Текст книги "Великий Кузнец 6 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

После я подошёл к мечу. Огонь в горне плясал, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Первую метку я нанёс почти не задумываясь:

«Понимание стихии огня +3».

Золото на руне коротко вспыхнуло, принимая заклинание, и погасло. По сути, это было пониманием стихии ветра «+3» и жара «+3». Я решил не разделять эти понятия.

Вторая метка легла следом:

«Сопротивление меча жару +7».

Третья:

«Сопротивление носителя жару +7».

После третьей метки я почувствовал, как вспотел. В висках застучало. Мана утекала как вода сквозь пальцы, а аккумулятор заметно потускнел. Я остановился, вытер пот со лба и велел себе сделать хотя бы часовой перерыв.

Мы вышли из кузни. Я прислонился спиной к прохладной стене дома, закрыл глаза и просто дышал. Вокруг суетились куры, где-то рядом фыркала Буря. Обычная, мирная жизнь, которая продолжалась, несмотря на мои магические эксперименты.

Через час я вернулся в кузню с новыми силами. Аккумулятор, хоть и не полностью, но подзарядился от ветряка на крыше. Также я достал сильное зелье восстановления духа болотистого густого цвета с синими прожилками и выпил его, запив водой. Волна силы постепенно нахлынула на меня. Этого должно было хватить на оставшиеся две руны.

Четвёртая метка:

«Хранение маны +100 единиц».

Клинок тускло засветился, принимая новое свойство.

Последняя, пятая метка, потребовала от меня последнего усилия, и я решил не идти ни на какие компромисы.

«Восстановление маны +20 единиц в час».

Когда последняя буква метки впечаталась в золото, я почувствовал, как мир вокруг на мгновение пошатнулся. Три яшмы на кольчуге лопнули, а сама «кольчуга» сильно нагрелась. Селенитовый аккумулятор был полностью истощен.

Но меч… меч был готов.

Ноги подкосились, и я, не в силах больше стоять, просто рухнул на пол кузни, плашмя, раскинув руки в стороны. Свежие стружки приятно пахли деревом, смешиваясь с запахом металла и угля. Я смотрел в потолок, слыша, как гулко бьётся сердце, и улыбался. Улыбался, несмотря на адскую усталость, на боль в запястьях и пустоту в магическом резерве.

– Я справился, – прошептал я в тишину кузни. – Я сделал это.

Немного отдышавшись, я заставил себя встать, взял лупу и поднес к своему новому клинку. Я видел, как мана перетекала по его рунам словно венам, отражаясь в застывших золотых прожилках, заставляя опал в рукояти пульсировать глубоким, алым светом. Я взял его в руки, и он отозвался теплом, словно живое существо. Идеальный баланс. Идеальный вес. Идеальный инструмент.

– «Клинок Агнбера Мк. II», – прошептал я, опуская меч остриём вниз.

Затем я сказал Гракху с Ургом убрать в кузне, а сам повесить меч на специальные крюки у верстака, чтобы он «отдохнул» до завтра. После вышел во двор, где уже смеркалось.

В доме горел свет. Слышались голоса Ани и Атля, сестра учила его грамоте, и они обсуждавших завтрашние списки заказов. Сергей колол дрова на завтра. Сил, заметив меня, ловко спрыгнула с крыши (как только она туда забралась?) и, подойдя, ткнулась лбом в мою руку, мурлыча. Естественно, я не удержался и погладил её.

«Ничего себе перемены, вот уж действительно: настоящая кошка…»

– Всё хорошо, – сказал я ей, почесав за ухом. – Всё хорошо.

Я поднял голову к небу, где зажглись первые звёзды.

– Фестиваль, жди меня. Я иду.

Глава 20
Пантеон

Я шёл по центральной аллее яблоневого сада, и каждый шаг отдавался во мне странным, почти детским трепетом. Сегодня со мной был рослый Гракх и могучий Ург Варг. А год назад я стоял в этом же королевском висячем саду, но тогда всё было иначе: место проведения конкурса было иным, рядом со мной был могучий мастер, мой учитель, Григорий Железнов. Теперь же я шагал как самодостаточный кузнец, однако было грустно, что отца Ани не было сейчас со мной.

