Текст книги "Великий Кузнец (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Клинок сиял даже в тусклом свете лавки, мельхиор переливался серебристо-белым блеском. Рукоять из тёмного дерева, обмотанная чёрной кожей, казалась частью единого целого, а гарда с изящным узором изящно ловила свет.

Григорий закрыл коробку и повернул ключ. Потом бережно завернул её в белую ткань: чистую, без единого пятнышка и протянул мне.

– Понесёшь ты, – сказал он коротко. – Аккуратно, не урони.

Я взял свёрток обеими руками. Он был лёгким, но ответственность давила сильнее любой тяжести. Аня стояла, скрестив руки. Посмотрела на отца, потом на меня.

– Удачи, – сказала она тихо.

Мы вышли из кузницы «Алая подкова». Утро было прохладным, кристалл на вершине пирамиды уже проснулся полностью, освещая улицы ярким жёлтым светом. Квартал Старых Стен просыпался: торговцы открывали лавки, по улицам сновали люди с поклажей, дети бежали куда-то гурьбой.

Григорий шёл молча, широкими размеренными шагами. Я держал свёрток крепко, шагая рядом. Мы двигались на север, вглубь квартала, туда, где дома становились выше и массивнее, где стены были чище, а улицы шире.

Минут через десять мы остановились перед двухэтажным зданием из серого камня. Не дворец, не особняк, скорее административное строение. Фасад украшен колоннами, окна узкие, с решётками. Над дверью имелась вывеска с гербом: щит с изображением каменной лестницы, поднимающейся вверх.

Барон Лествицы. У двери стоял охранник: здоровенный мужик в кожаной броне, с коротким мечом на поясе и жетоном железного ранга на шее. Он оглядел нас ленивым взглядом, задержался на Григории, узнал.

– Железнов, – произнёс он без особых эмоций. – Барон ждёт. Входите.

Мы вошли. Внутри пахло чернилами, воском и чем-то терпким: дорогим табаком, наверное. Небольшая прихожая с каменным полом, потом коридор. Стены обшиты деревянными панелями, местами висели потухшие свечи в кованых подсвечниках. Тут было тихо, почти гулко от наших шагов.

Коридор привёл к широкой двери. Григорий толкнул её. Комната за дверью была просторной: что-то вроде приёмной. Большой стол у дальней стены, заваленный свитками, гроссбухами, письмами. За столом сидел тощий человек лет пятидесяти с крысиным лицом, острым носом и жидкими седыми волосами. Чернильные пальцы скользили по страницам, перо царапало пергамент.

Бухгалтер, наверное. Слева у окна стоял другой мужик: коренастый, в добротном сером камзоле, с тяжёлым кольцом на пальце. Он рассматривал какой-то документ, губы шевелились, читал. Справа, у стены, ещё один охранник: помоложе того что у двери, но такой же здоровенный, с топором за поясом. А в центре комнаты, в высоком кресле с резной спинкой, сидел барон Лествицы.

Мужчина лет сорока пяти, не старше. Среднего роста, но осанка идеальная – спина прямая, плечи расправлены. Лицо узкое, аристократическое: высокие скулы, тонкие губы, прямой нос. Глаза карие, холодные, внимательные: они скользнули по моему мастеру, потом по мне, оценивающе, будто мы мебель на торгах.

Одет дорого: тёмно-синий камзол из бархата с золотым шитьём по вороту и манжетам, белая рубаха под ним, штаны чёрные, сапоги из мягкой кожи. На пальцах виднелось три кольца: золото, серебро, одно с крупным рубином. На шее висела цепь с подвеской в виде герба.

Волосы тёмные с проседью, аккуратно зачёсаны назад. Бородка клинышком, ухоженная, с едва заметной сединой. Руки тонкие, но не слабые: руки того, кто не работает физически, но держит меч на тренировках.

Барон сидел, слегка откинувшись в кресле, правая рука лежала на подлокотнике, пальцы постукивали по дереву. Взгляд скучающий, но цепкий.

– Железнов, – произнёс он, голос был неожиданно мягкий, почти бархатный, но в нём слышались скрытые стальные нотки, словно нити железного паука. – Пунктуален, это хорошо.

Григорий склонил голову: не поклон, но уважительный кивок.

