Текст книги "Великий Кузнец (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Мы сели. Мой учитель положил кожаный мешок себе на колени, не выпуская его из рук. Наступила короткая пауза. Барон сложил пальцы домиком и оперся подбородком на них. Его взгляд скользнул по мешку, потом вернулся к лицу кузнеца.

– Мастер Железнов, человек, для которого вы делали «Белый Ветер»... лорд Вальтер Каменный: остался доволен. Возможно, у меня будут ещё подобные заказы к вам.

– Благодарю, барон, – сказал Григорий нейтрально.

Небольшое мгновение тишины и дворянин продолжил разговор:

– Я слышал, у вас был успех на фестивале, – сказал он.

Не вопрос. Констатация.

– Король Эдмунд купил ваш клинок.

– Да, барон.

– Двадцать золотых, как мне сообщили.

– Да.

Ещё пауза. Барон откинулся в кресле, взял со стола небольшую серебряную шкатулку, открыл её, достал сушёную ягоду какого-то тёмно-фиолетового цвета и положил в рот. Жевал неспешно, изучая нас.

– И я также слышал, что поток заказов в вашу кузню... увеличился.

– Увеличился, – подтвердил Григорий.

Его голос был спокоен, но я слышал лёгкое напряжение в нём. Он ждал, куда поведёт барон.

– Хорошо, – кивнул Лествице. – Это радует. Стабильный бизнес в моих владениях – это всегда хорошо для всех. Однако... – он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе, – это также означает, что условия нашей... договорённости могут быть пересмотрены.

Я почувствовал, как учитель рядом со мной замер. Его пальцы сжали мешок ещё крепче.

– Я пришёл, чтобы закрыть долг, барон, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость: пока не вызов, но гранитная уверенность. – Девятнадцать золотых монет. Полная сумма за «неуплаченную» аренду кузни, согласно вашим... записям.

Он поднял мешок и поставил его на край стола. Не бросил, не швырнул, а спокойно поставил. Тяжёлый, наполненный металлом, он глухо стукнул о полированное дерево.

Барон посмотрел на мешок. Потом медленно, слишком медленно, протянул руку, развязал шнурок, заглянул внутрь. Золото блеснуло в свете из окон. Он не стал пересчитывать. Просто кивнул.

– Долг, действительно, составляет левятнадццать золотых, – произнёс он. – И вы принесли полную сумму. Это... ответственно с вашей стороны, мастер Железнов.

Он закрыл мешок, отодвинул его от себя, как бы давая понять, что предмет сделки завершён. Но его глаза не отпускали Григория.

– Однако, – продолжил он, – арендная плата, конечно, это одно. Но есть и другие аспекты. Безопасность квартала, поддержание инфраструктуры, защита от... нежелательных элементов. Ваша кузня потребляет много угля, много воды, производит много ценных изделий: всё это требует ресурсов и дополнительно присмотра из-за возросшей известности вашего предприятия.

Мой учитель молчал, глядя на него. Я видел, как под его рубахой напряглись мышцы шеи.

– Я предлагаю, – барон снова взял перо, покрутил его в пальцах, – оставить текущую ежемесячную плату за аренду как есть. Но добавить... скажем, десять процентов от вашей чистой прибыли в качестве взноса за дополнительные услуги и защиту.

Воздух в кабинете стал густым, как расплавленное стекло. Я слышал тиканье больших настенных часов где-то в углу: тик-так, тик-так.

Григорий медленно выдохнул.

– Барон, – сказал он, и его голос был низким, спокойным, но каждое слово было отчеканено как клинок на наковальне. – Долг выплачен. Арендный договор, который мы подписывали, не предусматривает процентов от прибыли, только фиксированную плату. И я готов продолжать платить эту плату. Но не больше.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Король Эдмунд купил мой клинок и повесит его в своей галерее. Это значит, что имя моей кузни теперь вновь известно при дворе, вы права популярность «Алой Подковы» действительно растет. И, если что-то... изменится в условиях аренды, боюсь, я буду вынужден обратиться за разъяснениями к королевским чиновникам, к гильдии кузнецов и торговцев. – во взгляде и словах кузнеца теперь был явный вызов и угроза.

