Текст книги "Великий Кузнец (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Удар пришёлся прямо в висок бугая. Тот звук... его нельзя описать. Это был приговаривающий звук. Верзила замер, его безумные глаза остекленели, и он рухнул, как подкошенный дуб.

Но в этот же миг оба скрытых противника за спиной с кинжалами подло нашли свою цель: они вошли в могучую спину Григория с двух сторон, чуть ниже лопаток. Он выгнулся, словно от удара током, из его рта вырвался не крик, а хриплый, короткий выдох.

Кузнец медленно, будто через невероятную толщу воды, повернул голову. Его глаза, уже теряющие фокус, нашли меня в дыму и хаосе. Я стоял беспомощный, бесполезный, с пустыми руками и полным отсутствием хоть какой-то силы.

И в его взгляде не было ни обиды на мою нерешительность, ни злости. Там было что-то другое: усталое понимание и приказ. Его губы, запекшиеся от дыма и крови, шевельнулись. Он произнёс почти беззвучно, но я прочитал по губам и почувствовал больше, чем услышал сквозь гул огня: «...беги...».

И он начал падать. Не заваливаясь на бок, а медленно, как огромная каменная глыба, оседая на колени, потом вперёд на руки, которые уже не могли его удержать.

Я не видел, что было дальше. Инстинкт самосохранения, приказ мастера, оглушительный ужас: всё смешалось в один сплошной импульс. Я захлопнул за собой люк и с дикой силой подпер его своим единственным сундуком, набитым одеждой и инструментами.

Дышать было почти нечем: дым уже проникал сквозь все щели подряд. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Я не думал, я действовал на автомате, как во сне. Схватил свой походный рюкзак (тот самый, с которым приехал), сунул туда несколько тёплых вещей, мешочек с оставшимися монетами, письма от матери. Всё остальное (книги, заготовки для меток, простые инструменты) осталось.

Я не полез обратно через люк, я рванул к слуховому окну на чердаке и распахнул его. Свежий ночной воздух ударил в лицо, смешиваясь с едкой гарью. Внизу уже был шум: крики Ани, её рыдания, голоса соседей, бегущих с вёдрами, рёв проснувшегося квартала и огонь. Кузня «Алая Подкова» пылала, как гигантский факел. Пламя уже вырывалось из окон кузнечного цеха, лизало кровлю, выбивалось наружу клубами чёрного, маслянистого дыма, усеянного мириадами искр. Освещённая этим адским заревом улица металась в панике.

Я не видел бандитов, они растворились в хаосе, не видел учителя.

Ухватившись за край крыши, я сполз по водосточному жёлобу, обжигая ладони, и прыгнул в темноту узкого переулка, что проходил за домом. Удар о землю отозвался болью в голенях. Я поднялся, отряхнулся, и только тогда обернулся.

Кузня горела. Не просто горела: она умирала. Огонь пожирал деревянные балки, выплёскивался из распахнутых окон жилой части, где мы только что ужинали. С треском обрушилась часть кровли над кузнечным цехом, выбросив в ночное небо фонтан искр и чёрных угольков. Где-то вдали уже слышался мерный, нарастающий бой барабана: сигнал городской пожарной дружины, и тяжёлые, размеренные шаги бегущей стражи.

Я стоял в тени, в холодном переулке, и смотрел, как горит всё, что за последние месяцы стало мне домом. Всё, что олицетворяло собой мечту старого кузнеца о возвращении наследия и самого мастера.

Потом я развернулся и побежал. Не зная куда, просто вперёд, прочь от зарева, вглубь спящего, но уже просыпающегося от криков и набата Аргониса. За спиной у меня оставался только рев огня и невыносимая, всепоглощающая пустота с виной и стыдом, наступившая внутри, там, где ещё минуту назад билась жизнь и надежда на светлое будущее.

...