Деревья, выстроившиеся вдоль дорожки, гнулись под тяжестью плодов, и яблоки всех мыслимых оттенков (от нежной зелени до густого, почти чёрно-бордового) свисали с ветвей, точно драгоценные камни в оправе из листвы. Воздух был пропитан их сладким, терпким ароматом, и он смешивался с запахом влажного мрамора, доносившимся от огромного фонтана впереди. Я видел, как свет, пробиваясь сквозь кроны, играл на поверхности воды, разбиваясь на тысячи осколков, и на мгновение замер, впитывая эту картину передо мной.

Вокруг меня сновали люди: дворяне в дорогих одеждах, их плащи и мантии переливались на свету, слуги ходили с подносами, на которых стояли кубки с вином и закуски, а где-то в стороне, за оградой из живой изгороди, я слышал приглушённый гул толпы. Обычно это была закрытая секция, в которую могли ступать лишь дворяне, видимо, чтобы уберечь фрукты, особенно редкие сорта от посягательств простолюдинов, к примеру: детей, что обычно мало думают, прежде чем совершить какую-то шалость. Однако сегодня тут, на центральной алее было выстроено множество временных террас напротив мраморного фонтана. Пускай, как я видел большую часть особо ценных яблок и собрали заранее.

Я невольно усмехнулся про себя и мой взгляд снова упал на фонтан. Он был огромен, этот каменный монумент стоял в центре круглой площади, вымощенной светлым камнем. Вода в бассейне была прозрачной, как стекло, там плавало несколько упавших с деревьев яблок и в ней отражались фигуры, застывшие в вечном движении. Я подошёл ближе, чувствуя, как прохладные брызги касаются моего лица, и начал разглядывать каждую статую по очереди, отмечая про себя детали.

Первым, кого я узнал, был юный эмиссар Ангбера. Я сразу понял, что это он, потому что даже в камне чувствовалась та же грубая, несокрушимая сила, что и в самом боге кузнечного дела. Маленький мальчик, не выше моей груди, если бы он был живым, стоял на невысоком постаменте и держал в руках миниатюрный молоток. Он бил им по наковальне, и все было сделано таким образом, точно каждый его «удар» сопровождался всплеском воды, которая взлетала вверх, точно искры от «раскалённого металла». Капли падали обратно в бассейн с тихим звоном, и я невольно залюбовался этой игрой: вода, подчиняясь магии или механизму, скрытому в камне, создавала иллюзию настоящей кузницы. Лицо мальчика было сосредоточенным, лоб нахмурен, а губы сжаты в тонкую линию: он был полностью поглощён своей работой, и в этом читалось что-то очень правильное, истинное. Я вспомнил слова Элиаса об Ангбере: бог, который не терпит лени, который требует от своих последователей постоянного труда и совершенствования. Глядя на эту статую, я чувствовал, как во мне самом просыпается желание взяться за молот и создать что-то стоящее.

Рядом с ним, чуть левее, стояли близнецы – посланники Аэроса и Эолы. Их статуи были соединены в объятии, и из их сплетённых рук била струя воды, разбиваясь о поверхность бассейна тысячей мелких капель. Аэрос, бог утреннего ветра и странствий, и Эола, богиня вечернего бриза и тихих дорог, были изображены детьми, но в их позах читалась недетская мудрость. У воплощения Аэроса были растрёпанные волосы, словно их вечно трепал ветер, а на плече сидела маленькая птичка, вырезанная с такой тщательностью, что я мог разглядеть каждое пёрышко. Эола же держала в свободной руке свиток – символ путевых записей и торговли, которые вели странники и дельцы. Их лица были спокойны и безмятежны, и я на мгновение позавидовал этой безмятежности: они путешествовали вечно, но никогда не теряли друг друга. Вода, льющаяся из их рук, создавала радугу в солнечном свете, и я задержал дыхание, поражённый этой красотой.

