Текст книги "Великий Кузнец (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Я кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Развернулся и почти выбежал из трактира. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь дымку над Аргонисом, вдруг показалось не таким уж равнодушным. Путь был выбран. Не самый смелый, не самый амбициозный, но единственно верный сейчас. Мы едем домой. А там… там будет видно. Главное – вывести Аню из этого ада, дать ей шанс снова стать собой. А уж потом можно будет думать и о своей судьбе, и о мечтах, и даже… возможно, о холодной, отложенной на потом мести.

…

33. Начало восстановления

…

Две недели в «Золотом Якоре» прошли под знаком тяжёлого, но целительного труда и медленного, хрупкого душевного выздоровления.

Моя жизнь свелась к простому, почти примитивному ритму. Я стал грузчиком (помощником), подсобным рабочим, мальчиком на побегушках. Работа начиналась на рассвете, когда двор трактира ещё пах ночной сыростью. Помощники Василия (настоящие грузчики – двое крепких, неразговорчивых мужиков по имени Фёдор и Семён) сразу взяли меня в оборот. Они не были злыми, но и сюсюкаться не собирались: я был ещё одной пусть и слабой, но парой рук, и руки эти должны были работать.

Я таскал тюки с шерстью и льном, мешки с зерном и солью, ящики с керамикой и скобяными изделиями, знакомые табуретки и другую мебель. Грузы были разными: одни – относительно лёгкими, но громоздкими, другие – небольшими, но чудовищно тяжёлыми. Спина и плечи горели огнём после первого же дня, ладони вновь покрывались новыми водяными мозолями, которые позже грубели и превращались в жёсткие натруженные участки кожи рядом с прежними кузнечными. Я научился правильно приседать, чтобы поднять тяжесть, распределять вес, работать в паре, передавая ящик из рук в руки. Фёдор, бывший солдат, иногда бурчал короткие указания: «Не горбись, ноги шире», «Дыши в такт, не задыхайся». Это была наука выживания мышц и костей.

Помимо погрузки, были и другие обязанности: помочь на кухне вынести золу из очага, наносить воды из колодца для лошадей, подмести двор, перебрать и смазать сбрую. Я позволял сильно экономить на труде работников «Золотого Якоря». Работа была монотонной, физически истощающей, но в этой монотонности была странная терапия. Не нужно было думать о баронах, о магии и о будущем, переживать за Аню. Нужно было просто делать. И с каждым днём тело, хоть и ныло, но крепло, приспосабливалось. Сильно помогала кузнечная закалка, но тут, все же, мышцы требовались несколько другие. Я даже чуток начал понимать в торговле, слушая разговоры Василия с другими купцами или его указания Фёдору. Запомнил почему выгодно везти шерсть именно сейчас, перед началом осенних холодов, узнал, как оценить качество кожи по запаху и гибкости. Это были крупицы практического знания, далёкие от высокого ремесла кузнеца, но такие же прочные и нужные.

А тем временем, в тихой комнате на втором этаже и за столом в углу общей залы, происходило чудо более важное: Аня постепенно возвращалась к жизни. Не сразу: первые дни она почти не выходила из комнаты, и я приносил ей еду. Но однажды утром я застал её сидящей за нашим общим столиком, на котором были разложены какие-то свитки и гроссбухи Василия. Она сидела, подперев щёку рукой, и внимательно, с легкой морщинкой между бровей, вглядывалась в столбцы цифр.

Василий, проходя мимо, заметил это. Он остановился, посмотрел на неё, на аккуратный почерк в графах (это была его же собственная запись), и что-то сообразил.

– Девушка, – сказал он негромко. – А грамоту знаешь? Цифры различаешь?

Аня вздрогнула и кивнула, не поднимая глаз.

– Отец... нанимал учителя, – тихо произнесла она первые связные слова за много дней.

Так началось её погружение в новое ремесло. Григорий, будучи сам неграмотным, настоял, чтобы дочь освоила письмо, счёт и основы арифметики. «В кузнечном деле без счёта никуда, – говорил он, как позже призналась Аня. – А ещё, если что случится, чтобы не обманули». Горькая насмешливость судьбы: его предусмотрительность стала теперь её спасательным кругом.