✵ Группа VK: https://vk.com/myth_library (другие произведения и многое другое)

…

Цикл «Цепь Миров»: /work/series/19174

Цикл «Лимб»: /work/series/17352

30. Пепел и слёзы

…

Я бежал по темному переулку, задыхаясь от внутреннего шторма, что вырывался из груди. Ноги сами несли меня прочь, подальше от жара, криков и того ужаса, что остался позади. Я свернул за угол, остановившись в тени высокой каменной стены какого-то склада. Здесь было тихо, лишь смутный гул доносился с той стороны. Я стоял, опираясь ладонями о холодный, шершавый камень, и пытался отдышаться.

Но с каждым вздохом, с каждой секундой, что я проводил в этой ложной безопасности, внутри росло что-то тяжёлое, леденящее и отвратительное.

«Что я делаю?»

Мысль ударила, как обухом по голове. Я оторвался от стены и оглянулся назад, в сторону переулка, ведущего к огню. Аня. Аня осталась там, совсем одна. Её отец... Мой учитель... Я даже не знал точно, жив ли он, но видел, как он падал.

«Что за глупости, о чем я думаю вообще? Видел же кинжалы в его спине. А она... она выбежала звать помощь. И теперь там, среди чужих, среди пепла и смерти, она одна…»

Меня бросило в жар, хотя в переулке было холодно. Я представил её: она смотрит, как горит её дом, её прошлое, её будущее. И никого рядом: ни отца, ни... меня.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони: боль была острой и ясной. Все прояснилось: это был новый, уже другой стыд. Глухой, давящий стыд за то, что я побежал, когда мне сказали «беги», но забыл, что бежать можно не только от, но и к. К тем, кто остался, к тем, кому ты нужен.

«Что за ничтожество».

Слова не были сказаны вслух, они просто заполнили всё внутри, вытеснив все остальные мысли. Я развернулся: ноги были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, но они повиновались. Я уже не бежал, я шёл, шёл обратно, шаг за шагом, по тому же переулку, который только что мчался прочь. С каждым шагом запах гари становился гуще и едче. Звуки нарастали: уже не просто гул, а отдельные крики, команды, рёв воды, ударяющей о раскалённый камень.

Я вышел на улицу, и картина открылась передо мной во всей своей душераздирающей полноте: кузня «Алая Подкова» была уже не пылающим факелом, а скорее дымящимся чёрным остовом. Пламя отступило, но не сдалось полностью: где-то в глубине, среди обрушившихся балок, ещё тлели угли, выбрасывая в предрассветное небо струйки едкого дыма и, не сдаваясь, горели отдельные очаги пламени. По улице метались люди: стража в кольчугах и шлемах с алыми перьями организовывала цепочку с вёдрами от ближайшего колодца; пожарные в грубых кожаных куртках, мокрых до нитки, заливали тлеющие угли; соседи (полуодетые, с испуганными лицами) стояли кучками, перешёптываясь.

И посреди этого хаоса, на холодной, мокрой от разлитой воды брусчатке, сидела Аня. Она сидела на коленях, поджав под себя ноги, в своей ночной сорочке, теперь намокшей, грязной, прожжённой в нескольких местах. Руки её бессильно лежали на коленях, ладонями вверх. Голова была опущена, длинные каштановые пряди, выбившиеся из косы, скрывали лицо. Но по тому, как её плечи мелко и беспрестанно дрожали, по тихим, прерывистым всхлипам, что доносились сквозь общий шум, было всё понятно. Она казалась крошечной и беззащитной посреди этого круговорота чужих забот.

Рядом с ней стоял кто-то из соседей, пожилая женщина, пытавшаяся накинуть на её плечи грубое одеяло, но Аня не реагировала. Она просто сидела и смотрела в землю, в ту точку, где, возможно, ещё час назад стоял порог её дома.

И тут появился он – маг воды. Не герой из сказок, а усталый мужчина в простом синем плаще, с посохом, увенчанным кристаллом цвета морской волны. Он подошёл к самому краю руин и поднял свой посох. Воздух вокруг него загустел, запахло озоном и свежестью. С низким гудящим звуком из ниоткуда хлынула мощная, широкая струя не просто воды, а сгущённой, почти жидкой стихии. Она обрушилась на самые упрямые очаги огня с таким давлением, что даже каменная кладка застонала. Шипение и пар встали стеной. Через несколько минут последние языки пламени были задавлены. Осталось только чёрное, дымящееся месиво и острый, горький запах пепла да мокрого обугленного дерева.