– Милорд, барон. Я принёс заказ.

Дворянин не пошевелился, лишь слегка приподнял бровь.

– Посмотрим.

Григорий кивнул мне. Я шагнул вперёд, положил свёрток на край стола бухгалтера. Развернул белую ткань и открыл коробку ключом, который мне передал учитель перед входом.

Клинок лежал внутри, слегка сияя на свету. Барон поднялся с кресла: движение плавное, неспешное. Подошёл к столу, взял клинок за рукоять и вытащил его из коробки. Повертел перед лицом, рассматривая. Лезвие ловило свет от окна, мельхиор переливался серебристыми бликами.

Лицо барона оставалось непроницаемым. Он провёл пальцем по долу, проверил остроту: едва коснулся краем лезвия пергамента на столе, тот разрезался без усилия. Взвесил клинок в руке, проверяя баланс.

– Медь бедняков, – произнёс он наконец. – Хорошая работа: ковка чистая, баланс правильный.

Григорий молчал, напряжённо ожидая. Барон повернулся к бухгалтеру.

– Позови Ренара.

Тощий человек поднялся, поклонился и вышел из комнаты. Вернулся через минуту с другим мужчиной.

Ренар оказался невысоким, лет тридцати, в простой коричневой рубахе и жилете. Лицо обычное, ничем не примечательное, но глаза... Глаза были странные – бледно-серые, почти белые, с узким зрачком. Маг? Или кто-то с даром оценки?

Барон протянул ему клинок.

– Проверь.

Ренар взял клинок бережно, поднёс ближе к лицу. Глаза его сузились, зрачки расширились. Он смотрел не на клинок, а словно сквозь него, видя что-то невидимое.

Долгая пауза. Потом удивление? Несколько секунд и он медленно кивнул.

– Клинок очень хорош, мельхиор отличного качества, но помимо это – ничего. Я не обнаружил никаких скрытых магических функций и свойств.

Разочарование медленно появилось на лице заказчика, это явно не то, чего он ожидал для подарка сыну своего знакомого, чтобы укрепить свои связи и влияние.

– Однако, я обнаружил кое-что уникальное. Надпись, милорд. Чёткая, качественная. – Голос оценщика был тихий, немного хриплый. – Это… текст таков: "Клинок «Белый Ветер», изготовлен в кузнице мастера Григория Железнова «Алая Подкова», квартал Старых Стен, Аргонис, год четыреста двадцать седьмой от основания Королевства Серебряных Шпилей". – Ренар явно тратил много сил на то, чтобы «видеть» вещи.

Барон взял клинок обратно, снова повертел. На губах проявилась едва заметная усмешка: довольная, но холодная.

– Прекрасно.

Барон усмехнулся и обернулся к бухгалтеру.

– Сын Вальтера будет доволен. Как его там? Эдрик? Эдвард?

– Эдрик, милорд, – ответил бухгалтер, листая гроссбух. – Эдрик Каменный, сын лорда Вальтера Каменного, двенадцать лет исполняется через две недели.

Барон кивнул, глядя на клинок.

– Подходит. Запиши в книгу долгов рассрочку для Григория Железнова.

Бухгалтер тут же ответил:

– Будет сделано, милорд.

Барон вернул клинок в коробку, закрыл крышку. Повернулся к Григорию. Взгляд стал жёстче.

– Работа хорошая, Железнов. Я доволен, думаю, Лорд Вальтер тоже будет доволен, точнее: я уверен. – Пауза. – Это снимает... скажем так, часть твоих обязательств передо мной.

Григорий сжал кулаки, но лицо осталось спокойным.

– Часть, милорд?

Барон усмехнулся: звук сухой, без тепла.

– Разумеется. Долг в двадцать златых остаётся. Но, как и обещал, я готов дать тебе... более выгодные условия по рассрочке. Скажем, будешь платить по одной золотой монете в квартал. Это справедливо, не находишь?

Одна золотая в квартал. Это... терпимо. Не погашение долга, но и не прежнее удушение. Григорий вынужденно склонил голову.

– Благодарю, милорд.

Барон махнул рукой небрежно.

– Ступай, Железнов, работай дальше. Может, ещё обращусь к тебе с заказами. – Взгляд его скользнул по мне.