Василий, человек практичный, сразу оценил потенциал. Он стал давать ей простые задания: сверить списки товаров, переписать начисто черновик договора, подсчитать расходы на фураж для лошадей на обратный путь. Сначала робко, потом всё увереннее, Аня погружалась в этот мир цифр и строк. Это была работа, не требующая физических сил, но требующая сосредоточенности. И эта сосредоточенность стала для неё щитом от воспоминаний. Она не просто смотрела в окно, она думала, вычисляла, искала ошибки. На её лице, всё ещё бледном, но уже не таком пустом, иногда появлялось выражение лёгкого недоумения или удовлетворения, когда она находила несоответствие и решение. По вечерам она могла уже сама спуститься в зал, поужинать со всеми, и даже изредка, очень тихо, ответить на какой-нибудь вопрос о погоде или о делах.

Я наблюдал за этим, и камень на душе понемногу сдвигался. Она оживала: не той резвой, улыбающейся девочкой из-за прилавка «Алой Подковы», а более тихой, повзрослевшей, но вновь живой. Работа шла ей на пользу куда больше, чем мне.

И вот, в конце второй недели, когда караван был почти готов к отправке, а воздух уже пахло дорогой и пылью будущего пути, в «Золотой Якорь» вошли они.

Первым появился Игнат Рыжебородый. Его коренастая, широкая фигура в потёртой кольчуге, с топором за спиной, заполнила дверной проём. Он окинул зал насмешливым, дружелюбным взглядом своих светло-голубых глаз и тут же заметил меня, таскающего пустые бочки в сторону погреба.

– Ну-ну, поглядите-ка, кто у нас тут вырос за месяц! – провозгласил он своим высоким голосом. – Из подмастерья в грузчики подался? Здорово, Яр!

За ним, словно тени, вошли остальные: Лев Зоркий, по-прежнему такой же худой и собранный, с луком за плечом, Катерина Быстрая в своей неизменной потёртой кожаной куртке, и, наконец, сам Борис Каменев. Лидер команды вошёл последним, его жилистая фигура с прямой спиной и лицом в мелких шрамах внушала спокойную уверенность, а оценивающий карий взгляд нашёл меня, затем скользнул по залу, отмечая обстановку.

Мы встретились взглядами. В их глазах уже читалось знание: слухи, конечно, дошли и до них. Но в их профессии смерть и пожары – часть пейзажа. Они отдали дань уважения молчаливым кивком, без лишних слов соболезнований, которые только ранят.

– Яр, – глухо позвал Борис, подходя ближе. – Слышали, что случилось. Скверное дело.

– Да, – просто ответил я, откладывая бочку.

– Мы снова, как обычно, – продолжил Борис, опуская голос. – Будем сопровождать караван Василия в ваши края через Глыбоград. Маршрут тот же, опасности те же. Будет возможность – поговорить в пути.

В его словах «поговорить в пути» звучало нечто большее, чем просто вежливая фраза. Это был намёк на невысказанное, на понимание, что история не так проста, как кажется. Игнат хлопнул меня по плечу (отчего я чуть не качнулся), Лев кивнул, а Катя, встретившись со мной взглядом, коротко улыбнулась: улыбкой, в которой была и поддержка, и готовность к действию.

Их присутствие, их привычная деловая готовность к дороге, стали последним штрихом в картине нашего отъезда. Они были живым мостом между кошмаром, который оставался в Аргонисе, и неизвестностью пути домой. С ними, железными и бронзовыми профессионалами своего дела, стало чуть спокойнее. Путь в Зорень через знакомый уже Глыбоград теперь казался не бегством, а целенаправленным движением вперёд. Пусть и с грузом пепла в сердце и новыми тяжёлыми воспоминаниями в голове.

…

34. Осень

…

Сентябрь в Аргонисе был не тем хмурым и дождливым месяцем, каким я помнил его из прошлой жизни. Здесь, в этом благословенном осколке, он был первым месяцем последних урожаев.