Но центральной фигурой, возвышающейся над всеми, было дитя Легилиуса. Этот бог (покровитель закона, света и справедливости) был изображён в виде ангелочка с большими, расправленными крыльями, которые, казалось, готовы были взмахнуть в любой момент. Глаза статуи были завязаны плотной повязкой, и я знал, что это символ: Легилиус не смотрит на мир, людей и их поступки глазами, он видит его/их суть, скрытую от обычных смертных. В правой руке он держал небольшой меч, направленный остриём вверх, и именно из его кончика била центральная струя фонтана, самая мощная и высокая. Вода взлетала на несколько метров вверх, рассыпаясь в воздухе на мириады капель, и падала обратно, создавая вокруг себя облако влажной пыли, им он и вершил свой приговор и справедливость. Лицо ангелочка было бесстрастным, даже холодным, и я немного поёжился. В его фигуре чувствовалась скрытая мощь утерянного людьми Солнца.

Справа от него, чуть ниже, стоял Молторм – бог войны и грома. Этот посланник был изображён в оборонительной позе: копьё в одной руке, щит в другой, ноги слегка расставлены, словно он готовился принять удар. Его детское лицо было суровым, брови нахмурены, а на щите был выгравирован герб в виде молнии, рассекающей облака. Вода не била из него фонтаном – она стекала по копью и щиту тонкими струйками, создавая впечатление, что он только что вышел из битвы под дождём. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на других. Молторм был прост и прямолинеен, как и его почитатели – воины, которые не любят лишних слов.

Затем мой взгляд упал на статую, которую я едва не пропустил. Она скрывалась в самом низу, среди каменного рельефа, почти полностью погружённая в воду. Это был Моранокт – бог тьмы и смерти, покровитель ночи и скрытых знаний, тайн и планов. Его фигура была едва различима: ребёнок в капюшоне, чьё лицо было скрыто тенью, и только улыбка (странная, загадочная, почти насмешливая или ироничная) была видна из-под капюшона. Из-под него же, из места, где должны были быть глаза, текла вода. Она струилась тонкими ручейками, словно статуя плакала, и эти слёзы бесшумно исчезали в бассейне, не создавая ни всплесков, ни кругов. Я сглотнул, почувствовав лёгкий холодок в груди. Моранокт всегда пугал меня, но в то же время и притягивал своей таинственностью. Он был здесь, но его словно и не было и в этом, наверное, и заключалась его суть.

По другую сторону от ангелочка, стояла девочка с счастливым лицом – посланница Скареры, Матери-Земли. Я невольно улыбнулся, глядя на неё. Она была самой живой из всех: её глаза сияли, на голове красовался венок из полевых цветов, а в руках она держала лукошко, наполненное фруктами, овощами и колосьями пшеницы. Вода лилась из этого лукошка щедрым потоком, и казалось, что она благословляет саму землю, даруя ей плодородие. Яблоки в лукошке были вырезаны так искусно, что их хотелось взять и попробовать на вкус, будто они только что упали с окружающий фонтан яблонь и застыли на вечно в виде камня. Скарера напоминала мне Аню: такая же заботливая, такая же тёплая, и я на мгновение позволил себе представить, как моя сестра стоит рядом с этой статуей и смеётся.

Но, пожалуй, самой необычной была тут посланница Талариэль – богини воды. Единственная, кто был изображён не в человеческом облике, а в виде девочки-ламии или ундины, а может и русалки. Её длинный, изогнутый хвост опоясывал весь каменный постамент и скрывался где-то в глубине бассейна, под водой. Чешуя на хвосте была проработана до мельчайших деталей: каждая чешуйка поблёскивала в свете, и вода, стекавшая по ним, создавала иллюзию движения. Верхняя же часть тела была человеческой: тонкие руки, длинные волосы, струящиеся по плечам, и лицо с огромными, слегка раскосыми глазами, в которых застыла вечная грусть. Из её сложенных лодочкой ладоней лилась вода, и она стекала по хвосту, возвращаясь обратно в бассейн. Талариэль была одновременно и прекрасна, и печальна, и пугающа – как сама стихия, которую она олицетворяла.