Я тут же поклонился, глубже чем Григорий, почти пополам, как видел в прошлой жизни делают младшие азиатские офисные сотрудники. Барон даже не посмотрел в мою сторону и уже вернулся к креслу с коробкой в руках. Бухгалтер снова склонился над гроссбухом, перо заскрипело по пергаменту. Ренар стоял у стены, бледные глаза были безразличны и усталые.

Мы вышли. Дверь закрылась за нами с глухим стуком. Коридор, затем прихожая. Охранник у входа кивнул нам молча. Мы шагнули на улицу, и я выдохнул.

Не осознавал, что задерживал дыхание. Григорий остановился в паре шагов от дома барона, прислонился спиной к стене соседнего здания. Закрыл глаза, широкая грудь поднялась и опустилась – это был долгий, медленный выдох.

Когда мастер открыл глаза, в них было что-то похожее на облегчение. Не радость (слишком рано), но напряжение точно немного спало.

– Одна золотая в квартал, – произнёс он вслух, будто проверяя слова на прочность. – Не полное снятие долга, но... терпимо.

Я кивнул. Четыре золотых в год. Получается, что двадцать златых – это пять лет рассрочки. Долго, но не невозможно. Однако стоит учитывать и нынешнюю плату за аренду. Получается мой наставник обязан платить по восемь золотых в год, если стоимость аренды не повысят. Цены для меня, конечно, были просто фантастические.

Григорий выпрямился и посмотрел на меня. На губах тронула усмешка – первая живая эмоция за всё утро.

– Твоя метка сработала, парень. Барон доволен, лорд Вальтер получит клинок с твоей работой. – Он хлопнул меня по плечу: тяжело, но по-доброму. – Ты справился.

Нет, мы справились, но я промолчал, ответив лишь улыбкой. Мы пошли обратно. Квартал Старых Стен встретил нас привычным шумом: торговцы выкрикивали цены, дети бегали между лавками, кто-то ругался на углу из-за опрокинутой телеги. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что у кузнеца Железнова чуть полегчало на душе. Да, кто знал его, наверняка бы и не узнал сейчас.

Дорога назад показалась короче, может, потому что не несли груз ответственности. А может, потому что Григорий шагал быстрее, почти бодро.

Мы вошли в лавку. Аня стояла за прилавком, разговаривая с покупателем – пожилым мужиком в кожаном фартуке, каким-то ремесленником из соседнего квартала, наверное. Увидела нас, она прервалась на полуслове. Взгляд метнулся от отца ко мне, потом обратно.

Григорий кивнул. Коротко, но ясно. Лицо Ани расцвело широкой улыбкой, такой какую я видел редко. Она развернулась к покупателю.

– Простите, господин, вернусь через минуту, – бросила она быстро и почти выбежала из-за прилавка.

Обняла отца: крепко, по-детски, уткнувшись лицом ему в грудь. Григорий опешил на секунду, потом неловко обнял в ответ своими большими руками.

– Всё хорошо, доча, – пробормотал он хрипло. – Клинок приняли на ура.

Аня отстранилась, смахнула влагу с глаз: быстро, будто стесняясь.

– Значит, будем праздновать! – объявила она решительно. – Сегодня ужин будет особенным.

Покупатель ушёл минут через пять с парой скоб и молотком. Аня на ходу повесила на дверь табличку "Закрыто" и умчалась наверх, в жилую часть. Григорий усмехнулся, глядя ей вслед.

– Праздник, говорит, – проворчал он, но в голосе слышалась теплота. – Дочка моя характером пошла в мать.

День прошёл в приятной суете. Григорий отправил меня на рынок с его дочерью – купить угощения. Аня составила список на ходу, шагая быстро, почти вприпрыжку.

Мы вернулись с поклажей: свежий хлеб (не чёрный, а пшеничный, пахнущий корочкой), кусок хорошего сыра, мясо, яблоки, маленький кувшин мёда и… настоящая роскошь! – бутылка хорошего эля из приличной таверны.

К вечеру стол в комнате ломился от еды. Аня готовила до самого вечера: жареное мясо в мёде с луком, хлеб порезан толстыми ломтями, сыр выложен на деревянную дощечку, яблоки в миске. Запах стоял невероятный.