Когда магия стихла и колдун, вытирая пот со лба, отошёл, наступила странная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь капаньем воды и приглушёнными разговорами.

Я сделал последние несколько шагов. Брусчатка под босыми ногами была ледяной и липкой от гари и воды. Я остановился позади Ани. Видел, как каждое её дыхание содрогает её хрупкую спину.

Я медленно, почти нерешительно, протянул руку и коснулся её плеча. Прикосновение было лёгким, но она вздрогнула, как от удара. Дрожь в её плечах усилилась на мгновение, потом затихла. Она не обернулась сразу. Девочка просто замерла, словно пытаясь понять, реально ли это прикосновение, или ещё один обрывок кошмара.

Потом, очень медленно, она подняла голову и повернула её, чтобы увидеть меня. Её лицо было испачкано сажей, по нему текли белые полосы от слёз, смешанных с пеплом. Глаза, обычно карие и живые, сейчас были огромными, пустыми, наполненными такой болью и потерянностью, что у меня внутри всё сжалось в тугой, холодный узел.

Она смотрела на меня несколько секунд, не говоря ни слова. Потом её потрескавшиеся губы дрогнули.

– Яр... – прошептала она, и в этом одном слове был весь её сломленный мир и весь ужас от того, что произошло.

…

31. Прощание и ветер

…

Рассвет в Аргонисе наступил серый и безучастный. Дым над кварталом Старых Стен рассеялся, оставив в воздухе стойкую, едкую горечь, пропитавшую одежду, волосы и сами стены соседних домов. Кузня «Алая Подкова» представляла собой жуткое зрелище: почерневший, ещё дымящийся остов, из которого торчали, как рёбра гигантского павшего зверя, обугленные балки. Кирпичи горна, растрескавшиеся от жара, валялись среди оплавленных обломков инструментов.

Стража и городские службы работали методично, без лишней суеты. Они разгребали завалы в той части, где была кухня и жилая пристройка. Мы с Аней стояли поодаль, за оцеплением из верёвки. Она молчала, завернувшись в чужое, грубое одеяло, её взгляд был прикован к рукам рабочих. Я стоял рядом, чувствуя ледяную пустоту внутри.

Сначала из-под обрушившейся балки и груды обгоревшей черепицы извлекли его: бывшего железного авантюриста, искусного кузница, отца и моего учителя. Мощное тело, теперь безжизненное и покрытое слоем пепла и копоти, казалось меньше. Двое стражников бережно, с неожиданным уважением, положили его на носилки и накрыли куском грубого брезента. Но прежде чем накрыть полностью, я успел увидеть: его лицо, хоть и в саже, было удивительно спокойным. Ни боли, ни ярости: только окончательная усталость. И на спине, чётко проступали тёмные, почти чёрные пятна: три, рядом друг с другом. Места ударов отравленных кинжалов.

Позже нашли ещё двоих. Первого: того самого, которого ударила Аня поленом по голове, стража вскоре опознала по косвенным признакам, как одного головореза из молодой шайки «Братьев Грязные Лапы», что лишь недавно стала приобретать известность.

Второй труп был хуже, хотя явно это тот самый коренастый громила с бычьей шеей. Это можно было понять по характерной дубине с гвоздями, валявшейся рядом, и по массивному телосложению, плюс на его виске (черепе) зияла страшная вмятина – последнее наследие кувалды Григория Железнова. Однако сам он был обуглен до неузнаваемости. Это привлекло внимание старшего стража, склонившегося над ним. Тот провёл рукой в кожаной перчатке над частью обгорелого тела и нахмурился.

– Странно, – пробурчал он. – Ожоги... неровные. Не просто от огня. Видите? Тут ткань и плоть не обуглились, а будто... спеклись. Обратите внимание на стекловидную корку. И кожа вокруг сморщена иначе. – Он посмотрел на своего напарника. – Похоже на термический ожог от сконцентрированной огненной магии или от какой-то алхимической смеси, не от простого горения.

