Текст книги "Великий Кузнец (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Как знаешь. Дверь моя открыта, если передумаешь. Удачи вам.

Он махнул рукой вознице, и караван медленно потянулся дальше, к его усадьбе, оставив нас двоих стоять у колодца с нашими небольшими узловыми сумками.

Я глубоко вдохнул воздух родной деревни. Пахло знакомо: дымом, хлебом да скошенной травой. Взяв свой рюкзак и протянув руку, чтобы помочь Ане с её свёртком, я двинулся по улице к нашему дому.

Он был на отшибе, ближе к лесу, где у отца была и мастерская, и небольшой участок леса для заготовки древесины в случае необходимости. Дорога казалась и бесконечно длинной, и промелькнувшей за мгновение. Вот лавка, где торговали солью и всякими деревенскими мелочами, вот лужайка, где я с соседскими пацанами гонял мяч из тряпок, вот хата старого соседа…

И вот он, наш дом. Небольшой, но крепкий сруб, сложенный руками отца, с резными наличниками на окнах (моя первая серьёзная плотницкая работа под его руководством). Из трубы вился ровный жирный дымок: мама, должно быть, готовила обед. Во дворе, под навесом, валялись свежие стружки и пахло сосной: отец явно был за работой.

Я остановился у калитки, давая себе секунду. Аня замерла рядом, нервно теребя край платка. Я толкнул калитку: раздался скрип, знакомый до слёз и тогда из-за угла дома появился он.

Степан Громов, мой отец: в своей неизменной посконной рубахе, заляпанной смолой и стружкой, с рубанком в руках. Он совсем недавно что-то обтёсывал, сосредоточенно наклонившись над доской. Услышав скрип, он поднял голову, чтобы посмотреть, кто идёт. Его взгляд, привычно-оценивающий, скользнул по мне, по Ане… и замер. Рука с рубанком медленно опустилась.

Он не сказал ни слова, просто стоял и смотрел. Его обветренное, привыкшее к труду лицо, обычно такое сдержанное, дрогнуло. В глазах, таких же, как у меня, мелькнуло недоверие, потом растущее, стремительное понимание, и наконец: чистая, безудержная радость, которую он даже не пытался скрыть.

– Яр… – вырвалось у него хрипло, одним выдохом.

А в этот миг распахнулась дверь в сени. На пороге, вытирая руки о фартук, возникла мама, Анастасия. Она словно почувствовала нечто мгновение назад, вышла и что-то собиралась сказать отцу, но её взгляд упал на нас. Настя замерла, словно ударилась о невидимое стекло, платок выпал у неё из рук.

– Мама, – сказал я, и голос мой, к моему удивлению, дрогнул.

Этот тихий звук сорвал все плотины. Мама издала что-то среднее между всхлипом и криком и бросилась через двор, не обращая внимания на лужи и стружки. Через мгновение её крепкие, натруженные, но нежные руки обхватили меня так, что затрещали рёбра, а её лицо, пахнущее тестом и родным, материнским теплом, прижалось к моей щеке. Она не плакала, она рыдала, беззвучно, всей грудью, сотрясаясь в моих объятиях, и при этом что-то бормотала, бессвязное и бесконечно нежное: «Сынок… родной… живой… дома…»

Отец подошёл медленнее, но его огромная, широкая ладонь легла мне на плечо, сжимая так, будто проверяя, настоящий ли я. В его глазах стояла влага.

– Привёз тебя Василий? – спросил он наконец, голосом, сиплым от сдерживаемых эмоций. – А это кто?

Я аккуратно высвободился из объятий матери, которая теперь, всхлипывая, разглядывала меня, будто проверяя, цел ли.

– Папа, мама, – сказал я, отводя руку в сторону Ани, которая робко стояла в двух шагах. – Это Аня – дочь мастера Григория Железнова, у которого я был в учениках. Её отец… её отец погиб, а кузня сгорела. Ей негде… Я сказал, что она может остаться с нами.

Наступила секундная тишина. Мама, вытирая слёзы краем фартука, первая опомнилась. Её взгляд, полный ещё неостывшей радости за меня, смягчился уже по-другому, наполнившись материнской, всеобъемлющей жалостью. Она шагнула к Ане.

– Деточка ты моя… – выдохнула она и, не говоря больше ни слова, обняла девушку почти так же крепко, как меня. Аня сначала застыла, потом её тело дрогнуло, и она тихо, по-детски, разрыдалась, уткнувшись лицом в плечо Анастасии. Все её взрослая сдержанность, вся вынужденная стойкость последних недель рухнула в этом простом, тёплом, безоговорочном объятии чужой, но такой доброй женщины.