Григорий переоделся обратно в более привычную рабочую одежду, но чистую и еще раз вымылся тщательно: сидел за столом чистый, с влажными волосами, пахнущий мылом. Аня надела чистый фартук поверх платья.

Мы сели втроём. Григорий налил себе эль в деревянную кружку, мне и Ане – разбавленный, совсем немного.

– За работу, – сказал он, поднимая кружку. – За твой дар и за наш клинок!

Мы чокнулись. Эль был терпкий, чуть горьковатый, но приятный. Ели медленно, не спеша. Разговаривали: о мелочах, о работе, о планах на следующий квартал. Григорий рассказал про заказ от городской стражи на партию наконечников для копий – как всегда хорошая работа, стабильная. Аня пожаловалась на покупателя, который торговался полчаса из-за трёх медяков.

Я слушал, ел, чувствовал тепло очага и тепло компании. Вспомнил свою маму и отца.

Когда стемнело, дочь кузнеца принесла свечи. Мы сидели при их свете, допивая эль. Григорий откинулся на стуле, усмехаясь.

– Двадцать златых за пять лет, – произнёс он задумчиво. – Долго. Но... справимся.

Я кивнул: справимся. Барон доволен, клинок «Белый Ветер» с моей меткой отправится к сыну дворянина. Рассрочка дана, мой мастер получил передышку. Не полная победа, но шаг вперёд. И в этот вечер, за скромным столом, с элем в кружке, усталой улыбкой мастера и счастливой Аней – этого было достаточно.

…

18. «Алая Подкова»

…

Стоит отметить, что Григорий мне не платил, однако я всегда был сыт, пусть пищу и нельзя было назвать шикарной. Кроме того, у меня была крыша над головой и меня учил, как я позже выяснил, один из лучших столичных мастеров сухого кузнечного дела. «Сухой» тут применялось к тем, кто не владел магией и, соответственно техниками зачарования предметов. Однако таких мастеров было подавляющее большинство, они имели свою нишу, и Железнов был одним из лучших в этом. А на личные расходы в случае чего, у меня были средства.

После задания барона Лествицы, настали спокойные деньки. Я продолжал свою практику, потихоньку осваивая горновое мастерство. Прошло ещё две недели с момента доставки клинка барону, когда Григорий впервые упомянул о фестивале. Было раннее утро, я только раздул первый горн, чувствуя, как жар бьёт в лицо рыжими языками. Железнов стоял у наковальни, разглядывая заготовку копейного наконечника – очередной заказ гвардии. Он повернул металл в руках, прищурился, затем отложил в сторону.

– Яр, – его голос прозвучал негромко, почти задумчиво. – Слышал о фестивале «Мастер Огня и Металла»?

Я выпрямился от мехов, вытирая пот со лба. Кузнец смотрел на меня цепким серым взглядом из-под нависших бровей.

– Ежегодный смотр, – продолжил он, когда я покачал головой. – Под знаком короны. Все кузнецы Аргониса выставляют свои лучшие работы. Две категории: сухое ремесло и зачарованное. Я всегда шёл в первую. Выиграл её дважды: двенадцать и семь лет назад. Во второй раз королевская гвардия и обратила на меня свое внимание. – Усмешка тронула уголок его рта. – Наконечники копий кую до сих пор по тому контракту.

Он подошёл ближе, опёрся широкой ладонью о край наковальни.

– В этом году думаю попробовать обе категории. Благодаря твоему дару. – Взгляд стал острее. – Понимаю, мы вряд ли займём первое место в зачарованных – там выступают мастера, что чаруют оружие десятилетиями. Но заявить о себе сможем. Показать, что в «Алой Подкове» теперь не только сухая ковка. Это реклама, парень: новые заказы, новые возможности.

Он выпрямился, скрестив руки на груди.

– До фестиваля чуть больше четырех недель, будем готовиться. Я выкую клинок для сухой категории: там покажу всё что умею. А для зачарованной... – он задумался. – Нужно что-то особенное, не просто меч. Предмет, что привлечёт взгляд судей и покажет твою метку во всей красе.

Пауза. В кузне трещало пламя, где-то капала вода, снаружи доносились обычные утренние звуки Аргониса – скрип телег, крики торговцев, лай собак.