Это была улика. Косвенная, но ясная как день для тех, кто знал контекст. Кто-то добил этого бандита или пытался скрыть его личность уже после начала пожара, используя нечто большее, чем кулаки или клинки. У наёмников барона железного ранга, могли быть и магические артефакты, и контакты с темными алхимиками да черным рынком. Но тело было пусто: никаких жетонов, знаков отличия, оружия с метками – ничего.

Когда к нам подошел следователь: уставший чиновник в помятом камзоле с гербом города, мы с Аней дали показания. Я рассказал всё: про долг, про отказ Григория от «протекции», про угрозы, пусть и завуалированные, со стороны барона Лествицы. Говорил чётко, подавляя дрожь в голосе, глядя ему прямо в глаза.

Мы были лишь втроем, одни. Следователь слушал, монотонно записывая в свиток. Когда я закончил, он отложил перо, вздохнул так, будто у него болела спина, и посмотрел на нас поверх очков.

– Мальчик, девица, – сказал он беззлобно, но с ледяной, бюрократической усталостью. – Вы говорите о бароне Лествице: дворянине. Со связями при дворе, владельце половины этого квартала. Ваши слова – против его слова. Мотив? Вы говорите, он хотел получить долю от прибыли. А где доказательства этого требования? Где свидетели, кроме тебя, мальчик? Где контракт, где угрозы, зафиксированные на пергаменте или записывающей формации? Да и не логично, убивать несущую золотые яйца курицу. – Он посмотрел на Аню и вздохнул. – Простите мне мою вольность.

Следователь махнул рукой в сторону обгорелого тела с магическими ожогами.

– Буду максимально честен с вами. Это? Уличный бандит, погибший при пожаре. Ожоги могли быть от взрыва масла в кузне, от чего угодно. Даже если это и магия: в городе сотни людей с какими-никакими дарами. Обвинение дворянина в организации убийства и поджога на основании показаний двух, нет одного подростка-простолюдина и непонятных ожогов на теле вора... – Он покачал головой. – Это не расследование, это самоубийство: для вас и для моей должности.

В его глазах не было злого умысла, лишь холодный расчёт и привычная покорность перед системой. Он был винтиком, который понимал, как далеко можно повернуться, чтобы не сломаться. Наша правда была неудобной, колючей, опасной, да и вообще правдой ли? И потому её следовало аккуратно похоронить в архивах, подальше от глаз.

– Дело будет записано как нападение уличной банды с целью грабежа, пресечённое хозяином дома, – заключил он, сворачивая свиток. – Погибшие: хозяин кузни Григорий Железнов и двое нападавших, личности которых устанавливаются. Соболезную вашей утрате.

Он ушёл, оставив нас наедине с горьким знанием. Я был практически уверен в виновности барона. Это знание жгло изнутри, как тлеющий уголь. Но что я мог сделать? Двенадцатилетний подмастерье без гроша за душой, без статуса, без могущественных покровителей. Моё оружие – дар-метка, бесполезная в этой войне. Я должен был жить, позаботиться об Ане, искать новый путь для нас. Месть, если она когда-нибудь придёт, требовала не ярости, а времени, холодного разума и силы. А её у меня не было, только обязанности, навалившиеся тяжёлым грузом.

«Терпение и усидчивость – треть кузнечного дела…» – вспомнились мне слова учителя.

…

Похороны состоялись на следующий день. Не в простой земле, а в Храме Агнбера, Бога Огня и Горна. Святилище располагалось в одном из нижних ярусов пирамиды, но не в самых тёмных глубинах. Это было круглое помещение из тёмного базальта, с высоким куполом, в центре которого горел вечный, магический огонь в огромной чаше из литой бронзы. Воздух был сухим и горячим, пахло камнем, ладаном и пеплом.

Тело Григория, облачённое в чистую, простую рубаху мастера-кузнеца, лежало на каменном ложе перед чашей. Его лицо, очищенное от сажи, казалось спящим, но в морщинах вокруг глаз застыла вся прожитая тяжесть.