Барон Лествице на секунду замер. Его тонкие губы сжались в узкую белую линию. Карие глаза стали ещё холоднее, но в них мелькнуло что-то новое: суровый расчёт и гнев? Может быть, он взвешивал: стоит ли настаивать на десяти процентах, рискуя шумом, который может привлечь внимание? Или лучше оставить всё как есть, получая стабильную, хоть и меньшую прибыль, но сохраняя контроль? Стоит ли как-то проучить наглеца, чтобы другим неповадно было?

Часы тикали. За окном пролетела птица, тень мелькнула на стене. Наконец дворянин отложил перо и слегка кивнул.

– Вы правы, мастер Железнов, – произнёс он, и в его голосе снова появилась та бархатная мягкость, но теперь она звучала гораздо натянутей. – Договор есть договор. Фиксированная плата остаётся, будем считать вопрос закрытым.

Он слишком резко поднялся из-за стола, что было неожиданно. Подошёл к окну и стоял спиной к нам, глядя на свой ухоженный двор.

– Вы можете идти. Следующая месячная плата в один золотой как обычно: к концу недели.

– Вы кое-что забыли, уважаемый барон. – сдержано подчеркнул кузнец.

– Что вы имеете в виду? – сухо произнес человек, не оборачиваясь.

– Я попрошу дать мне чек, расписку или документ о полученных вами от меня средствах в уплату моего долга.

– Ах, да, конечно. – обернулся барон с притворной улыбкой, направляясь к своему столу.

– И будьте так добры, вычеркнуть мой долг из вашей книги прямо сейчас.

– Ох, боже, если бы я вас плохо знал, мастер Железнов, то подумал, что вы мне не доверяете.

– Будьте так любезны. – холодно отчеканил мой мастер.

После получения всего требуемого и тщательно перепроверив документ в своих руках, Григорий медленно поднялся, а я последовал за ним. Мы поклонились: снова ровно настолько, насколько нужно и развернулись к выходу.

Я с мастером вышел, дверь закрылась за нами с тихим щелчком. Слуга, ждавший в коридоре, молча проводил нас обратно ко входу. Мы шли по каменным дорожкам, мимо фонтана, мимо стражей у ворот. Только когда тяжёлые дубовые ворота закрылись за нашей спиной, и мы оказались на оживлённой улице среднего яруса, моя мастер остановился. Он прислонился к каменной стене, закрыл глаза и глубоко, с дрожью, выдохнул.

– Сделано, – прошептал он. – Чёртов долг закрыт.

Я стоял рядом, глядя на его лицо. На морщины у глаз, на твёрдую линию губ, на капельку пота на виске. Он выглядел одновременно уставшим и... освобождённым.

– Он сильно хотел эти десять процентов, – сказал я тихо.

Григорий открыл глаза, посмотрел на меня, в его взгляде была усталая мудрость.

– Хотел, но не получил, потому что теперь у нас есть имя и это имя услышали наверху. – Он оттолкнулся от стены и выпрямился. – Это не значит, что этот жадный до денег и хитрый лис оставит нас в покое. Барон Лествице не из тех, кто просто отпускает, с этим человеком нельзя лишний раз расслабляться, но теперь у нас есть пространство для манёвра и время. На одну проблему меньше.

Мы пошли обратно вниз, по широкой лестнице, к нашим кварталам. «Солнце» уже начало клониться, окрашивая серый камень пирамиды в тёплые золотистые оттенки. Где-то вдалеке, с нижних ярусов, доносился привычный гул города: крики торговцев, стук молотов, ржание лошадей.

– Завтра, – сказал Григорий, уже почти у нашей арки, – завтра начнём новый заказ для купца из Торгового ряда. Пара доспехов для его охраны: хорошая сталь, простая отделка, но работа, есть работа, да и платят теперь нам щедро. Я сегодня отдохнем и немного отметим.

Я улыбнулся и кивнул.

…

27. Истинная личина

…

Они ушли – кузнец с его рыжим щенком. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком, оставив в кабинете тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем маятниковых часов да лёгким потрескиванием дров в камине.