– Что скажешь? – Григорий ждал ответа, и в его взгляде читалось что-то вроде уважения. Не к ученику – к мастеру, пусть и начинающему.

…

За следующие дни ритм работы в кузне изменился. Гвардейские и иные заказы Григорий выполнял быстрее и эффективнее, отводя всё больше времени на подготовку к фестивалю. Я замечал, как он перебирает слитки металла, выбирая лучшие, как часами стоит у наковальни, набрасывая эскизы углем на обрезках кожи: формы клинков, узоры гард, профили долов.

Аня тоже знала о фестивале. Однажды вечером, когда вы с ней убирали лавку после закрытия, она заговорила об этом.

– Отец не спит по ночам перед фестивалем, – сказала она тихо, вытирая пыль с полки мечей. – Каждый год так. Помню, когда мне было восемь, он три ночи не ложился, дорабатывал топор для конкурса. Не выиграл тогда, занял третье место. Целую неделю ходил мрачнее тучи.

Она обернулась, карие глаза внимательно изучали мое лицо.

– Он верит в тебя, знаешь? Я вижу, когда ты наносил метку на клинок для барона, он стоял рядом и... – она подобрала слова. – словно гордился, не часто такое я вижу.

…

Через неделю мой мастер объявил своё решение. Это было после обеда, я помогал ему закалять партию кинжалов. Он окунул раскалённый клинок в масло (шипение, дым, едкий запах), затем выпрямился, вытер руки о фартук.

– Для зачарованной категории сделаем парадный меч, – сказал он твёрдо. – Не боевой клинок, а церемониальный. То, что дворяне вешают над каминами или носят на приёмах: красота и мастерство важнее практичности. Твоя метка должна стать частью украшения, скрытой изюминкой.

Он подошёл к верстаку, развернул кусок кожи с эскизом.

– Смотри: длинный прямой клинок, полированный до зеркала. Серебро в долах – узор вьюнка, как на старинных клинках империи. Рукоять из чёрного дерева, обмотка из белой кожи. Гарда – бронза с гравировкой. А твоя метка... – он постучал пальцем по рисунку. – Вот здесь, у основания клинка: видимая, чёткая. Пусть судьи увидят каждую букву.

Я склонился над эскизом. Работа была амбициозная: кузнец задумал шедевр.

– У нас три недели, – повторил он. – Хватит, если не будем тянуть. Начнём завтра. Сегодня закончим текущие заказы, завтра полностью переключимся на фестиваль.

…

Григорий стоял у горна, держа в клещах раскалённый клинок – будущий церемониальный меч для фестиваля. Сталь светилась жёлто-белым, почти живым светом, и я, качая меха, не мог оторвать взгляд. Две недели назад я бы просто видел горячий металл. Теперь я видел баланс температуры, момент, когда можно бить молотом, когда металл просит воды, чтобы утолить свою жгучую жажду.

«Сухой» парадный клинок лежал на верстаке в дальнем углу цеха, завёрнутый в промасленную ткань. Я успел рассмотреть его утром: изящное, точное оружие с гравированной гардой в форме переплетённых виноградных лоз. Лезвие отполировано до зеркала. Григорий выковал его меньше чем за две недели, и это было... прекрасно. Именно так – прекрасное творение для своих целей. Не боевое, парадное, но в своём роде – совершенное.

– Тяни, – хрипло бросил Григорий, и я потянул цепь меха сильнее.

Пламя в горне взвыло, облизывая металл, и мастер медленно повернул клинок, прогревая его равномерно. Пот стекал по его лицу, оставляя чистые дорожки в угольной пыли. Он прищурился, оценивая цвет стали, потом резко выдернул заготовку и понёс к наковальне.

Молот упал с глухим звоном: раз, два, три – ровные удары, формирующие лезвие. Я перестал качать и просто смотрел, вспоминая как полтора месяца назад не понимал, что происходит. Теперь я видел четче, точно одел очки: каждый удар вытягивал металл, делал тоньше, острее. Григорий не бил наугад, он знал куда и как.

– Видишь? – спросил он, не поднимая головы. – Этот церемониальный клинок длиннее «сухого» парадного, почти полноценный длинный меч, полуторник. Он должен быть красивым, а также крепким.