Я обошёл фонтан кругом, стараясь запомнить каждую деталь, и только тогда заметил, что одного из богов основного пантеона здесь нет. Я насчитал их всех: Ангбер, Аэрос и Эола, Легилиус, Молторм, Моранокт, Скарера, Талариэль. Но где же Тайгор? Зимний Страж, Звериный бог, Дикий Охотник – его здесь не было. И это было понятно: в Аргонисе зима длилась от силы месяц, снег если и выпадал, то таял, едва коснувшись земли, и сама природа здесь, казалось, отвергала его власть. Я вспомнил, как в Зорени, наоборот, Тайгора почитали и боялись: там зимы были суровее, а леса полны диких зверей, и каждый охотник знал, что без благословения этого бога ему не вернуться домой с добычей. Здесь же, среди яблонь и фонтанов, он был чужим, и его отсутствие говорило о многом. Я даже заметил, как фигуры Скареры и Талариэль словно бы отворачивались от пустого места, где мог бы стоять его посланник, и в этом читалась древняя, почти мифическая вражда или конкуренция между всеми стихиями.

Я подошёл к одной из временных террас, установленных напротив фонтана, и сел на деревянную скамью, продолжая размышлять. Вокруг меня уже собирались участники и зрители: я видел кузнецов и их подмастерьев с ящиками и шкатулками, слышал обрывки разговоров о техниках ковки и материалах. Кто-то нервно поправлял фартук, кто-то проверял остроту резца, а я всё сидел и смотрел на воду, льющуюся из глаз Моранокта, и думал о том, как странно устроен этот мир. Боги здесь, среди нас, застывшие в камне, но живые в своей символике. И каждый из них ждёт чего-то от нас, смертных. Впрочем, я не был религиозен. Я вздохнул и поднялся, поправляя ремень. Пора было идти к месту проведения конкурса.

Глава 21
Гроза Нечисти

Естественно, в «сухой» категории фестиваля мы не принимали участия. Я прекрасно отдавал себе отчёт, что моих навыков, даже с небольшим бонусом в виде магических печей и горна на «+1 к качеству», было откровенно недостаточно для того, чтобы тягаться с мастерами, которые посвятили этому делу всю жизнь. Григорий Железнов, мой покойный учитель, возможно, и смог бы выставить достойную работу, но я был ещё слишком молод в кузнечном ремесле, слишком неопытен, чтобы даже помышлять о конкуренции на таком уровне. Да и, честно говоря, сама идея «сухой» работы (без зачарований, без магических эманаций, на чистом мастерстве и качестве материалов) требовала такого филигранного владения молотом и огнём, до которого мне было ещё расти и расти.

Зато мы смогли посмотреть на конкурсантов и их изделия, и вот тут я дал себе волю: разглядывал, изучал, впитывал каждую деталь с жадностью человека, который понимает, насколько ему повезло оказаться в этом месте. Мы с Гракхом и Ург Варгом заняли места на зрительской трибуне – деревянном помосте, сколоченном специально для фестиваля и украшенном гирляндами из яблоневых ветвей и выкованных из железа цветов. Трибуна была заполнена людьми: кузнецы, подмастерья, дворяне, купцы, просто зеваки: все они толкались, перешёптывались, тыкали пальцами в сторону выставленных лотов. Я сидел, положив руки на колени, и чувствовал, как во мне закипает тот особенный, почти детский восторг, который всегда охватывал меня при виде хорошей работы.