Воздух, ещё хранивший остаточное тепло ушедшего августа, что шел за июлем, а тот за Солом (тем самым тринадцатым месяцем истинного пика лета, когда центральный кристалл пылал почти белым огнём с утра до вечера) теперь был пронизан новой прозрачной свежестью. Он пах не маревом раскалённых камней и пылью, а спелыми яблоками, дымком первых по утрам костров из сухой лозы и едва уловимой металлической ноткой приближающихся прохладных ночей. Листья на некоторых немногочисленных деревьях в пределах городских стен начинали не желтеть, а будто медленно выгорать, приобретая медные и бронзовые оттенки. Это была не увядающая осень, а благородное, неторопливое шествие к периоду дождей и мягких туманов, после которого, уже к концу декабря, пойдет первый снег и легкие морозы.

Я смотрел на это прощальным взглядом, стоя во дворе «Золотого Якоря». Аргонис был чудом агрономии и магии. Зима тут, по сути, длилась лишь январь – месяц, когда иногда выпадал пушистый, быстро тающий снег, а по утрам на лужах появлялся хрупкий, игольчатый лёд, исчезающий к полудню. Май, июнь, сол, июль, август – были чередой тёплых, «солнечных» месяцев. Остальное время: февраль, март, апрель, а затем и сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь – представляло собой длинную, плавную волну весны и осени, когда земля давала два, а то и три урожая. Потому и называли этот осколок королевской житницей.

На каждом осколке тринадцать месяцев по двадцать восемь дней (ровно по четыре недели), но понятия зимы, лета, весны и осени фактически отличаются от мира к миру.

Караван был готов. Пять повозок, уже знакомых мне чуть ли не до каждой трещины на дышле, стояли, гружёные тюками и ящиками. Лошади, сытые и отдохнувшие, беспокойно переминались с ноги на ногу, чувствуя скорый поход. Василий в своём дорожном плаще с капюшоном обходил всё последний раз, что-то проверяя в гроссбухе. Его лицо было сосредоточено и спокойно.

Я вновь был не пассажиром, а частью механизма. Семён и Фёдор кивали мне, когда я помогал затягивать последние ремни на поклаже. Мои руки, привыкшие к грузу, действовали почти автоматически. На мне была прочная, хоть и поношенная, более теплая одежда, купленная на те несколько серебряников, что остались: грубая рубаха, тёплый жилет, штаны, заправленные в добротные, подбитые гвоздями сапоги от Игната-сапожника из Зорени. За спиной имелся небогатый рюкзак с немудрёными пожитками.

Аня стояла рядом с одной из повозок. Она была одета в простое, но чистое платье тёмного цвета и тёплую шаль, которую дала ей жена трактирщика. В руках она сжимала сверток с документами Василия для проверки в пути. Её лицо было серьёзным и сосредоточенным. Она уже не смотрела в пустоту, а изучала список припасов, сверяя его с тем, что было погружено. Григорий научил её не только грамоте, но и новой ответственности, теперь эта ответственность стала её опорой. Она ловила мой взгляд и кивала: коротко, по-деловому. В её глазах уже не было беспомощности, а лишь глубокая, взрослая усталость и решимость делать то, что должно.

Их, наших стражей, тоже было видно сразу. Команда Бориса рассредоточилась вокруг каравана с небрежной, но бдительной эффективностью. Игнат Рыжебородый, похлопывая ладонью по топорищу, что когда-то купил в «Алой Подкове», что-то говорил грузчику, и его высокий голос и рыжая борода в две косы выделялись в утренней суете. Лев Зоркий уже вскарабкался на верхушку груза одной из повозок, откуда открывался лучший обзор, и его зелёные, внимательные глаза скользили по крышам и переулкам. Катерина Быстрая, закутавшись в свой потёртый кожак, будто невзначай проверяла крепление ножен на бедре, её взгляд был острым и быстрым, как у стрижа. А Борис Каменев о чём-то тихо говорил с Василием. Увидев меня, он кивнул: тот же сдержанный, но узнающий кивок, что означал: «Всё в порядке».