Барон Лествицы не повернулся сразу, он остался стоять у высокого окна с витражными стёклами, скрестив руки за спиной. Пальцы его правой руки медленно сжимались и разжимались, будто перебирая невидимые чётки. В отражении на тёмном стекле его собственное лицо казалось искажённым, размытым цветными бликами: строгим, холодным, с тонкой линией губ, сжатых в почти незаметную нить.

«Будьте так любезны».

Слова кузнеца висели в воздухе, как дым после выстрела.

«Какая наглость, подкреплённая намёком, нет: прямой угрозой. Глупец: грязный простолюдин, увалень с начищенными до блеска молотами и мозолями на лапах. Он думал, что одно имя, мелькнувшее в королевской галерее, делает его неуязвимым?»

…

Через минуту по распоряжению дворянина в углу кабинета, у книжного шкафа, застыли в почтительной готовности двое его охранников: железный ранг, оба. Не молодые горячие головы, а седеющие у висков мужчины с лицами, на которых жизнь оставила не мало шрамов. Они носили простую, но добротную кожаную броню поверх кольчуг, длинные мечи на боку. Их звали Варфоломей и Конрад: они служили барону уже целых десять лет и знали язык его пауз, его взглядов, его молчаливых приказов.

Мелкий вельможа медленно обернулся. Его карие глаза (холодные и внимательные) скользнули сначала по потертому кожаному мешку с золотом на краю стола, потом перешли к охранникам.

– Он отказался, – произнёс барон тихо, без эмоций. – От «защиты», от разумного предложения о… партнёрстве.

Варфоломей, тот что повыше и похудее, с длинным шрамом через бровь, едва заметно кивнул: он все понял. А Конрад (коренастый, с бычьей шеей) лишь слегка наклонил голову.

– Глупый гордец, – продолжил барон, подходя к столу. Он взял серебряную шкатулку с ягодами, достал ещё одну, раздавил её между пальцами: тёмно-фиолетовый сок окрасил кончики его тонких пальцев. – Думает, что законы и договоры защитят его от... реалий этого города, от его тёмных переулков.

Он вытер пальцы о шелковый платок, вынутый из кармана камзола.

– Ему нужно напомнить. Тактично, чтобы понял, что его благополучие... хрупко. Что оно зависит не только от его молота, но и от доброй воли тех, в чьём квартале он живёт.

Он посмотрел прямо на Варфоломея.

– Вы знаете, где найти нужных людей: тех, кто не задаёт лишних вопросов и умеет работать... аккуратно.

Варфоломей кивнул второй раз. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым от старой травмы горла:

– Знаю, господин. Правда, те, к кому мы обычно обращались, пока недоступны, но Конралд имеет некоторые связи в районе Ржавых Ключей.

– Да босс, там есть шайка, что кличут Братьями Грязные Лапы. – подтвердил бугай.

– Как я слушал, они берутся за такие дела: довольно дёшево, тихо, и... без лишней жестокости, если предупредить. – продолжил его сослуживец.

– Предупредите, – отрезал барон. – Я не хочу трупов, не хочу, чтобы кузнец или его девочка были покалечены так, что не смогут работать. Мне нужен... урок. Наглядный урок, к примеру: легкий пожар в кузне ночью. Пусть горит уголь, инструменты, испортится сталь. Пускай они проснутся от дыма, от криков, увидят, как их труд превращается в пепел. И пусть при этом «случайно» пропадут самые ценные вещи из лавки: те, что на виду.

Он сделал паузу, давая приказу осесть в сознании слушателей.

– Это должно выглядеть как обычное ограбление: жадные воры, увидевшие рост заказов, решили поживиться при этом неудачно устроили пожар. Никакой связи со мной, никаких следов и доказательств.

Конрад хмыкнул, коротко, как удар топора по полену:

– Братья Грязные Лапы любят пожар. У них один – бывший поджигатель из квартала Красильщиков. Знает, как развести пламя, чтобы горело долго, но не вырвалось за стены.

– Подойдет, – барон позволил себе тонкую, без тепла, улыбку. – Завтра ночью, после полуночи, когда город уснёт, кузня «Алая Подкова» в квартале Старых Стен будет гореть. Оплата – обычная их ставка плюс десять процентов за... аккуратность. Деньги возьмёте из казны и лично проследите, чтобы они не перегнули палку. Конрад – отвечаешь головой. Варфоломей, ты как всегда за главного: если сильно покалечат, переусердствуют с пожаром или не дай боги убьют кого-то – у них и у вас будут проблемы. Со мной.