Изделия, выставленные на конкурс, поражали воображение. Тут были и мечи: клинки самой разной формы и размера, от коротких гладиусов до длинных полуторных мечей, каждый со своей геометрией, со своим балансом, который угадывался даже на расстоянии. Я видел, как один из мастеров держал в руках узкий, слегка изогнутый клинок с долом, идущим почти по всей длине, и объяснял комиссии, что сталь для него была выплавлена из особой руды, добытой в шахтах дварфов на севере. Другой конкурсант демонстрировал массивный двуручный меч с широким лезвием и тяжёлым навершием в виде головы волка: работа была грубоватой, но в ней чувствовалась первобытная, звериная мощь. Щиты тоже были представлены в изобилии: круглые, каплевидные, прямоугольные башенные, с умбонами разной формы, с окантовкой из меди, бронзы, серебра или стали. Один щит, особо запомнившийся мне, был сделан из цельного куска какого-то тёмного дерева с вкраплениями металлических пластин, образующих сложный геометрический узор. Топоры (от лёгких метательных топориков до огромных секир на длинных рукоятях) висели на специальных стойках, и их лезвия тускло поблёскивали в свете дворцового кристалла, пробивавшегося сквозь листву яблонь. Были здесь и булавы, и кистени, и даже несколько шестопёров, хотя до главного шедевра в этой категории я тогда ещё не добрался взглядом.

Но, пожалуй, самым впечатляющим разнообразием отличались доспехи. Они были разложены на манекенах, расставлены на подставках, и я, позже проходя вдоль рядов, чувствовал себя так, словно попал в музей воинского искусства. Кожаные доспехи, сотканные из редких видов животных: я узнал шкуру саламандры по её характерному оранжево-красному оттенку и мелкой, почти змеиной чешуе, соседствовала с кирасой из бронзы, натёртой до солнечного блеска. Были здесь и доспехи из коры древних деревьев: я видел нагрудник, сделанный из пластин окаменелого дуба, которые были подогнаны друг к другу с такой точностью, что казались единым целым. Материал был тёмно-коричневым, с глубокими, почти чёрными прожилками, и от него веяло чем-то древним, словно он помнил ещё те времена, когда мир был молод. Рядом стоял манекен в доспехе из кожи какого-то магического зверя: чешуя переливалась всеми оттенками синего и зелёного, а на плечах были закреплены наплечники, явно вырезанные из панциря гигантского насекомого. Стальные доспехи тоже присутствовали в изобилии: от, казалось, простой, но надёжной кольчуги до полных латных гарнитуров с сложными сочленениями, которые позволяли воину сохранять подвижность, несмотря на тяжесть металла. Хотя понятное дело, простая кольчуга бы не смогла попасть на этот конкурс.

Разумеется, все эти доспехи были комбинированными и композитными в той или иной степени, однако какой-то материал всё равно был чаще основным. Я обратил внимание, что многие мастера использовали кожу или древесину не потому, что не могли позволить себе сталь, а потому, что эти материалы сами по себе обладали уникальными свойствами и часто были дороже самой качественной стали. К примеру, кожа саламандры была практически невосприимчива к обычному огню, а кора древнего дуба, по слухам, могла выдержать удар даже зачарованного клинка. В общем, далеко не факт, что, если броня соткана из кожи или древесины, она будет хуже стальной. Да, по сути, это были магические материалы, в той или иной степени. Однако, если зачарование не применялось (а именно такова была суть «сухой» категории), то всё это относили именно сюда. Магия, заключённая в самом материале, не считалась зачарованием в традиционном смысле; она была его неотъемлемой частью, как цвет глаз или запах цветка. И это, признаться, заставляло меня задуматься о том, насколько же глубоко магия пронизывает этот мир, если даже некоторые деревья и звери здесь пропитаны ею насквозь.

А в этот раз участников было ещё больше, чем в прошлом году. Я помнил предыдущий фестиваль, на котором мы с Григорием выставляли «Пламя Королей» – наш церемониальный клинок, занявший предпоследнее место, но всё же привлёкший внимание старого короля Эдмунда II. Тогда в «сухой» категории участвовало, кажется, около трёх десятков мастеров или даже меньше. Теперь же, окидывая взглядом ряды столов и стендов, я насчитал где-то четыре десятка, если не больше. Люди прибыли со всех концов королевства и из-за его пределов, чтобы показать своё мастерство. Я слышал обрывки разговоров на разных языках, видел лица, несущие черты далёких земель: высокие скулы северян, смуглую кожу южан, коренастые фигуры дварфов, которые, впрочем, держались особняком и что-то бурно обсуждали на своём гортанном наречии.