Когда купец дал команду, караван с скрипом и лошадиным фырканьем тронулся. Мы покидали Аргонис через те же ворота, что и месяц назад, откуда дорога вилась к Глыбограду, а потом и дальше, к Зорени.

Я сидел рядом с Аней, время от времени поглядывая на неё. Внешние городские стены с их зелёными подтёками мха и вековой копотью медленно уплывали назад. Мы миновали последние постройки слобод, выехали на большую дорогу, мощённую булыжником. По бокам потянулись бескрайние, ухоженные поля Аргониса. Часть из них уже была убрана – стояли аккуратные стога соломы, похожие на спящих золотистых зверей. На других ещё колосилась пшеница цвета старого золота, и в воздухе стоял густой, сладкий запах спелого зерна.

Это был пейзаж изобилия, порядка и безопасности. Дорога под колёсами была ровной и хорошо наезженной. Воздух, чистый после городских запахов, наполнял лёгкие. Впереди лежал Глыбоград, а за ним дом.

…

Дорога в Глыбоград. Чтобы не давать себе погружаться в тяжёлые мысли, я разговорился к Борисом Каменевым.

– Господин Борис, – начал я. – Можно вопрос о вашем… ремесле? О рангах.

Он бросил на меня короткий взгляд, оценивающий, но без недовольства.

– Спрашивай. В пути время есть.

– Как это вообще работает? – спросил я. – Вот вы – железный ранг. Игнат, Лев, Катя – бронзовые. Как люди вообще становятся бронзовым (вторым) рангом? И что дальше?

Борис хмыкнул, глядя на дорогу, убегающую вдаль между полями.

– Всё начинается с дерева, безранговых не будет учитывать, ими может быть каждый прохожий, даже подросток как ты, без обид – сказал он глуховатым голосом. – Приходишь в любую гильдию искателей. Если тебе есть шестнадцать, то платишь вступительный взнос – обычно несколько серебряников. Тебе выдают деревянный жетон, шестигранный, с выжженным номером и печатью гильдии, а также заполняют бумаги с твоими данными. Первый ранг: по сути, это клеймо «разнорабочего с амбициями». Ты можешь брать самые простые задания: охрана лавки ночью, поиск потерянной кошки в квартале, помощь в погрузке, вроде того, чем ты сейчас занимаешься. Разницы с обычным подёнщиком где-то три: гильдия помогает найти работу, у тебя есть кроха защиты (гильдия может вступиться, если клиент совсем уж обнаглеет или обманет), и… ты обязан отстегнуть ей десятую часть с любого заработка.

– Десять процентов? – уточнил я.

– Именно. За «крышу», доступ к доске заданий и теоретическую поддержку. Многие на дереве и остаются. Обычно понимают, что драться не умеют, магии нет или боятся, и уходят ковать подковы, шить сапоги, в общем, заниматься своим делом или работать на кого-то...

– А как тогда стать бронзовым?

Игнат Рыжебородый, ехавший на коне неподалёку и слышавший разговор, вклинился своим высоким голосом:

– А для этого, пацан, надо экзамен сдать! Не за партой, нет. Либо магический – показать, что ты хоть искру из пальца высечь можешь, либо физический – продемонстрировать владение оружием, силу, выносливость. У нас в Аргонисе, например, есть тренировочный двор при гильдии. Ставишься против инструктора с деревянным мечом, или стреляешь по мишеням, или поднимаешь гирю. Сдал – получаешь бронзовый жетон. Вот он, – он постучал пальцем по металлической пластинке у себя на шее. – Теперь ты уже не просто чернорабочий, носильщик и помощник. Ты – рядовой боец. Самый многочисленный слой в гильдии. Заданий в разы больше: сопровождение караванов вроде этого, охота на мелких тварей у монолитов да в лесах, патрулирование участков дорог.

Я кивнул, мысленно отмечая информацию. Система напоминала профессиональную сертификацию, только с мечами и магией.

– А дальше? До железа, как вы, господин Борис?