Я кивнул, хотя он не смотрел.

– Понял, мастер.

Григорий опустил молот и снова понёс заготовку к горну. Кивнул мне. Я взялся за цепь.

– Знаешь откуда название? – спросил он внезапно, глядя в пламя. – «Алая Подкова».

Я молчал, не зная, что ответить. Никогда не спрашивал, думал, просто красиво звучит.

– Мой дед, – Григорий повернул заготовку в огне, голос стал тише, задумчивее, – был магическим кузнецом, настоящим. Учился у дварфов в Каменных Чертогах, если веришь старым байкам. Умел зачаровывать металл так, что клинки сами находили цель. Работал с магическими рудами – адамантитом, орихалком, лунным серебром.

Он замолчал. Я осторожно подтянул меха, боясь спугнуть рассказ.

– Орихалк, – продолжил мастер медленно, – редкая руда. Её добывают глубоко под землёй, в жилах что светятся сами по себе. Когда её плавишь правильно, с магией, с молитвами древним духам кузни или богам, металл приобретает цвет, иногда становится алым. Не красным, алым, как свежая молодая кровь теленка на снегу. И он крепче стали, легче железа, никогда не тускнеет.

Он вытащил заготовку и снова понёс к наковальне. Удары молота зазвучали медленнее, размереннее.

– Дед делал из орихалка всё что нужно было королю Эдмунду Второму – тому королю, не нынешнему, кроме всего прочего: подковы для его боевого скакуна. – мастер хмыкнул, коротко и без веселья. – Расточительно? Ты прав, но не для короны. Подковы из орихалка не стирались, не ломались, конь бегал быстрее ветра и никогда не спотыкался. А король... король был доволен.

Он опустил молот и выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

– Дед умер, когда отцу было двадцать. Оставил ему кузню, инструменты, запасы орихалка, клиентов, имя. Всё что можно было оставить, кроме одного – таланта.

В голосе появилась горечь, едва уловимая, но я её услышал.

– Отец... он не был кузнецом, он был пьяницей. – Григорий снова взял заготовку клещами, понёс к горну. – Пропил весь орихалк за год, продал инструменты дварфской работы за треть цены, растерял клиентов. А когда уже нечего было продавать – продал кузню: за гроши. В итоге она оказалась в руках Барона Лествице.

Я замер.

– Отец умер в сточной канаве через пять лет, – Григорий повернул сталь в огне, и свет отразился в его серых глазах, сделав их почти белыми. – Мне было тогда девять или десять, не помню точно. Но я запомнил, как несли его тело, как соседи отворачивались, как никто не пришёл на похороны сына великого мастера.

Молчание. Только рёв горна и скрип меха.

– Сначала я убежал подальше от этого позора и брался за любую работу в качестве подсобника, а после наемника, начинал с самих низов, чтобы хоть как-то себя прокормить и забыть всё связанное с кузнечным делом. После, спустя года после смерти отца, я передумал и вернулся, научился ковать у отца Ивана Молота, – продолжал Григорий тише. – Мне всегда казалось, что он взял меня из жалости, хотя это, наверное, не так. Я бил молотом десять лет, копил каждую медяшку. Когда накопил достаточно – пришёл к барону тогдашнему и предложил сделку: он сдаст мне кузню в аренду, а я буду хорошо платить и делать его заказы в первую очередь по хорошей скидке.

Он вытащил сталь, оценил, кивнул удовлетворённо и понёс к бочке с водой. Опустил: шипение, пар, запах раскалённого металла и мокрого дерева.

– Старый дворянин согласился, – Григорий вытер клинок ветошью, повернул к свету, проверяя прямизну. – Но условия... условия были его. Два златых вперед: всё что я накопил за десять лет. И это только первый взнос, затем ежегодная арендная плата. Что же, справедливая цена: я был вполне доволен и согласен, пускай и сильно рисковал.

Он положил клинок на верстак и повернулся ко мне. Лицо спокойное, но глаза усталые.

– Тот барон был на редкость порядочным и честным, пусть и не славился благотворительностью и славным характером, но его железному слову всегда можно было доверять. Я взял кузню обратно где-то двадцать лет назад. Вернул имя «Алая Подкова», хотя орихалка здесь больше нет и не скоро предвидится. Стал хорошим мастером, одним из лучших в Аргонисе. Выиграл два фестиваля в «сухой» категории.