И судя по спискам, которые были вывешены на большой деревянной доске у входа в яблоневый сад, в следующий этап также должно было прийти больше конкурсантов: тринадцать, против двенадцати в прошлом году. Я внимательно изучил этот список, водя пальцем по строчкам, выведенным каллиграфическим почерком на дорогом пергаменте. Имена были мне по большей части незнакомы, но некоторые я, кажется, узнавал: тех, о ком слышал от Григория, читал в гильдейских вестниках или видел в прошлом году. Конкуренция обещала быть жестокой, и я мысленно порадовался, что смогу лицезреть множество диковинных и могущественных артефактов своими глазами.

И в этот раз главой комиссии был знакомый мне старый король: Эдмунд II, отец нынешнего правящего короля Освальда I. Я сразу узнал его, хотя он и изменился за прошедший год. Эдмунд II сидел в высоком кресле, установленном на небольшом возвышении, и его фигура, некогда статная и величественная, теперь казалась какой-то усохшей, сгорбленной. Его волосы, и без того седые, стали совсем белыми, как первый снег, а лицо избороздили глубокие морщины, которых я раньше не замечал. Говорят, в прошлом году умер его питомец-энфилд (легендарное существо с телом лисы и крыльями орла, которое служило символом королевской династии на протяжении многих поколений), и здоровье бывшего короля от печали также пошло на убыль. Я слышал эти разговоры ещё в прошлом году, но тогда не придал им особого значения. Теперь же, глядя на старика, я видел, что слухи были правдивы: печаль действительно поселилась в его глазах, тех самых глазах, которые год назад загорелись интересом при виде нашего клинка.

Однако сегодня он был тут, среди нас. Эдмунд II, несмотря на свой возраст и потерю старого друга, нашёл в себе силы прийти на фестиваль и возглавить комиссию. Он сидел, опираясь на резной посох из чёрного дерева, и его взгляд медленно скользил по рядам выставленных работ. Рядом с ним стояли другие члены комиссии (важные господа в дорогих одеждах, мастера-оружейники с седыми бородами, представители гильдий), но все они, казалось, находились в тени этого старика, который когда-то правил королевством.

Мне было интересно, не сошла ли моя метка за год. Та самая магическая метка, которую я нанёс на церемониальный клинок «Пламя Королей» – клинок, занявший предпоследнее место на предыдущем фестивале, после чего его тут же выкупил у нас Эдмунд II. Я помнил тот момент до мельчайших подробностей: как старый король подошёл к нашему стенду, как его глаза загорелись интересом, как он взял клинок в руки и долго разглядывал пламенный рисунок и рубины, вделанные в рукоять. Тогда эта сделка сильно помогла моему мастеру, Григорию, дала ему средства, чтобы расплатиться с долгами и вдохнуть новую жизнь в нашу кузню, в «Алую Подкову». Но она же и запустила ту печальную цепочку событий, которая в конечном счёте привела к его смерти. Я до сих пор помнил, как отец Ани…

Теперь же, стоя здесь, в яблоневом саду, я чувствовал, как эта старая рана снова ноет в груди.

Но, возвращаясь к моим мыслям: возможно, магическая метка на «Пламени Королей» всё ещё жива и действует. Ведь на клинке было множество рубинов (крупных, тёмно-красных, почти кровавых), и я теперь понимаю, что тогда мне не показалось, как эти драгоценные камни высасывали из меня все соки. Я помнил то ощущение: холод, расползающийся по телу, слабость в коленях, головокружение, словно сама жизнь утекала из меня через кончики пальцев. Теперь, обладая куда большими знаниями о магии и о своём даре, я понимал, что рубины, вероятно, служили накопителями маны (духа), и моя метка могла сохраниться благодаря им до сих пор. Мне было бы интересно когда-нибудь увидеть этот клинок снова, проверить, жив ли ещё тот крошечный отпечаток моей души, который я оставил в нём год назад.