Отец смотрел на эту сцену, и его суровое лицо смягчилось. Он кивнул, раз и второй, будто утверждая что-то про себя.

– Значит, так, – произнёс он весомо. – Раз уж Яр привёз, значит, семья. Места хватит. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался немой вопрос о тысяче деталей, но он отложил их на потом. – Заходите в дом, чего во дворе стоите. Обед похоже готов, как раз…

Мама, продолжая прижимать к себе Аню, кивнула, уже возвращаясь к своей хозяйственной роли.

– Иди, иди, сынок, раздевайся. Сапоги-то грязные… Ой, да что я говорю, идите оба, мойтесь, сейчас я накрою. Степан, дров подбрось в печь!

И вот мы переступили порог. Запах дома, тёплого хлеба, сушёных трав, чистых половиков и старого, добротного дерева обволок меня, как второй кожушок. Всё было на своих местах: грубый дубовый стол, полка с немудрёной посудой, моя узкая кровать в горнице. Всё то же, но будто увиденное впервые, через призму недавнего пожара, смерти, дороги и крови в лесу. А еще я приметил свой железный гвоздь с меткой на чем-то вроде деревянной подставки.

Я был дома. Не с пустыми руками, а с грузом опыта, тяжелее любого тюка, что я таскал у Василия. И с новой сестрой, чей голос вскоре стал частью звуков этого дома.

…

37. Лес и соль

…

Сентябрь в Зорене был не похож на сентябрь в Аргонисе. Здесь осень вступала в свои права с большей властью и размахом. Воздух по утрам был уже не прохладным, а по-настоящему холодным, и порой на лужах у колодца, в тени домов, в самые холодные дни до самого полудня даже держалась тонкая, хрустальная корка льда. Листья на редких лиственных деревьях не просто меднели, а вспыхивали ярко-жёлтым и багряным пожаром, прежде чем сорваться и закружиться в сыром ветре. Лес, подступавший к самой деревне, казался теперь не просто зелёной стеной, а пестрым, многоцветным ковром, сотканным из оттенков охры, ржавчины и тёмной зелени хвои.

Настали спокойные, размеренные дни. Дни, когда мир и покой дома казались не данностью, а драгоценным, выстраданным даром. Я снова вставал с рассветом, когда центральный кристалл только-только начинал разгораться, окрашивая восточный край неба в молочно-розовые тона. Запах печного дыма из нашей трубы смешивался с запахом влажной земли и прелых листьев. После завтрака, где за столом теперь сидела ещё и Аня (тихая, вежливая, но уже не чужая), я шёл к отцу в мастерскую под навесом.

Плотницкое дело – это не кузнечный грохот и жар пламени. Это тихая, сосредоточенная работа, где главные инструменты – зоркий глаз, твёрдая рука и понимание дерева. Степан учил меня не просто рубить и пилить, а чувствовать материал. Вот эта сосновая доска с лёгким изгибом, она пойдёт на обшивку саней, её кривизна станет преимуществом. А вот этот дубовый брус, тяжёлый, как камень, с плотными, почти невидимыми годовыми кольцами, из него нужно делать дверную притолоку, он прослужит сто лет. Стружка под рубанком снималась длинными, упругими завитками, пахнущими смолой и жизнью. Я еще не успел забыть, как держать топор, стамеску, долото. Руки, привыкшие к весу кузнечного молота и грузу тюков, теперь возвращались в старую сферу деятельности.

Аня тем временем растворялась в ритме домашних забот, который задавала мама. Если мой отец был молчаливым мастером, то Анастасия режиссёром и дирижёром всего, что происходило в доме и на подворье. И новая девочка в доме стала её старательной ученицей. Я видел, как они вдвоём, укутавшись в тёплые платки, возились в огороде, выкапывая последнюю картошку, морковь, свёклу. Как резали капусту для квашения, и острый, свежий запах заполнял сени. Как Аня, склонившись над пяльцами у окна, с неловкой сосредоточенностью выводила первые, корявые стежки, а мама, присев рядом, поправляла её пальцы, говоря что-то тихое и ободряющее.

Зорень жил своей неброской и мерной жизнью. Это было поселение, выросшее на двух китах: соли и лесе.