Он замолчал, глядя на меня долгим оценивающим взглядом.

– Но я не магический кузнец. Дед умел делать клинки, что пели в бою – я делаю просто крепкое железо. Он работал с королями – я работаю с гвардейцами и купцами. Он был мастером что создавал легенды.

Григорий тяжело сел на край верстака и вздохнул.

– Иногда мне кажется, что я подвёл его. Вернул кузню, но не вернул величие. Вернул имя, но не вернул магию. – Он усмехнулся горько. – И некому передать даже то, что есть. Дочь у меня. Аня – хорошая девочка, умная, но она не кузнец. Да и замуж выйдет скоро, уйдёт.

Я стоял молча, не зная, что сказать. В груди что-то сжалось.

– Мастер, – начал я осторожно.

Григорий поднял голову, посмотрел на меня и вдруг улыбнулся. Не весело, но без горечи.

– Вот почему, Яр Громов, я так обрадовался, когда узнал про твой дар. – Он встал, подошёл ближе, положил тяжёлую ладонь мне на плечо. – Ты не мой сын, но если подумать... может и не обязательно кровь? Может важнее дело и традиция?

Его пальцы сжали плечо: не больно, но крепко.

– Твой отец, Степан был хорошим человеком. Мы с ним сражались бок о бок, когда пришли твари из бездны пару десятков лет назад. Он спас мне жизнь тогда, прикрыв щитом, пускай и не славился могучей силой. Я хотел ему помочь, да не было как. А теперь ты здесь, с даром что может вернуть магию в эту кузню, пускай и частично.

Григорий отпустил моё плечо и пошёл к церемониальному клинку, взял его, повернул к свету горна.

– Фестиваль уже через неделю, – сказал он спокойно. – Этот меч должен быть совершенен. Парадный клинок выиграет сухую категорию, хотя бы пойдет в первую тройку – я уверен. Но церемониальный... с твоей меткой... он точно не сможет выиграть зачарованную – я также в этом уверен. Но наш клинок будет первым знаком, символом возрождения «Алой Подковы».

Он посмотрел на меня через плечо.

– И тогда имя «Алая Подкова» снова прозвучит так, как звучало при деде. Пусть не с орихалком, пускай не с алым металлом, но с магией внутри.

Я смотрел на него, на клинок в его руках, на горн за спиной, и вдруг понял: это больше чем работа, это шаг к возрождению, отдача дани уважения предкам. Его история и моя переплелись здесь в жаре кузни, в звоне молота.

– Я не подведу, мастер, – сказал я твёрдо.

Григорий кивнул молча и снова опустил клинок в горн.

– Тогда за работу, ученик. Качай меха, у нас еще целая неделя, чтобы создать шедевр.

Я взялся за цепь и потянул.

…

19. Приятный сюрприз

…

На следующий день меня ждал приятный сюрприз. Я услышал их голоса еще до того, как дверь распахнулась.

– ...говорю тебе, парень точно здесь осел. Василий не врал – квартал Старых Стен, вывеска с подковой...

– Игнат, ты повторяешь это уже пятый раз, – раздался смех Катерины, звонкий и насмешливый. – Мы тебя услышали с первого.

Дверь с тяжёлым скрипом отворилась, и в проёме показалась знакомая рыжая борода, а следом широкая улыбка Игната Рыжеборода. За его спиной маячили остальные: Лев Зоркий с луком за плечами, Катерина в своей потёртой кожаной куртке, Борис Каменев – как всегда сдержанный, с прямой спиной и оценивающим взглядом.

– Ну вот же он! – Игнат расплылся в ещё более широкой улыбке, заметив меня за прилавком рядом с Аней. – Яр! Парень, да ты совсем обжился! Теперь торговлей промышляешь?

Я не удержался и усмехнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. Пару месяцев в Аргонисе пролетели незаметно, и я уже привык к новой жизни – к звону молота Григория, к запаху раскалённого металла, к спокойному присутствию Ани за прилавком. Но увидеть старых знакомых... это было как глоток холодной воды в жаркий день.