Время шло. Комиссия во главе со старым королём медленно обходила все лоты, останавливаясь у каждого стенда, задавая вопросы мастерам, разглядывая изделия с придирчивостью, достойной лучших экспертов. Я наблюдал за ними со своей трибуны, и Гракх рядом со мной тихо урчал, явно заскучав от долгого ожидания. Ург Варг, напротив, сидел с каменным лицом, но я видел, как его глаза внимательно следят за каждым движением комиссии: орколюд явно понимал в оружии куда больше, чем можно было предположить по его грубой внешности.

Наконец, после долгих обсуждений, которые велись вполголоса за закрытыми дверями небольшого шатра, установленного специально для комиссии, было принято решение. Победителем стал Иван Молот со своим подмастерьем. И когда я увидел его изделие, я сразу понял, почему выбор пал именно на него.

Это была могучее оружие – булава, а точнее, шестопёр, или пернач, как его иногда называли. Однако это был не простой шестопёр: его рукоять была выточена из осквернённого древнего древа с далёкого осколка, полного опасных топей, так, по крайней мере, гласила табличка, прикреплённая к стенду. Я слышал об этих топях: говорили, что они пропитаны тёмной магией, что деревья, растущие там, впитывают в себя эманации бездны и становятся проводниками проклятий. Древесина, из которой была сделана рукоять, имела неестественный, почти чёрный цвет с болотно-зелёными прожилками, которые, казалось, слабо светились в тени. На ощупь она, должно быть, была холодной и влажной, как кожа змеи.

Но самое впечатляющее было в его боевой части: шесть толстых шипов-болтов, расходящихся в стороны, каждый из которых был выкован из серебрёной стали и заточен до бритвенной остроты. Эти шипы образовывали классическую форму шестопёра, но между ними, в промежутках, были сделаны вставки из различных драгоценных, полудрагоценных и, вроде бы, почти обычных чёрных камней. Чутка позже я подошёл ближе, чтобы разглядеть их, и мои глаза разбежались от этого изобилия.

Чёрный турмалин, который также называли шерлом, был вставлен в центр каждого промежутка: его глубокий, матово-чёрный цвет, казалось, поглощал свет. Рядом с ним располагался гагат – камень, который, как я знал, считался мощным оберегом от тёмных сил. Морион, или чёрный кварц, дополнял композицию, его кристаллическая структура едва заметно мерцала, когда на него падали лучи света. Обсидиан (вулканическое стекло, чёрное и блестящее) был вставлен в виде небольших пластин, обрамляющих другие камни. И наконец, на рукояти, там, где она соединялась с боевой частью, висело несколько мелких камешков со сквозной дырой – так называемые «куриные боги», которые в народе считались оберегами от сглаза и нечистой силы.

Да, некоторые из этих камней были весьма хрупки. Тот же обсидиан мог расколоться от сильного удара, а гагат был мягок и легко царапался. Однако смысл был в другом: все эти камни, как и серебро, должны были изгонять и отпугивать нечисть, а также отражать проклятия. Я вспомнил то, что читал в книгах Элиаса: чёрный турмалин, согласно старым трактатам, обладал способностью поглощать тёмную энергию; гагат использовался в ритуалах очищения; морион служил проводником для изгнания злых духов. А серебро и вовсе было известно, как металл, враждебный любой нежити и порождениям тьмы. Таким образом, все эти материалы работали в синергии.

Таким образом, и темные миазмы древня нейтрализовались для владельца, направляя их исключительно на противника, накладывая галлюцинации и помутнение рассудка. Я живо представил себе картину: вот воин, вооруженный «Грозой Нечисти», вступает в бой с группой противников, и те, едва попав под удар, начинают видеть несуществующих врагов, набрасываться друг на друга в слепой панике, их разум затуманивается, и они становятся легкой добычей. А в случае столкновения с нежитью или иными проклятыми созданиями, наносил им огромный урон из-за серебра и присутствия камней. Сама суть этих материалов, их глубинная, почти алхимическая враждебность к порождениям тьмы, превращала каждое попадание в акт изгнания, в удар, разрывающий саму ткань неестественного существования. Это оружие было не просто куском металла на палке, это был продуманный, выверенный инструмент истребления, созданный с пониманием того, с чем именно ему предстоит сражаться.

