужно больше отдыхать, – доносится незнакомый мужской голос.

– Я понял. Спасибо, доктор.

Но этот голос… Низкий, с хрипотцой… голос Марка. Хочется открыть глаза, позвать его, но тело не слушается. Паника ледяной змеей начинает шевелиться где-то в солнечном сплетении. Я вспоминаю все то, что слышала, и меня словно насквозь пронзают.

Слышится вибрация телефона, а затем приглушенные шаги Марка, удаляющиеся от меня.

– Да… Нет, я не могу сейчас говорить… Буду через час.

Дверь тихо щелкает, и в палате воцаряется звенящая тишина, нарушаемая лишь писком аппарата. С неимоверным усилием заставляю веки дрогнуть и раскрыться. Размытое белое пятно потолка постепенно обретает четкость. Все тело ломит, а внизу живота тянет тупой, ноющей болью.

Дверь снова приоткрывается, и в палату заглядывает молоденькая медсестра.

– О, вы уже очнулись! Как себя чувствуете?

– Что со мной? – голос сиплый, едва узнаваемый.

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Обычный обморок из-за переутомления, – щебечет она, поправляя капельницу. – Ваш муж так переволновался, от врачей не отходил.

Муж… Слово режет слух.

– Скажите, а… – вопрос застревает в горле, страх сковывает язык. Не успеваю спросить про ребенка, как дверь распахивается снова, на этот раз без стука.

На пороге стоит отец Марка, Александр Александрович. Его холодный, оценивающий взгляд впивается в меня, не оставляя и намека на сочувствие.

– Оставь нас, – грубо бросает он медсестре, и та, испуганно вздрогнув, тут же испаряется из палаты.

Он проходит вглубь комнаты, отодвигает стул и садится рядом с кроватью. Его дорогая, идеальная одежда и аура власти кажутся в этой стерильной обстановке чем-то чужеродным и угрожающим.

– Марк скоро женится, – говорит ровно, безэмоционально, и от этого слова бьют еще больнее. – На Катерине Ларской. Я подумал, тебе будет интересно взглянуть на то, кем она вообще является.

Он достает планшет и начинает листать фотографии. Роскошные виллы на побережье, частный остров с высоты птичьего полета, яхты, самолеты.

– Ты ведь не знаешь Марка, девочка, – продолжает он, убирая планшет. – Он целеустремленный, жесткий. Дети сейчас? В разгар его карьерного взлета? Он избавится от твоего ребенка в тот же миг, как только узнает о нем. Поверь, я знаю своего сына.

Вздрагиваю от того, что он все знает, и с каким холодном произносит эти ужасные слова.

– Нет… – шепот срывается с губ.

– Да. Поэтому я здесь. Я предлагаю тебе решение. Тихое, цивилизованное. Избавься он него. Я оплачу лучшую клинику в Швейцарии, любые твои капризы. И компенсацию, разумеется. Ты молодая, красивая. Зачем тебе этот прицеп? Еще выйдешь замуж, родишь в нормальной семье.

Слезы обжигают глаза, текут по щекам, падая на больничную простыню. Хочется встать, убежать, но тело словно парализовано. Он протягивает руку, пытаясь коснуться плеча, но его жест заставляет отшатнуться.

– Нет… – плачу почти навзрыд. – Нельзя делать аборт при первой беременности… Есть риск… риск потом вообще не иметь детей… Я не убью его… Никогда!

Истерика накрывает с головой, тело начинает сотрясать в беззвучных рыданиях. Я хочу закричать, чтобы позвать на помощь, но он резко подается вперед, зажимая мне рот своей широкой, холодной ладонью.

– Тихо! – шипит мне в лицо. – Я не собираюсь тебя заставлять. Хочешь оставить – твое право. Но этот ребенок не будет иметь к Марку никакого отношения. Если ты хоть слово ему скажешь, ответственность будет на тебе! Ни Марку, ни тебе он не нужен! А кому ещё более он не нужен, так это Катерине! Она девушка с характером. Кто знает, может, она случайно решит тебя отравить, а Марк будет только рад. Разве он не говорил тебе, что категорически против детей сейчас? Он видит в них лишь помеху его карьере на данном этапе!

Александр Александрович убирает руку, а я смотрю на него, задыхаясь от ужаса. Что они вообще за люди? Скорее звери!

Отец Марка уходит, но я ещё долго не могу отойти от его слов. Когда Марк возвращается, его лицо выглядит уставшим и грустным. Он подходит, садится на край кровати и берет мою руку. Его прикосновение, еще недавно такое желанное, теперь обжигает, поэтому я вытягиваю свою ладонь и отворачиваю голову.

– Как ты? – звучит тихо.

– Нормально, – отвечаю сухо, не глядя на него.

После этого Марк злится, говорит, что это все из-за того, что я плохо ела, довела себя до проблем с желудком. И в этот момент приходит страшное осознание: его отец подкупил всех. Никто не сказал Марку правды о беременности. И не скажет…

Марк ещё какое-то время сидит возле меня, но видя моё состояние и абсолютное нежелание общаться, уходит. А через пару дней пребывания в абсолютно таком же настроении, он забирает меня домой. В машине мы молчим.

Эта тишина давит, душит, но сейчас Марк хотя бы не пытается притворяться. Боль разрывает изнутри на части!

Когда приезжаем домой, он провожает меня в спальню и помогает сесть на кровать.

– Лика, я не хотел говорить в больнице, – начинает он, и его голос звучит как-то отстраненно. А я с замиранием сердца уже ожидаю, что он скажет… – Нам нужно развестись. Раньше, чем через год.

Я ожидала это. Но все равно так больно оказывается. Осколки надежды, за которые так отчаянно цеплялась, впиваются в сердце, пуская кровь.

– Почему? – голос предательски ломается.

– Так требуют обстоятельства.

– Прошу… будь честен со мной сейчас и ответь на один вопрос.

Поднимаю на него глаза, полные слез и задаю единственный вопрос, который имеет значение.

– Это все было из-за Катерины?

Он смотрит прямо, честно, не отводя взгляда и несколько секунд, за которые я успеваю несколько раз умереть, молчит. А потом говорит то, что окончательно проворачивает торчащий из моего сердца нож.

– Да, – говорит сухо, и в его глазах нет ни капли сожаления.