– Не совсем торговлей, – ответил я, выходя из-за прилавка. – Помогаю в лавке, а так, я подмастерье великой кузни «Алоя Подкова».

Лев кивнул мне с лёгкой улыбкой: сдержанной, как обычно. Его светло-серые глаза скользнули по полкам с товаром, задержались на клинках, потом вернулись ко мне.

– Вижу, дело идет, хорошо выглядишь, Яр. Крепче стал.

Это была правда. Месяц и еще один работы в кузне: качать мехи, бить молотом, таскать уголь и заготовки – добавило мне мышц. Руки окрепли, плечи немного расширились, я всё ещё был худым двенадцатилетним пареньком, но теперь в моих движениях появилась уверенность, которой раньше не было.

Катерина тем временем уже прошла к стойке со стрелами и кинжалами, её тёмные глаза сверкнули заинтересованно.

– А вот это мне нужно посмотреть поближе, – пробормотала она, склоняясь над связкой кинжалов. Пальцы были её тонкие, но сильные, они скользнули по рукоятям, проверяя баланс. – Последний бой основательно потрепал запасные клинки, один сломался о кости того ублюдка-охотника из бездны...

Аня, которая до этого молча наблюдала за пришедшими с любопытством, тихо откашлялась.

– Это... ваши друзья, Яр? – спросила она, и в её голосе послышалась смесь интереса и лёгкой настороженности. Авантюристы даже такие относительно безобидные, как эта четвёрка всегда привносили с собой запах дорог, опасности и приключений. Для дочери кузнеца, выросшей в относительной безопасности городских стен, это был чужой мир.

– Да, – кивнул я. – Это команда охраны каравана, с которым я приехал в Аргонис: Лев Зоркий, Катерина Быстрая, Игнат Рыжебород и Борис Каменев. Ребята, это Аня – дочь искусного мастера и моего учителя Григория Железнова.

Борис первым подошёл к прилавку и учтиво склонил голову.

– Приятно познакомиться, госпожа Аня. Ваш отец – тот самый Григорий Железнов, чья кузня славится качеством по всему кварталу?

Аня слегка покраснела, но улыбнулась: Борис умел располагать к себе, даже когда говорил формально.

– Да, это он. Сейчас в цеху, у горна. Если хотите поговорить...

– Обязательно, – кивнул Борис, но его взгляд уже скользнул дальше, зацепившись за что-то на стене за прилавком.

Я проследил за его взглядом и понял – парадный клинок. Тот самый, над которым Григорий работал целых две недели для фестиваля. Меч висел на видном месте, под мягким светом из небольшого окна в стене, и даже в полумраке лавки его сталь сияла.

Это была работа настоящего мастера. Лезвие – прямое, длиной почти в руку, с едва заметным изгибом к острию, оно было отполировано до зеркального блеска. Узор на стали напоминал течение воды: линии переливались светом и тенью, словно живые. Гарда выкована из воронённого железа с золотой инкрустацией: сплетённые виноградные лозы обвивали перекрестие, переходя в навершие в форме головы энфилда, лисий головы – королевского символа. Рукоять обтянута чёрной кожей с тиснением, под которой угадывалась основа из тёмного дерева.

Самое впечатляющее – это весь эфес в целом. Золотые вставки в гарде были не просто декоративными, кузнец вплавил их так искусно, что они казались частью самого металла, словно сталь родила золото из своих недр. Клинок был оружием, но он был и произведением искусства.

Борис медленно подошёл ближе, его обычно сдержанное лицо выражало неподдельное восхищение.

– Это... – он замолчал, подбирая слова. – Это великолепно, я видел работы королевских оружейников, но это... это на их уровне, если не выше.

– Мастер Григорий готовит его для фестиваля «Мастер Огня и Металла», – пояснила Аня, и в её голосе прозвучала гордость. – Категория сухого ремесла, он два раза уже побеждал в ней...

– Три раза будет, если он выставит это, – тихо сказал Борис, не отрывая взгляда от клинка. – Баланс виден даже так, не снимая со стены. Работа... безупречная.

Лев тем временем подошёл к стойке со стрелами. Его длинные и цепкие пальцы перебирали древки, проверяя на трещины и искривления. Он взял одну стрелу, приложил к тетиве своего лука, проверяя длину и гибкость древка, потом кивнул.