Охранники обменялись взглядами и кивнули почти синхронно. Они понимали: хозяину нужен был испуг, убыток, унижение, точно не смерть и не серьезная травма. Смерть привлекала внимание городской стражи, гильдий, и заставляла задавать лишние вопросы. А испуганный, обобранный кузнец, чья кузня едва не сгорела, в следующий раз будет куда сговорчивее, да и остальным жаркий пример.

– Будет сделано, господин, – сказал Варфоломей.

– Идите, – дворянин махнул рукой, отворачиваясь к окну. – И... пусть этот урок будет понятен.

Охранники поклонились и бесшумно выскользнули из кабинета. Дверь снова закрылась. Барон Лествице остался один, он смотрел в окно, на свой ухоженный двор, на фонтан, на каменные дорожки. Где-то там, внизу, в хаосе нижних ярусов, в квартале Старых Стен, глупый кузнец, вероятно, уже праздновал свою «победу». Расплатился с долгом: стоял гордо и прямо, думал, что вырвался из петли.

Барон тихо рассмеялся. Звук был сухим, безрадостным.

– Никто ничего не вырывает у меня просто так, Железнов, – прошептал он в стекло. – Петля лишь ненадолго ослабляется для виду, чтобы затянуться туже в следующий же миг. А завтра ночью... завтра ночью ты почувствуешь её холодное прикосновение на своей шее.

Он отвернулся от окна, сел за стол, снова взял перо. На листе перед ним лежали цифры – доходы от аренды, проценты, планы. Он аккуратно еще раз провёл черту под колонкой с долгом Григория Железнова. Долг закрыт.

А ниже, на чистом поле, он начал выводить новые цифры. Улыбка дворянина стала чуть шире:

«Всё в порядке, всё идёт по плану. Просто нужно было чуть более... наглядной демонстрации, кто здесь хозяин. Что же, не впервой».

…

28. Ночные посетители

…

Вечерело. Магический кристалл на вершине дворцовой пирамиды начал свой обычный путь к ночному сиянию: уже давно погасла его яркая белизна, затем золотистое свечение начало медленно утопать в оранжевых, потом он погас в глубоких багровых тонах. Стены нашей кузни в квартале Старых Стен, обычно серые от копоти, налились в предзакатном свете тёплым медным отблеском. Окна жилой части, пристроенной сбоку, светились уютным жёлтым светом: Аня зажгла масляные лампы.

Запах, что шёл из открытой форточки кухни, заставлял живот сводить от голода после целого дня, проведённого на ногах. Не просто похлёбка: пахло тушёным мясом с кореньями, свежим ржаным хлебом, только что вынутым из печи, и чем-то сладковатым, возможно, печёными яблоками с мёдом. Аня готовила как её мать, умершая несколько лет назад: щедро, с любовью, не жалея специй, которые её отец привозил иногда с рынка.

Ужин мы ели за большим дубовым столом в общей комнате: той самой, что служила и столовой, и гостиной. Аня молча разливала похлёбку по глиняным мискам, её лицо в свете лампы было сосредоточенным, уставшим, но довольным. Она знала, что долг закрыт, видела облегчение на лице отца и, хотя она ничего не говорила, в её движениях была та же тихая радость, что и у нас.

– Спасибо, дочка, – сказал Григорий, беря свою миску.

Его огромная рука, привыкшая сжимать рукоять молота, казалась неловкой с деревянной ложкой, но он ел аккуратно, с почтительностью человека, знающего цену еде.

– Пожалуйста, отец, – ответила она, садясь напротив меня.

Её глаза, карие и внимательные, мельком встретились с моими. Она чуть улыбнулась уголками губ. Я улыбнулся в ответ.

Мы ели почти в молчании, но это было хорошее, сытое молчание. За окном окончательно стемнело, багровый свет сменился тёмно-фиолетовым, а затем чёрным бархатом ночи, по которому уже плыли первые голубые звёзды. Где-то вдалеке, с улицы, доносились редкие голоса прохожих, лай собаки, потом и они стихли.