Борис на этот раз ответил не сразу, словно подбирая слова.

– Дальше уже серьёзнее. Есть как минимум два пути. Первый – бюрократический. Нужно выполнить десять заданий своего уровня, будучи в бронзе. Разумеется, сделать это надо успешно. После этого снова идёшь на экзамен, но уже сложнее. Надо доказать, что можешь командовать, быстро принимать решения в стычке, можешь нести ответственность не только за себя: это все ты доказываешь успешно выполненными заданиями. А на экзамене ты уже должен сражаться на равных с экзаменующим железного ранга или достойно показать себя перед кем-то рангом повыше. Второй путь – личное распоряжение главы гильдии или рекомендации от очень влиятельного покровителя. Так иногда продвигают своих людей знатные дома или особо отличившихся героев. Но это редкость, ибо рекомендатель поручается за тебя уже своим именем. Чаще же кровь, пот и десять выполненных контрактов второго уровня.

– И так до самого верха рангов? – спросил я.

– Примерно так, но лишь до золота (пятого ранга) – подтвердил Лев Зоркий, не оборачиваясь с своего наблюдательного поста на повозке. Его голос был спокойным и тихим. – От железа к серебру те же десять серьёзных заданий и сложный экзамен. От серебра к золоту все так же. Но к золотому рангу большинство уже сильно не стремятся. Монет, почета и заданий и так хватает. Кто добрался до серебра, тот обычно или уходит на службу к баронам и герцогам капитанами охраны, или становится вольным охотником за действительно крупной добычей. Гильдия для них – больше формальность и сеть связей. Однако кто-то создаёт свою собственную, именитую команду и продвигается дальше.

– А что после золота? – не унимался я: орихалк, адамант, мифрил – эти названия звучали как легенды.

Тут в разговор вступила Катерина, что прыгнула к нам на верх повозки, и в её низком, чуть хрипловатом голосе появились нотки чего-то, граничащего с суеверием.

– После золота, парень, уже не гильдия правит бал. Шестой ранг – орихалк. Экзаменаторов такого уровня днём с огнём не сыскать, говорят они сами по себе – силы природы. Тут уже всё решает слава да подвиги с достижениями. Если ты убил дракона за монолитами и принес его голову, или остановил нашествие пещерных троллей в одиночку, или нашёл легендарный артефакт глубоко в подземелье… Гильдии остаётся только склонить голову и выдать тебе новый жетон. Адамант и выше… – она махнула рукой. – Это уже уровень героев эпосов, королевских чемпионов, архимагов. Их единицы на любое королевство.

Я переваривал услышанное. Система была логичной: от простого исполнителя через постепенное усложнение задач к настоящей элите, где формальные правила уступали место личной силе и славе.

– А насчёт силы… – я осторожно подобрал слова. – Вот бронза и железо. Железный всегда сильнее?

Борис усмехнулся, и в этой усмешке был весь его опыт.

– Всегда? Нет, всё индивидуально. Удача, обстановка, внезапная болезнь, ловушка – миллион причин, почему железный может пасть от руки бронзового. Но если говорить в среднем… о грубой силе, опыте, живучести… – он посмотрел на своих подчинённых, и те, поймав его взгляд, согласно кивнули. – Железный ранг в среднем стоит двух бронзовых. Не всегда в прямом бою один на два, но по совокупности умений, по тому, как он держит удар, как быстро соображает в драке… Хмм, да, все те же десять процентов, наверное, будет самой грубой, но наглядной мерой. Представь, что бронзовый жетон – это целая единица силы. Тогда железный – это единица и одна десятая, но по всем параметрам, а их великое множество. Серебряный, наверное, против железа будет примерно так же. Но это всё условности, – он серьёзно посмотрел на меня. – Цифры на бумаге. В реальности же один меткий выстрел из лука, один вовремя подставленный кинжал решают всё. Не зацикливайся на рангах: смотри на человека.