Соль здесь была под ногами, буквально. Почва в этих местах была пропитана ею. Многие колодцы, вырытые для воды, использовались для ее добычи. Углубившись, где-то по середине глубокого колодца часто делали боковые ответвления – короткие, тёмные штольни, где со стен выступали сероватые, мокрые корки (прожилки) соли. Её выламывали, вываривали, но качество было… так себе. Соль получалась с примесью глины, песка и земли, даже если сильно стараться с очисткой, то все равно получалась какая-то горьковатая смесь. Для своих нужд сгодится, но на продажу в тот же Аргонис – нет, разве что на перепродажу как сырье, для дальнейшей очистки. Настоящая, чистая, крупнокристаллическая соль, «царская», как её называли, добывалась в природных пещерах глубоко в лесу. Но туда без вооружённого отряда наемников соваться было себе дороже.

Зорень благодаря этому и другим полезностям, таившимся глубоко в недрах холмов, даже имел потенциал, чтобы стать богатым городком, однако всю соль преимущественно добывали в соседнем Глыбограде в тех же шахтах. Тот мир-осколок был ближе к столице и торговым путям, а наш дальше и не имел действующих крупных торговых маршрутов.

Потому тут главным же богатством и кормильцем был лес. Не просто деревья, а именно сосны и прочие хвойные породы, что покрывали холмы плотным, колючим ковром. Местные выжимали из них всё, что могли, с методичной, почти алхимической тщательностью.

Дерево шло на брус и доски, но это было лишь началом. Весной и летом собирали живицу – смолу, сочащуюся из надрезов на коре. Её переправляли в специальные мастерские в соседнем осколке, где делали канифоль для смычков музыкальных инструментов и скипидар для красок и мазей. Из хвои и молодых побегов гнали эфирные масла с резким, чистым ароматом: их ценили парфюмеры и лекари. Из почек варили отвары и делали экстракты от кашля и хворей. Даже дёготь, чёрный и вонючий, находил применение для пропитки дерева, тряпок на факелы и кожевенного дела. В голодные годы молодую, ещё мягкую кору и сосновые шишки (кедровые орешки) могли использовать в пищу, перемалывая в муку. Лес здесь был не просто скоплением деревьев, а живой, многослойной кладовой, и каждый житель Зорени знал, как открыть тот или иной её ящик.

Но кладовая эта охранялась и не стенами, а её собственными обитателями. Выйдя за околицу, уже через полчаса ходьбы ты попадал в царство, где правила не человеческая власть. Ближе к деревне, в радиусе действия центрального монолита и сети внешних стел, было относительно безопасно. Тут пасли скот, заготавливали валежник, собирали грибы у опушки. Караваны, зная это, часто устраивали свои первые или последние привалы прямо у порталов, под сенью древних камней.

Но чуть глубже… Там уже была территория риска. Самые отчаянные или нуждающиеся мужики сколачивались в артели по 5-6 человек, брали рогатины, топоры, пару луков и уходили на несколько дней: за особыми грибами, растущими только у корней старых елей, за редкими целебными травами, за мёдом диких пчёл. Ждать, пока через деревню пройдёт караван, оставит запрос в условной «гильдии» (в соседнем городке), а потом ещё и фиг дождёшься кого-то на задание… На это уходили недели, а сезон сбора короток. Да и выгода после оплаты наёмников таяла, как утренний иней.

Поэтому шли сами. И главными врагами в лесу были не призрачные демоны за внешними монолитами, а вполне себе земные твари.

Свирепые Вепри – самые опасные и известные монстры здешних лесов. Это лесные кабаны, но не те, что я помнил из прошлой жизни. Данные были размером с небольшого быка, а отдельные патриархи и того больше. Покрытые броней из застывшей грязи и смолы, с клыками, похожими на кривые кинжалы, увидев чужаков на своей территории они были слепы от ярости и абсолютно бесстрашны. Встреча с таким на тропе, а уж тем более если потревожить его лежбище, сулила верную смерть или увечья, если удастся завалить такого группой.

И, конечно, гоблины. Те самые, что напали на нас. Их стайки, как саранча, кочевали по глухим уголкам леса, и, хотя сила каждого была невелика, их численность, примитивная хитрость и жестокость делали их постоянной угрозой для одиноких сборщиков или плохо вооружённых групп.

В остальном, также имелись тут и обычные звери. вроде обычных зайцев да серых волков с бурыми медведями…

Соль же, та самая, чистая, была где-то там, в этих опасных глубинах. Говорили, что есть пещеры, уходящие в недра холмов, где стены сложены из кристаллической соли, сверкающей в свете факелов, как лёд. А если копнуть ещё глубже… то найдутся и крупные жилы металлических руд, и даже самоцветы, тускло поблёскивающие в породе. Местная легенда, маячившая где-то на горизонте мечтаний каждого зореньского парня, сбившего первую шишку: победить монстров и отыскать клад в такой пещере. Но чтобы добраться туда, нужно было либо стать частью большой, хорошо организованной и вооружённой экспедиции (которую мог снарядить разве что купец вроде Василия), либо… самому набраться сил, опыта и смелости, чтобы войти в этот лес не как добыча, а как хозяин.