Когда миски опустели, Аня собрала посуду.

– Я приберусь, – сказала она, уже вставая. – Вы, наверное, хотите поговорить.

Григорий кивнул.

– Да, дочка. Спасибо.

Она ушла на кухню, и вскоре оттуда послышался звук льющейся воды да стук глиняной посуды. Григорий отодвинул свою табуретку, взглянул на меня.

– Пойдём в кузню.

Мы вышли через узкую дверь, что вела прямо из жилой части в цех. Кузня ночью была иным местом: горны (потухшие, холодные), пахло не жаром и углём, а остывшим металлом, кожей мехов, маслом для инструментов. «Звездный» свет, просачиваясь сквозь закопчённые окна под самой крышей, ложился на наковальню серебристой полосой: он выхватывал из тьмы ряды молотов на стене, клещи и формы. Было тихо: так тихо, что слышно порой собственное дыхание.

Григорий подошёл к своему главному горну, положил ладонь на холодный кирпич. Он стоял так несколько секунд, потом повернулся ко мне, и в полумраке его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены пирамиды.

– Знаешь, Яр, – начал он, и голос его был тише обычного, без хрипотцы, почти задумчивый, – когда я был мальцом, твоих лет, нет, даже младше, мой дед часто брал меня сюда: в эту же самую кузню. Он был... не таким как я. Высокий, сухой, с руками длинными и жилистыми. Не кузнец, а скорее ювелир по металлу: часто делал украшения, инкрустации для дворянских доспехов, рукояти для церемониального оружия.

Он замолчал, глядя в темноту, будто видел там не стены, а что-то другое.

– Он баловал меня страшно. Всегда припасал кусочек сахара или сушёной вишни в кармане своего кожаного фартука. Разрешил в первый раз раздуть мех, когда мне было всего восемь: я был ужасно неловкий и сил не хватало, а он только смеялся, глухим таким смехом, и гладил меня по голове, весь в угольной пыли. Говорил: «Гриша, сила придёт, а терпение – это дар. Учись ждать, когда металл созреет, как ягода». – Григорий качнул головой. – Я тогда не понимал: хотел всё и сразу.

Он оторвался от горна, прошёлся по цеху, его тяжёлые сапоги глухо стучали по каменному полу.

– Потом дедушка умер, от болезни да старости. А затем кузню заложил и продал мой отец. После наемничество, а затем меня забрали в ополчение. А после всего... после всего я решил стать кузнецом и вернуть себе наследие моего предка. Но вскоре попал в долговую яму к Лествице…

Он остановился перед наковальней, положил на неё обе ладони, как бы ощущая под ними память тысяч ударов.

– Но сейчас... сейчас у нас есть настоящий шанс: золото от короля, заказы и имя. Я поднакоплю: ещё год, может два и выкуплю её, «Алую Подкову» обратно. Восстановлю: не для себя – для него. Чтобы его молот, молот предка снова гремел в этом квартале. И чтобы... – он обернулся, и его глаза в полумраке встретились с моими, – чтобы было кому передать это наследие и имя после меня.

Он не сказал прямо. Не сказал «ты, Яр – мой наследник». Но эти слова висели в тёплом, пахнущем металлом воздухе кузни. Они были в его взгляде: в этом новом, намеке на настоящее уважение, что постепенно появилось у него. В том, как он теперь начал советоваться со мной по поводу будущий работ, в особенности, если дело казалось дерева.

Я стоял, и комок подступил к горлу: гордость, страх, ответственность, что давила на плечи, хоть официально мне всего двенадцать. Я видел его мечту: не просто выжить и жить в достатке, а вернуть и, если повезет, преумножить наследие. И видел своё место в ней, но также видел и свою немощь: свой дар, который был лишь тенью настоящей магии. Свою неспособность дать кузне то, что ей было нужно больше всего: силу зачарования, которая могла бы попытаться поднять её выше всех остальных.

– Я... постараюсь быть достойным и помочь вам, мастер, – выговорил я, и голос мой прозвучал хрипло.

Григорий улыбнулся: широко, по-настоящему.