Его слова повисли в воздухе, смешавшись со стуком копыт и скрипом колёс. Я смотрел на его железный жетон, тускло поблёскивавший на груди, и думал. Думал о том, что эта система, при всей её внешней чёткости, была всего лишь попыткой измерить нечто неизмеримое – удачу, ярость, навыки, волю к жизни, снаряжение, силу, подготовку и холодный расчёт в глазах перед ударом. И что где-то там, на вершине этой пирамиды, ходят существа, для которых все эти жетоны – просто красивые безделушки. А где-то внизу, у основания, такие, как я, даже не имели и деревянного шестигранника, чтобы начать свой путь к измеряемой силе.

Как я понял, если бы это была типичная ролевая игра и в ней было бы с десяток или пару десятков показателей, то картину можно представить схематично так: допустим, лучник бронзового ранга (Лев Зоркий) и маг железного ранга (неизвестный). Пускай у мага будут такие же характеристики, как и у стрелка, кроме одного: мана. Тогда получается, что, если мы имеем в среднем около пятнадцати различных показателей, тогда количество маны (духа) мага будет аж в четыре-пять раз больше, при этом он будет так же ловок, хитер и силен. И он все равно может спокойно проиграть из-за меткого выстрела Льва, если не имеет нужного набора магических способностей/заклинаний для противодействия, плохо подготовился или удача не на его стороне. Тем более, что меткий стрелок или убийца выглядит как естественный враг для волшебников. Таким образом, даже золотой маг, может легко пасть от удачливого бронзового убийцы или стрелка. Как-то примерно так получается…

…

35. Лесные гоблины

…

Дорога от портала в Зорене вилась через знакомый, но от этого не менее дремучий лес. Воздух здесь пах иначе, чем в Аргонисе: не полевой пылью и спелым зерном, а сырой землёй, прелой листвой, хвоей и влажным мхом. Солнце пробивалось сквозь плотный полог листвы редкими, косыми лучами, рисуя на земле движущиеся световые пятна. Было тихо, слишком тихо для леса, полного жизни. Даже птицы будто примолкли.

Я шагал рядом с повозкой, где сидела Аня, и это неестественное затишье заставляло насторожиться. Команда Бориса, казалось, тоже почувствовала неладное. Они не суетились, но их позы изменились. Лев Зоркий уже не просто сидел на грузе: он стоял на коленях, его лук был наполовину натянут, а зелёные глаза, похожие на глаза хищной птицы, беспрестанно сканировали чащу по обе стороны тропы. Борис и Игнат ехали на конях впереди и сзади каравана, их руки лежали на эфесах оружия. Катерину же я не видел уже минут пять. Она, шедшая у левой повозки, просто растворилась в зеленоватой полутьме под деревьями, не издав ни звука. Именно она первой почуяла беду.

Атака началась не с дикого крика, а с тихого, противного шороха и щелчка тетивы. Из чащи слева, откуда её никто не ждал, вылетела короткая, кривая стрела. Она вонзилась в борт повозки рядом со мной, с глухим стуком воткнувшись в дерево. И в этот же миг из-за стволов, из-под бурелома, из ям, прикрытых ветками, высыпались они: гоблины.

Их было с десяток или чуть больше, может, двенадцать-тринадцать. Невысокие, не выше моих плеч, с длинными руками и короткими кривыми ногами. Кожа землисто-серого или грязно-зелёного оттенка, покрытая струпьями и шрамами. Лица – карикатурно уродливые, с приплюснутыми, острыми или крючковатыми носами, широкими ртами, полными мелких острых зубов, и маленькими, запавшими глазками, полными тупой злобы, жадности и голода. Они были одеты в лохмотья шкур и гнилой ткани. В руках имелось оружие нищенского вида: дубины с каменными осколками, грубо оббитые каменные наконечники на палках, где-то раздобытые тупые ножи из ржавого железа, заточенные кости и самодельные луки с тетивой из жил.

Их сила, как я позже оценил, была не больше моей: силы двенадцатилетнего подростка, но не обременённого ни навыками, ни хорошим оружием. Их главное оружие было в количестве, внезапности и животной ярости.