Пришло много людей: больше, чем я ожидал. Соседи, конечно, но были и купцы, для которых он иногда делал работу: честную и прочную. Было несколько стражников в поношенной кольчуге: вероятно, те, кому он когда-то чинил доспехи или ковал клинки. Были лица с рынка, знакомые только вскользь. Все они приходили, ненадолго задерживались у ложа, клали на специальный поднос медяк или серебряник – пожертвование храму и на помин души.

И пришёл Иван Молот. Он вошёл не один, а со своим угрюмым учеником. Высокий, грузный, он остановился вдалеке от всех, скрестив на груди мощные, покрытые ожогами руки. Он не подошёл к ложу, не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел на тело коллеги, бывшего соперника. Его лицо, обычно хмурое и насмешливое, было непроницаемым. Но в том, что он пришёл и в этой тяжёлой, молчаливой позе, было больше уважения, чем в десятках слов других. Через некоторое время он кивнул что-то своему ученику, они так же молча развернулись и ушли. Это был его реверанс. Последняя дань уважения от одного мастера железа и огня – другому.

Жрец Агнбера, старый человек с обритой головой и руками, покрытыми татуировками в виде языков пламени, произнёс короткую речь. Не о богах, а о деле: о тяжком труде, о чести, закалённой в огне, о том, что мастер оставляет после себя не только изделия, но и учеников, и память. Потом он взял факел от вечного огня и поднёс к ложу. Сухие дрова, пропитанные маслами, вспыхнули мгновенно. Огонь поглотил тело Григория Железнова не яростно, а торжественно, с тихим, мощным гулом, вознося к куполу столб чистого, горячего пламени и дыма, пахнущего ладаном.

…

На следующее ранее утро мы с Аней получили от жрецов небольшой бронзовый ларец. В нём лежал пепел, просеянный от углей.

Мы поднялись на средние уровни пирамиды, туда, где городские стены кое-где обрушились от времени, открывая вид на горизонт. Здесь, на краю, у подножия одной из таких разрушенных стен, было тихое место. Сюда приходили те, кто хотел, чтобы прах их близких не лежал в земле, а стал частью ветра, что гуляет между мирами.

Аня открыла ларец. Она не плакала сейчас: её лицо было бледным, но спокойным. Девочка взяла щепотку серого пепла и протянула руку над пропастью. Я сделал то же самое.

Утренний ветер, прохладный и упругий, подхватил лёгкую пыль и понёс её прочь: вниз, вдоль древней каменной кладки, а потом вверх, растворяя её в серой дымке, что по слухам клубилась над бездной. Частица Григория: мастера, воина, мечтателя, уплывала туда, куда он сам и подавляющее большинство так никогда и не отваживались пойти, к самому краю осколка. Сейчас он становился пылью на ветру и частью этого вечного, бескрайнего небытия.

Мы стояли молча, пока последние крупинки не исчезли из виду. Потом Аня закрыла пустой ларец и прижала его к груди. Я положил чистую руку ей на плечо. Внизу, под нами, просыпался огромный, равнодушный, жестокий и прекрасный Аргонис. А у нас не было дома, но был этот ветер и тихая, холодная ясность в сердце, что жизнь, какой мы её знали, закончилась.

…

32. Решение о будущем

…

«Костяной череп» за эти дни стал для нас не таверной, а убежищем: серым, дымным, пахнущим кислым пивом, дешёвым табаком и старой древесиной. Комната на втором этаже, под самой крышей, была крошечной: две узкие койки, грубый стол, один стул и крошечное окошко, через которое был виден лишь угол соседней крыши и клочок неба Аргониса, а точнее стены дворцовой цитадели. Зато она была относительно дешёвой, и хозяин, угрюмый тип с шрамом через глаз, не задавал лишних вопросов, если монеты звенели исправно. К тому же, вряд ли он мог не слышать о случившемся по соседству.