Пока же я слушал мерный стук отцовского топора, вдыхал запах смолы и свежей стружки, и чувствовал, как осеннее спокойствие тяжёлое и сладкое, как мёд, окутывает наш дом. Но где-то на краю сознания, подобно далёкому эху, все еще звучал визг гоблинов и сражающийся в пожаре учитель. Лес молчал за околицей, но его присутствие ощущалось в каждом дуновении ветра, доносившего запах хвои и сырой земли. И я как-то понимал: это затишье, передышка. А за затишьем всегда идет буря и к ней надо готовиться.

…

38. Суть дара

…

Октябрь пришёл в Зорень неспешно, как старый, неторопливый мастер, окрашивающий мир в окончательные, бесповоротные тона увядания. Утренние заморозки стали привычными, покрывая серебристым инеем пожухлую траву, крыши и забытые во дворе вёдра. Воздух приобрёл ту особую, лезвийную остроту и прозрачность, когда каждый звук (стук топора, крик вороны, скрип телеги) отдаётся в ушах с неестественной чёткостью. Лес сбросил последние листья и предстал чёрным, ажурным кружевом голых ветвей на фоне низкого, серого неба.

В этом ритмичном, предзимнем затишье я старался не терять форму. Не только плотницкую, но и ту, что начал нарабатывать в Аргонисе: форму духа и тела. Каждое утро, ещё затемно, я выходил во двор. Я дышал, видя, как выдох превращается в белое облачко, делал простые, но выматывающие упражнения: приседания, отжимания от замшелого колода, подтягивания на прочной ветке старой яблони. Мышцы, привыкшие к подъёму тяжестей в кузнице и у купца, благодарно отзывались на нагрузку, становясь не буграми силы, а чем-то более прочным и эластичным. Я не гнался за мощью Игната Рыжеборода, я стремился к ловкости Катерины, точности Льва и выносливости Бориса.

А после работы в мастерской, когда пальцы пахли сосной, а в волосах застревала стружка, я принимался за главное: тренировку дара.

Мой дар был странным, ограниченным, почти курьёзным, но это было моё. Я доставал из потайного кармашка рюкзака волшебную лупу моего учителя. Простая на вид, в деревянной оправе, она была холодной на ощупь и чуть тяжелее, чем должна была быть. Через неё я проверял свои старые работы. Надпись на том самом железном гвозде, что валялся на подставке в углу: «Изготовлен Яром Громовым, учеником Григория Железнова, кузня «Алая Подкова», Аргонис». Буквы, видимые только через линзу, поблёкли, стали слегка размытыми, будто написанные на песке, по которому прошлась лёгкая волна. Максимум год, как я предполагал, и метка моего дара исчезнет. Почему? То ли сила метки была ограничена изначально, то ли требовалось подпитывать её периодически новой маной – я не знал. Факт оставался фактом: мои надписи были не вечными. Я попробовал нанести новую поверх старой, без результата, лишь зря потратил свой дух. Я могу использовать свой дар только на новых, недавно изготовленных предметах. Как вариант, можно будет переплавить гвоздь, но это уже совсем иное дело, старая метка в любом случае исчезнет от этого. Если сломать и починить вещь или немного изменить – она также не начинала удовлетворять условиям дара.

Как оказалось, лупа также имела свое (дистанционное) ограничение. Если отодвинуть её от зачарованного предмета больше чем на двадцать сантиметров – надпись расплывалась в цветное марево, а затем исчезала. Никакого «сканирования» комнаты на наличие магических артефактов и тем более всей деревни на наличие мифических руд, только в упор. Жаль конечно, но вполне справедливо.

Тем не менее, я не отчаивался и продолжал: каждый вечер, сидя на своей кровати в горнице при свете сальной свечи, я сосредотачивался. Чувствовал внутри тот самый ресурс: ману, что назвали тут духом, но сути это не меняло. Я тратил его каждый раз до последней капли: выжимал из себя, как из лимона, пока в голове не начинало звонко шуметь, а перед глазами не появлялись чёрные точки. Надпись на последней за день ложке или деревянной игрушке давалась с трудом, буквы еле-еле выводились, но я настаивал. Логика была проста: если мана – это выносливость, то её надо качать, как мышцы в качалке. Пусть у меня нет таланта метать огненные шары или призывать элементалей, но этот «мускул» у меня был, а кто знает, что может пригодиться в будущем?