Но внезапности не вышло. Едва первая стрела вонзилась в повозку, как с тыла, прямо из-за спины уже бегущих в атаку гоблинов, метнулась тень: Катерина. Она выросла будто из-под земли за спиной у двух замыкающих. В её руках мелькнули клинки – короткие, без бликов, матовые, будто вобравшие в себя весь свет леса. Два быстрых, точных движения: почти беззвучных на мой взгляд, если не считать хлюпающего звука резаной плоти и двух коротких, обрывающихся всхлипов. Два гоблина рухнули, даже не успев понять, откуда пришла смерть.

Лес взорвался действием. С вершины повозки, где замер Лев, раздался сухой, чёткий звук тетивы. Щёлк-свист. Один из гоблинов с корявым луком в руке был отброшен назад с торчащей из глазницы стрелой. Щёлк-свист – ещё один, уже с пронзённым горлом, захрипел и упал на колени.

Борис и Игнат не стали дожидаться, пока орда докатится до повозок. Они соскочили с коней и пошли навстречу, не бегом, а быстрым, уверенным шагом профессионалов, которым некуда спешить. Борис, высокий и жилистый, действовал длинным мечом с убийственной точностью. Он не рубил с размаху, наемник делал короткие выпады и отточенные удары, каждый из которых находил свою цель: горло, подмышку, пах. Его лицо было спокойным и сосредоточенным. Игнат же, напротив, вступил в бой с рёвом, от которого содрогнулся воздух. Его боевой топор, казалось, жил собственной жизнью, описывая широкие, сокрушительные дуги. Он ломал и крошил все на своем пути, привлекая к себе максимум внимание врага. Дубина, поднятая для удара, переламывалась пополам вместе с костлявой рукой. Череп, прикрытый лишь тонкой кожей, разваливался, как гнилой орех. Он был ядром, центром притяжения хаоса, в то время как Борис холодным клинком вырезал вокруг себя живую изгородь из падающих тел.

Гоблины, сначала ошарашенные ударом с тыла, теперь метались в панике. Их примитивный строй и задумка мгновенно рассыпались. Несколько, поближе к краю, бросили оружие и с визгом кинулись обратно в чащу. Но бежать было некуда и слишком поздно: кинжалы Катерины, казалось, были повсюду. Она не преследовала их, она предугадывала их путь. Один гоблин, споткнувшись о корень, поднял голову, и получил метательный нож прямо в основание черепа. Второй, уже почти скрывшийся за стволом, вдруг замер, схватившись за горло, из которого хлестала тёмная кровь, и медленно осел.

Бой, начавшийся с выстрела из лука, длился, наверное, меньше минуты. Когда стихли последние звуки (хрипы, стоны, звон металла) на лесной тропе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Игната и тихим позвякиванием Бориса, вытирающего клинок о лохмотья одного из павших.

Я стоял, застыв, прижав Аню к себе спиной. В руках я сжимал найденный на повозке увесистый молоток для починки карет и разбития лагеря – жалкое подобие оружия. Но применять его не пришлось. Я видел всё: видел, как работала команда. Катерина – призрак, исчезающий и появляющийся в самых неожиданных местах. Лев – бесстрастный часовой, снимающий цель за целью. Игнат – разящая молния, сокрушающая всё перед собой. Борис – расчётливый стратег и убийца, зачищающий поле. Это был не бой, а демонстрация высшего мастерства против дикой, неорганизованной толпы. Слаженность их действий была пугающей и прекрасной одновременно.

– Всё чисто, – глухо произнёс Борис, осматривая окрестности. – Игнат, Катя, проверьте кусты, не затаился ли кто.

Они кивнули и растворились в зелени. Лев спрыгнул с повозки, спокойно начав вытаскивать стрелы из тел (те, что не сломались).

Аня дрожала у меня за спиной, но не плакала. Она смотрела на эту картину бойни широко раскрытыми глазами, в которых был ужас, но и какое-то леденящее понимание. Мир за пределами стен был именно таким.

Через несколько минут Игнат и Катя вернулись, кивнув Борису.

– Считайте трофеи, – сказал Борис, указывая мечом на разбросанные тела.