– Ты уже делаешь достаточно, парень. Уже достаточно, не бери на себя слишком много. Это все лишь мечты старика вроде меня, у тебя же должны быть свои мысли, свои мечты и свой путь.

Он потрепал меня по плечу, и его рука была тёплой, тяжёлой и отеческой.

– Ладно. Пора спать. Завтра рано вставать: заказ от купца ждёт.

Мы вернулись в дом. Аня уже закончила на кухне, пожелала нам спокойной ночи и ушла в свою комнату. Григорий, потянувшись, отправился в свою. Я забрался на свой чердак – маленькое пространство под самой крышей, где стояла узкая кровать, сундук с моими вещами и стол у слухового окна.

Но сон не шёл. Я лежал, уставившись в потолочную балку, по которой ползла тень от голубых звезд за окном. Мысли кружились, как листья в вихре: будущее, кузня, наследство, надежды Григория, моя слабость. Моя бесполезная метка, которая годилась лишь для того, чтобы ставить подписи на великих творениях других. Почему у меня нет настоящего дара? Почему я не могу вложить в сталь огонь, или лёд, или прочность? Почему всё, что я могу – это писать слова, которые ничего не меняют?

Я ворочался. Время текло медленно: звёзды за окном смещались, совершая свой немой путь по ночному небу. В доме было тихо: слышно было лишь тяжёлое, ровное дыхание Григория где-то там за стеной да редкий скрип половиц, остывающих после дня.

А потом звук: не громкий, не крик. Скорее... глухой удар, потом дребезжание, завтем тихий, подавленный стон: снизу, где-то с кухни.

Я замер и прислушался. Может, Аня не спит? В отличии от её отца, что спал мёртвым сном, у нее наоборот всегда был чуткий сон, поэтому по ночам мне следовало либо оставаться в своей комнатушке, либо быть максимально осторожным. Может, сама пошла попить воды и уронила что-то? Но следом послышался шёпот: чужой, грубый, перебиваемый другим. И ещё один звук: приглушённый, точно кто-то пытается крикнуть, но ему не дают.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я быстро сполз с кровати: босиком, в одной рубахе. Пол под босыми ногами был холодным. Я подкрался к люку, что вёл вниз, приоткрыл его на сантиметр и увидел: на кухне, в слабом свете ночника, оставленного на столе, метались тени.

Трое, все в чёрном, с натянутыми на лица тряпичными масками, прорезями для глаз. Один (коренастый, с бычьей шеей) держал Аню. Она стояла в ночной сорочке, бледная как полотно, глаза ее были огромные от ужаса. Его грязная ладонь была прижата к её рту, другая обхватывала её за талию, прижимая к себе. Она дёргалась, но он явно был на в несколько раз сильнее.

Второй, высокий и тощий, обыскивал полки у печи. Третий, поменьше ростом, сгорбленный, копошился у сундука, где Григорий хранил выручку от мелких продаж. Вроде, судя по тихим звукам, доносящимся с кузни, был и кто-то еще, но не был уверен.

– Тише, сучка, – прошипел тот, что держал Аню, и его голос был хриплым, пьяным от злобы. – Не дергайся, и целой останешься, а может, ещё и повеселимся, а?

У меня в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я не думал, я взял свой мешочек с монетами, распахнул люк шире, раскрыл связку с медными монетами, просто резко бросил содержимое с лестницы и закричал во всю глотку:

– МАСТЕР! ГРАБИТЕЛИ!

Звук моего крика в ночной тишине был как удар грома. На кухне всё замерло на долю секунды. Потом высокий грабитель резко обернулся, его глаза в прорезях маски сверкнули. Державший Аню случайно ослабил хватку.

И этого хватило: девчонка, воспользовавшись моментом, вцепилась зубами в его руку. Тот взвыл от боли и отшвырнул её. Она упала на пол, откатилась к печи, хватаясь за полено, лежавшее рядом.

Но я уже не смотрел на неё. Я смотрел на дверь в комнату Григория. Она распахнулась с такой силой, что сорвалась с петли и рухнула на пол. В проёме стоял мастер.