Выбор пал на это место не случайно: оно было в нескольких шагах от пепелища «Алой Подковы». Каждое утро я выходил и видел чёрный остов, вокруг которого уже сновала жизнь: мародёры-старьёвщики копались в пепле в поисках оплавленного металла, городские службы все еще медленно продолжали разбор завалов. Было странно и горько наблюдать, как место, бывшее центром нашей вселенной, становится просто проблемой городского благоустройства.

Эти дни прошли в каком-то тумане и механическом существовании. Я занимался делами, которые казались важными, но на деле лишь оттягивали момент, когда придётся смотреть в будущее. Очень помогло несколько соседей, через них я договаривался с похоронной гильдией, с храмом Агнбера, с помощью одного из соседей-кузнецов, который проявил редкую для этих мест жалость, мы оценили и продали немногое уцелевшее: несколько недоделанных клинков, которые не тронул огонь, ящик с инструментами Григория среднего качества, даже обугленные, но ещё целые балки пошли на продажу. Единственное, что я осмелился оставить себе это несколько мелких инструментов вроде напильника и, главное, магическое устройство похожее на лупу. Удивительно, но оно было полностью невредимо, лежа в своем футляре. Такое быстро продать не удастся, разве что по очень бросовой цене. В итоге, выручили немного: оплатив услуги храма, у нас осталось несколько серебряников и горсть медяков. Это были гроши, но они давали нам пару недель передышки.

Я несколько раз прочёсывал окрестности «Костяного черепа», надеясь увидеть знакомые лица: Бориса Каменева, Льва Зоркого, Катерину, может Игнат Рыжебород заглянул бы за кружкой эля. Но их не было: мир авантюристов жил по своему ритму, и наша трагедия была для него лишь эхом на окраине. Наверное, они еще не скоро узнают о случившемся: эта надежда оказалась призрачной, лишь подчеркнув наше одиночество.

Аня большую часть времени молчала: она сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Иногда я заставал её, когда она тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, иногда она могла вдруг задать простой вопрос: «Яр, а что мы будем есть сегодня?» – и в её голосе была не детская беспомощность, а глубокая, взрослая усталость. Я порой заставлял её есть, следил, чтобы пила воду. Она слушалась, но её послушание было пугающим, пассивным, будто душа её всё ещё осталась там, в той горящей кухне. Ей было всего четырнадцать, и весь её мир рухнул за одну ночь.

А я… я был растерян. Да, внутри сидел опыт человека из другой жизни, знавшего цену бюрократии, арендной платы и психологических травм. Этот опыт подсказывал алгоритмы: составить бюджет, оценить риски, рассмотреть варианты. Но он был беспомощен перед детским телом, перед отсутствием реальной власти, перед леденящим страхом за это молчаливое дитя на соседней кровати. Я чувствовал себя неловко: мне, по сути, было больше, чем двенадцати, но в этом мире я был именно двенадцатилетним подмастерьем почти без гроша за душой. Для столичного города все, что у меня было – это не деньги, а смех. Моя «взрослость» была призраком, который не мог подписать контракт, не мог требовать справедливости, не мог защитить нас физически от реальных угроз.

И каждый вечер, глядя на то, как медяки исчезают из кошелька, я заставлял себя думать. Варианты вырисовывались чёткими и безрадостными. Если отбросить простой вариант пойти в безранговые наемники-подсобники, то…

Вариант первый: окраина. В любом случае, как и в варианте выше, требовалось уехать из самого сердца Аргониса, прочь от квартала Старых Стен, от всевидящих глаз барона Лествицы. Пересечь внешние стены, поселиться в одной из слобод, что теснятся у их подножия. Там жизнь дешевле, люди проще, опасность со стороны обиженного дворянина будет призрачнее, наверное. Я мог бы найти работу подмастерьем: не у такого мастера, как Григорий, конечно. У какого-нибудь деревенского кузнеца, что чинит плуги, подковывает волов и колит лезвия для кос. Работа тяжёлая, грязная, скучная, но я основы знал. Горн раздуть, металл до нужного цвета нагреть, держать заготовку: справлюсь. Платят там копейки, но, возможно, хватит на еду и крышу над головой. Для Ани это могло бы стать тихой гаванью, местом, где она могла бы медленно, очень медленно приходить в себя, где её не будут преследовать тени прошлого.