Они принялись за работу без лишних эмоций. Подошли к каждому убитому гоблину, и острым ножом, быстрым движением, отсекли ухо у основания. Кожаные мешочки на их поясах постепенно наполнялись этими жуткими трофеями. Игнат громко сосчитал:

– Двенадцать тварей, два уха на каждого… выходит двадцать четыре медяка от старосты в Зорени. Мелочь, но на четыре порции доброго пива в кабаке хватит. Бонус к оплате за сопровождение.

Он усмехнулся, и в его широком бородатом лице не было ни жестокости, ни отвращения: лишь удовлетворение от хорошо выполненной работы и приятной денежной прибавки.

Я смотрел на эти уши, на спокойные лица авантюристов, и понимал: для них это была просто работа. Опасная, грязная, но рутинная. Для меня же это стало еще одной прививкой реальности этого мира. Здесь за твою жизнь и безопасность платят не только серебром, но и умением быстро и эффективно лишать жизни других. И этот урок, отпечатанный в памяти запахом крови, хвои и страха, был куда ценнее любых рассказов о рангах и подвигах.

Караван тронулся дальше, оставив позади тихую поляну с телами и тёмными пятнами на земле. Лесные птицы, будто убедившись, что опасность миновала, снова защебетали. Но для меня этот лес уже никогда не будет прежним.

…

36. Дом Громовых

…

Последний поворот дороги перед Зоренем. Тут рос кривой дуб с вывороченными корнями, похожий на спящего великана, тут же лежал старый придорожный камень с выщербленной поверхностью. И вот, когда повозки, обогнув этот камень, выкатили на пригорок, она открылась перед нами во всей своей неброской, родной простоте: Зорень.

Не монументальный Аргонис с его огромной цитаделью, уходящей в небо, не суровый, вырубленный в скале Глыбоград. А именно Зорень: низкие, добротные срубы под тёмной, намокшей от недавнего дождя дранкой крыш, кудрявые дымки из труб, запах печного дыма, свежескошенного сена и влажной земли. Пшеничные поля, уже давно поредевшие после уборки со стогами сена, подступали к самым огородам. В центре, над всеми домами, возвышался знакомый, уютный силуэт центрального монолита с его жёлтым кристаллом, светившим сейчас мягким, рассеянным через лёгкую дымку светом. От этой картины что-то ёкнуло глубоко внутри, в том самом месте, где живёт понятие «дом».

Аня, сидевшая рядом, тоже притихла, широко глядя на открывающийся вид. Для неё это был чужой, но обещающий покой мир.

Караван Василия, не останавливаясь, покатил по главной, единственной по-настоящему широкой улице к его собственному подворью и амбару. Нас (меня и Аню) он высадил как раз на развилке, у старого колодца с журавлём.

– Ну, что ж, – сказал купец, спрыгивая со своей повозки. – Вы дома. Яр, передавай привет отцу. Работал ты неплохо, не подвёл. – Он кивнул, и в его глазах читалось деловое одобрение.

Потом он повернулся к Ане, и его голос стал чуть мягче.

– Девушка, а тебе повторю своё предложение. Умения твои для счёта и письма годятся, да и голова на месте. Если захочешь, место помощницы у меня всегда найдётся. Работа не пыльная: с документами, с учётом. В Аргонисе или здесь, когда караван стоит, подумай: денег не сундук, но жить можно.

Аня посмотрела на него, потом на меня, на тихую, спящую улицу, на дымок из трубы одного из дальних домов. На её лице промелькнула тень той самой взрослой усталости, что пока стала её новой чертой. Она вежливо, но твёрдо покачала головой.

– Благодарю вас, господин Василий. Вы очень добры. Но… я останусь с Яром.

В этих словах не было каприза или романтики. Была простая, железная необходимость: она потеряла отца, дом, всё, что знала. Я, пусть и мальчишка, был теперь единственным якорем в этом шторме, связью с её прежней жизнью, с отцом, который взял меня в ученики и даже считал достойным своего наследия.

Василий понял. Он не стал настаивать, лишь кивнул.