Он был без рубахи, только в штанах и босой. Его мощное тело, покрытое старыми шрамами и налитыми мускулами, казалось высеченным из гранита в тусклом свете. В руке он сжимал не меч, не кинжал, а свой запасной большой кузнечный молот. Тот самый, что весил как годовалый ребёнок. В другой руке лежала короткая, тяжёлая кувалда поменьше, обычно для грубой работы.

Лицо его не выражало ни страха, ни ярости. Оно было... пустым. Пустым и страшным в своей сосредоточенности. Это было лицо не кузнеца, а воина. Того самого третьего ранга (железо), что прошёл через десятки стычек в тёмных переулках и на границах осколков.

– Вон из моего дома, – произнёс он, голос был низким, ровным, но каждый звук в нём был как удар молота по наковальне.

Грабители опешили, но ненадолго. Высокий выхватил из-за пояса короткий меч. Коренастый, потирая покусанную руку, достал дубину с гвоздями. Третий, сгорбленный, отпрянул к двери.

– У нас приказ без... – начал было высокий, но коренастый рявкнул:

– Да знаю я! Но сначала с ним надо разобраться, он нас так просто не отпустит.

Они бросились на Григория одновременно. Высокий с мечом метил снизу-вверх, целясь в живот. Коренастый с дубиной бил сверху, по голове.

…

29. Жизнь и надежды

…

Григорий парировал удар меча кувалдой: металл звенел, высекая сноп искр в полумраке кухни. Одновременно он развернулся всем корпусом, и его большой молот как-то умудрился опить короткую, но страшную для врага дугу в этих стеснённых условиях. Удар пришёлся не по дубине, а по предплечью коренастого бандита. Послышался сухой, отвратительный хруст, как будто ломали сухую ветку. Громила с бычьей шеей взвыл и отлетел, как тряпичная кукла, ударившись спиной о массивный буфет. Посуда на полках задребезжала, несколько тарелок со звоном разбились о пол.

Сгорбленный бандит попытался воспользоваться моментом. Он вынырнул из тени, в его руке блеснуло лезвие длинного, гнусного кинжала, но он не учёл Аню позади.

Девушка с поленом вскочила на ноги и, не раздумывая, со всей силой, доставшейся ей от отца, ударила им нападающего по затылку. Раздался глухой, мокрый стук. Полено треснуло пополам в её руках. Сгорбленный грабитель беззвучно сложился, как пустой мешок, и рухнул лицом в пол. Как минимум он потерял сознание.

Но передышки не было. Двое оставшихся (высокий с мечом и коренастый со сломанной рукой, но всё ещё держащий дубину уже в левой) все еще сражались. Их движения… они точно не просто бандиты, они умели драться в паре. Один атаковал, другой тут же перекрывал возможный ответ Григория. Меч свистел, целясь в ноги, в бока, пытаясь найти проход в грубой, но эффективной обороне кузнеца. Дубина с гвоздями, хоть и в неловкой левой руке, наносила размашистые, тяжёлые удары, заставляя мастера отступать, упираться спиной в стену.

Григорий сражался молча, лицо его было искажено не болью, а невероятным напряжением. Мускулы на его торсе и руках играли, как канаты. Он парировал, уворачивался, отвечал короткими, мощными выпадами кувалды. Но он был один, а их двое. Кузнец давно не имел боевой практики, он все равно успевал за их движениями, но еле-еле и кое-как. Каждый блок отзывался глухим ударом по его рукам, каждый отскок отнимал дыхание. Мы с Аней метались на краю этого ада, не в силах помочь. В этой круговерти стали и ярости мы были лишь мишенями, обузой. Может бросить что-то?

И тогда из двери, ведущей в кузню, выбежали ещё двое: тоже в чёрном и в масках. Они присоединились к бою, а за ними повалил густой, едкий, чёрный дым и искры. На полу было множество побитой посуды, в том числе и лучины. Изначально скромные искры огня быстро перекинулись на лужицы горючей жидкости вокруг и тут же вспыхнули опасным огнем, что быстро начал пожирать все вокруг. Некому было заняться тушением пожара. Вскоре последовал треск: гулкое потрескивание сухих балок и вспышка алого пламени из кузни, осветившая весь проход. В глазах бандитов, мелькнувших в прорезях, теперь был не только злой умысел, но и паника: пожар явно уже вышел из-под контроля, превращаясь в настоящий ад.