Вариант второй: бегство домой. Дождаться Василия-купца или любого другого каравана, идущего в сторону Зорени и вернуться. К отцу, к матери, к тёплому, пахнущему деревом и хлебом дому, где тебя любят просто за то, что ты есть. Я почти не сомневался: Степан и Анастасия, узнав нашу историю, распахнут двери и примут Аню как родную дочь. Ей там будет безопасно, тепло, её будут лечить заботой и тишиной родных полей да хвойных лесов. А я…

Я мог бы снова стать плотником: работа честная, знакомая. Но мысль эта вызывала во мне тихую, но упрямую панику. Почему-то это означало похоронить все мечты, которые частично зародились и точно окрепли здесь, в Аргонисе, мечты о магии, о ремесле, о том, чтобы вырваться из предначертанной колеи. Мечты, которую частично передал мне мой учитель. Словно это предательство по отношению к самому себе и к той искре, которую зажёг во мне Григорий. Зорень: там нет фестивалей кузнецов, нет гильдий авантюристов, нет библиотек, где можно что-то узнать о своём даре, нет даже намёка на ту жизнь, о которой я начал позволять себе думать. Однако, было кое-что поважнее: пускай путь в Зорень немного опасен и стоит много серебра, все же, это явно был бы выбор в пользу безопасности и благополучия Ани.

Лежа в темноте и слушая ровное, но беспокойное дыхание Ани, я метался между этими полюсами, пытаясь выдумать третий и четвертый варианты. Быть взрослым в мыслях оказалось в тысячу раз тяжелее, когда за каждое решение отвечаешь не только своей, но и чужой судьбой.

«Что же мне предпринять?» – этот вопрос висел в душном воздухе комнаты, смешиваясь с запахом старого дерева и отчаяния. Ответа не было. Было только тяжёлое, давящее молчание будущего, требовавшего выбора. И время, которое таяло с каждым звоном уходящей в таверну монеты.

…

Наступившее утро не принесло ясности, но принесло осознание: времени на раскачку нет. Медяки таяли, Аня пребывала в тихом оцепенении, а город вокруг жил своей жизнью, абсолютно не заботясь о нашей растерянности. После скупого завтрака (хлеб, сыр, вода) я твёрдо сказал Ане, что ухожу по делам и вернусь к обеду. Она лишь кивнула, не отрывая взгляда от окошка. Это её молчаливое доверие, её беспомощность, давили на плечи тяжелее любой кувалды.

Я вышел на Кривой переулок. Утро в квартале Ремесленников было шумным и деловитым. Со всех дворов доносился стук молотков, визг пил, запахи свежей стружки, кожи, разогретого масла и металла. Люди спешили по своим делам с озабоченными лицами: наш траур, наша потеря были здесь невидимы.

Мой путь лежал через оживлённый торговый квартал к трактиру «Золотой Якорь». Я шёл быстро, почти бежал, стараясь заглушить внутреннюю дрожь действием. План был прост как стальной слиток: найти Василия. Если найду – описать ситуацию, договориться о возвращении в Зорень, даже если придётся отдать последние серебряники. Если его нет – искать любой попутный караван, идущий в ту сторону. И если этот план рухнет – тогда, уже после обеда, я отправлюсь за внешние стены, в слободы, и буду стучаться в каждую кузницу или мастерскую, предлагая себя в подмастерья за еду и кров. Можно будет также обратиться и к Ивану Молоту за рекомендацией, либо советом. Вряд ли он возьмет второго подмастерье, да еще и с девчонкой, однако точно поможет хоть чем-то.

Торговый квартал встретил меня волной звуков и запахов. Крики зазывал, бряцание весов, ржанье лошадей, ароматы свежего хлеба, пряностей, вяленого мяса и, конечно, менее приятные: навоза, пота и тухлой воды. Я пробирался сквозь толпу, цепким взглядом выискивая знакомые лица или повозки. Сердце колотилось, но не от усталости, а от тревожной надежды.