И это все без зачарования, а каков же был потенциал? Если дать это грамотному рунному кузницу или архимагу, специализирующемуся в данной области, на перековку, то эффект для нечисти будет ужасающим. Я позволил себе на мгновение представить, как опытный рунолог наносит на перья шестопёра тончайшую вязь знаков, усиливающих изгоняющие свойства, как архимаг вплетает в саму структуру древня нити очищающего света или концентрированной тьмы, которая будет пожирать себе подобных. От этой мысли у меня по спине пробежал холодок. Потенциал «Грозы Нечисти» был поистине колоссален, и, возможно, именно это, а не только текущее совершенство, и оценила комиссия.

Заслуженное первое место, этот шестопёр побил бы нас в «сухой» категории, если бы участвовал в предыдущем году. Да, я мог признать это без зависти, с холодной рассудительностью мастера. Наш клинок, с его изящным, словно танцующим пламенем, клинком, с его тонкой работой и благородными пропорциями, был, пожалуй, изысканнее. В нём чувствовалась душа художника, стремление к эстетическому идеалу. Работа, проделанная Григорием, была тоньше, в ней было больше ювелирной точности, больше внимания к гармонии линий. Но что толку в утончённости, если на ристалище выходит грубая, первобытная сила и сминает её одним ударом? Материалы «Грозы Нечисти» были не просто впечатляющими: они были дьявольски эффективны, они были подобраны с прагматизмом воина, а не с тщеславием придворного оружейника. Иван Молот, должно быть, вложил в это большую часть своих средств и связей, возможно, он даже готовился к конкурсу весь год или два. Я представил, как он, здоровенный, угрюмый мужик, обходит скупщиков редких минералов, как торгуется за каждый камень, как его худой подмастерье часами полирует серебряные шипы, как они вместе, в дыму и жаре кузни, выковывают этот шедевр по каждой конкретной детали отдельно, вкладывая в него не только мастерство, но и душу, и надежду на победу. И всё же, он добился своего: первое место в «сухой» категории, и я искренне похлопал ему, находясь с Гракхом и Ург Варгом на зрительской трибуне.

Мои ладони несколько раз звонко ударили друг о друга, и этот звук слился с общим гулом одобрения, прокатившимся по трибунам. Гракх, сидевший справа от меня, лениво хлопнул парой когтистых лап, его вертикальные зрачки сузились, наблюдая за реакцией толпы. Слева от меня возвышался Ург Варг; орколюд не хлопал, он просто одобрительно кивнул своей массивной головой, скрестив на груди мускулистые руки. Его карие глаза, в которых обычно читалась лишь суровая сдержанность, на мгновение блеснули уважением. Я проследил за его взглядом: Иван Молот обычно суровый коренастый мужчина, раскрасневшийся от гордости и смущения, принимал награду из рук старого короля Эдмунда II. Подмастерье Ивана, тот самый долговязый парень с вечно потными волосами, стоял чуть поодаль, нервно теребя край своего кожаного фартука и сияя так, словно это его объявили наследным принцем.

Пернач имел простое и прямолинейное имя: «Гроза Нечисти». Имя, которое не нуждалось в толковании, которое само рассказывало свою историю. Оно звучало как приговор, как обещание неминуемой гибели для всех тех тварей, что прячутся во тьме за пределами защитных монолитов. Я снова посмотрел на оружие, которое теперь держал в руках старый король, и с новой силой ощутил тот трепет, который испытывает любой кузнец при виде истинного шедевра. Это было не просто оружие, возможно, это была легенда, выкованная из тьмы, серебра и камня, и я был свидетелем её рождения.