– Братва! Всё пошло не так! – прохрипел один из них, новоприбывший, увидев сгорбленного соратника, лежащего без движения, и коренастого, корчащегося от боли со сломанной рукой.

Высокий с мечом, видимо, их предводитель, яростно рявкнул:

– Задание провалено! Выносим своих и на выход!

Но коренастый, тот самый, с бычьей шеей, зарычал от бешенства и боли. Его глаза налились кровью, он больше не думал о приказе. Он был словно под эффектом какого-то состояния.

– Он мой! – проревел он и, забыв про руку, бросился на Григория, занося дубину.

В этот критический миг Григорий резко обернулся ко мне и Ане. Его голос, перекрывая шум боя и нарастающий гул пожара, рухнул на нас, как удар топора:

– Аня! Яр! На улицу! Стража! Соседей! БЕГИТЕ!

Аня на мгновение застыла, глядя на отца. Потом её лицо исказилось, но не страхом, а яростным пониманием. Она кивнула и резко бросилась к входной двери, распахнула её с такой силой, что та ударилась о стену. Она выскочила в ночь, крича во всё горло: «ПОЖАР! НАПАДЕНИЕ! ПОМОГИТЕ!»

Я же... я замер. Не из страха, а из какого-то другого оцепенения. Я видел, как мой мастер, отвлекаясь на нас, пропустил молниеносный выпад одного из новоприбывших бандитов. Тот, маленький, юркий, проскользнул сбоку и всадил короткий, с широким лезвием кинжал кузнецу в бок, чуть выше таза.

Мастер ахнул: коротко, глухо, будто воздух вышибло ударом. Он отшатнулся, лицо его побелело. Бандиты, видя это, начали пятиться к дверям, к окнам: языки пламени лизали косяки, потолок над кухней начал дымиться.

Но Григорий Железнов не упал. Даже с кинжалом в боку, его взгляд, туманный от боли, вдруг пронзил того самого коренастого громилу, который с безумным рёвом вновь замахивался на него. И в этом взгляде была не ярость, а холодная, безжалостная эффективность бывалого бойца.

Когда дубина пошла вниз, Григорий, вместо того чтобы блокировать, рванулся навстречу. Он проигнорировал удар по плечу (гвозди впились в мышцу, но он даже не дрогнул), и его левый локоть со всей мощи врезался в челюсть нападавшего. Послышался ещё один хруст. Одновременно его правая рука с кувалдой нанесла короткий удар по уже второму предплечью бандита. Из-за резкой боли дубина вывалилась из руки.

Высокий предводитель орал: «Бросай его! Отступаем!», но его уже никто не слушал, не слышал. Оставшиеся двое видели только мертвого товарища с пробитой головой и раненого, но всё ещё стоящего на ногах кузнеца. Ярость и страх смешались в них в ядовитый коктейль.

Коренастый, теперь уже с двумя переломанными руками и с окровавленным лицом, с безумием в глазах полностью игнорируя боль пошел на Григория с голыми руками. А двое других, видя его открытую спину, синхронно ринулись вперёд, занося свои кинжалы: такие же короткие и широкие, как тот, что уже торчал в боку мастера. Длинный же, не имя иного выбора, также направил свой меч на противника. Лезвия блеснули в отблесках пожара.

Григорий понял, что развернуться огромным молотом в тесноте, с раной в боку и отравой, которая уже начинала жечь жилы и насылать туман в глаза, он не успеет. Шансов почти не было. Инстинкты и опыт говорили, что самым опасным был именно безоружный ненормальный бугай впереди. Однако, кузнец также понимал, что ему уже не выбраться живым и отпускать безумца также нельзя.

И тогда он сделал единственное, что мог: мгновенно мастер откинул свой большой молот прямо в противника с мечом, заставив того отступить и потерять момент. Тяжёлый кусок металла с глухим стуком упал на пол, не попав по увернувшейся цели. Последним же титаническим усилием воли Григорий развернул кувалду в правой руке и, игнорируя бандитов позади и безумие коренастого, который уже почти свалился на него, пытаясь вцепиться в мастера своими зубами, нанёс удар на опережение.