«Золотой Якорь» был солидным, хоть и не роскошным заведением: двухэтажное каменное здание с добротной дубовой дверью и вывеской в виде якоря, покрытого позолотой. Здесь останавливались купцы средней руки, вроде Василия.

Я толкнул дверь. Внутри царила утренняя, деловая атмосфера. Несколько купцов в дорожных плащах обсуждали что-то за столиками, прихлёбывая из глиняных кружек. Слуги протирали полы. В воздухе витал запах жареной колбасы, лука и свежего хлеба.

И он был там. Василий сидел за угловым столиком, заканчивая поздний, неторопливый завтрак: яичница с салом, ломоть ржаного хлеба, кружка чего-то горячего. Он выглядел так же, как и месяц назад: аккуратная бородка с проседью, умное, расчётливое лицо, добротный кафтан. Увидев меня на пороге, он сначала лишь скользнул оценивающим взглядом, как на любого вошедшего. Потом его брови медленно поползли вверх.

– Яр Громов? – спросил он, и в его обычно спокойном голосе прозвучала неподдельная искренность. – Подойди, парень.

Я подошёл, чувствуя, как ноги стали ватными. Всё, что я готовил сказать, вдруг скомкалось где-то в горле.

– Господин Василий, – начал я, и голос мой прозвучал хриплым и чужим. – Мне нужна ваша помощь. Нас постигла беда.

И я начал рассказывать. Кратко, но без утайки: нападение банды, смерть мастера, пожар, наше бедственное положение с Аней. Голос сначала дрожал, потом выровнялся, стал сухим и чётким, как отчёт. Я говорил о бароне Лествице и о бесполезности моих обвинений. Говорил о том, что нам нужно уехать.

Василий слушал, не перебивая. Его умные серые глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Слухи до меня уже доходили, – сказал он тихо, глядя куда-то мимо меня, в пространство. – О пожаре в квартале Старых Стен, о погибшем кузнеце. Я даже пытался тебя разыскать, мальчик. Спрашивал у людей на рынке, заезжал к развалинам. Но тебя там уже не было. Думал, может, к отцу уехал или ещё куда.

Он помолчал, его пальцы постукивали по грубому дереву стола.

– Аня… дочь его жива? – спросил он.

– Жива, – кивнул я. – Но… ей очень плохо, она почти не говорит.

Василий кивнул, как будто что-то для себя решил. Его взгляд снова стал деловым, но в нём теперь читалась твёрдая решимость.

– Так. Брось ты эту комнату в «Костяном черепе», – сказал он резко. – Это место для… наемников, а не для детей в беде. Я сниму для вас с Аней комнату здесь, по соседству. Тихо, чисто, и кормить будут. За мой счёт, пока не уедем.

Я открыл рот, чтобы возразить, предложить свои жалкие монеты, но он отрезающе махнул рукой.

– Молчи. Не до того сейчас, и работу я тебе дам. Будешь помогать моим людям: грузить-разгружать товары, ухаживать за лошадьми, что-то по мелочи по хозяйству здесь, в трактире. Как подсобный рабочий. Платёж – кров, еда и место в моём караване, когда через пару недель тронемся обратно в Зорень.

Он посмотрел на меня строго, почти по-отцовски.

– Договорились? Или у тебя есть другие, более дурацкие планы?

Во мне что-то дрогнуло и рухнуло. Не ожидание чуда, а та ледяная глыба отчаяния и ответственности, что сжимала грудь все эти дни исчезла. Появился мост: хрупкий, временный, но мост через бездну ближайшего будущего. Не нужно было сегодня же идти в слободы, униженно проситься в подмастерья. У Ани будет крыша и еда. У меня – занятие и цель.

– Договорились, – выдавил я из себя, и голос снова подвёл, став сдавленным. – Спасибо вам, господин Василий. Большое спасибо.

– Ладно, ладно, – буркнул он, отводя глаза, будто смущённый искренностью. – Кончай киснуть. Сейчас я договорюсь с хозяином насчет комнаты. А ты беги, забирай ту девочку и ваши пожитки. Приводи сюда и смотри, чтобы она поела как следует. Понимаешь?