Так и шли дни: утро – физкультура, день – плотничество, вечер – дар. Размеренно, почти монотонно. Пока в эту рутину не ворвались они – местная ребятня.

Сначала заглядывали украдкой, прячась за углом дома. Потом, осмелев, стали приходить открыто. Кто младше меня, семи-восьмилетние сопляки с разбитыми коленками и любопытными глазами, кто постарше, лет четырнадцати, уже с налётом подростковой важности, но тем не менее заинтересованные. Слухи о «городском» мальчике, который умеет писать невидимые буквы разнеслись по деревне быстрее осеннего ветра. Хотя все эти дети и так знали меня, но нет, теперь я был «городским», словно они видели меня впервой.

– Яр, правда, что ты в Аргонисе драконов видел? – спрашивал один. – А покажи свою волшебную палочку! – требовал другой. – Сделай мне деревянный кинжал! С надписью! – просил третий.

Я отмахивался от глупых вопросов, но на просьбы об игрушках часто соглашался. Брал обрезок доски, нож, и пока отец отдыхал после обеда, вырезал грубые, но узнаваемые фигурки: лошадку, птицу, кораблик. Потом, когда дети, затаив дыхание, смотрели, я делал вид, что сильно колдую какую-нибудь абракадабру и наносил метку. Обычно просто: «Игрушечная деревянная лошадка. Сделано Яром Громовым». Потом давал посмотреть через лупу. Их восторгу не было предела. Они толпились, тыкая пальцами в стекло, шепчась: «Вона, буква «Я»! Видишь?». Для них это было чистой магией, волшебством, и я, ненароком, стал для деревенских детей чем-то вроде сказочника-чародея, причем их же возраста.

«Ха-ха-ха, вот она популярность, надеюсь им вскоре надоест…» – иронично подмечал я сам себе.

И вот как-то в один из таких дней, ко мне подошёл самый младший из всей ватаги. Мальчишка лет пяти, может, шести. Щупленький, в старшем братовом тулупчике, сваливающемся с одного плеча. Лицо испачкано чем-то липким, нос подтёк, но глаза – огромные, синие, доверчивые. Он молча протянул мне палку. Не абы какую, а довольно прямую, длиной примерно в его рост, уже слегка ободранную от коры.

– Сделай меч, – буркнул он, не глядя мне в глаза, а уставившись куда-то в район моих сапог. – Острый меч.

– Острый? – переспросил я, принимая палку. – А название какое хочешь? «Меч воина»? «Клинок дракона»?

Мальчик покачал головой, и его взгляд на секунду встретился с моим. В нём не было мечтательности, с которой другие дети просили игрушки. Был расчёт, упрямая, детская целеустремлённость.

– Просто «острый меч», чтобы он был острый, потому что я хочу острый меч. Тогда Петька со всей своей рогаткой не будет главным. Я ему нос утру.

В его логике была железная, неопровержимая детская правда. Он хотел не красивую надпись, не магический артефакт, а утилитарное преимущество. Чтобы меч был острый и точка.

Я вздохнул: ну что ж, ребёнок же, почему бы не пойти навстречу? В конце концов, мои метки не придают свойств, так что его меч от слова «острый» острее не станет. Но для него это важно.

– Ладно, – сказал я. – Но сегодня не могу: работы много. Приходи завтра, после обеда. Готово будет.

Малыш кивнул, серьёзно, по-взрослому. Сказал сиплое «спасибо» и убежал, подскакивая на кочках.

Вечер. В доме тихо. Отец с матерью уже отправились спать. Аня, помыв посуду, тоже ушла в свою закутку (отец сколотил ей перегородку). Я сидел на своей кровати, при свете огарка свечи, передо мной лежала та самая палка. Я обстругал её ножом, придав более чёткую форму: подобие клинка с расширением у рукояти, даже наметил крестовину-гарду парой надрезов. Получилось грубо, но для «острого меча» пятилетнего воина сойдёт.

Взял её в руки: дерево было сухое, прохладное. Я сосредоточился. Маны было под завязок, она уже успела полностью восстановится, а этот меч был моей первой тренировочной подделкой. Я представил буквы, не «изготовлено», не «сделано», а просто: «острый меч»: чистое утверждение и определение, детское желание, отлитое в магический текст. Я направил внутренний ресурс в кончики пальцев, ощущая, как они слегка холодеют. Как всегда, начал выводить невидимые чернила в воздухе над деревянным лезвием.

«О»… Пошло легко. «С»… Мне показалось или запас сил таял быстрее обычного? «Т»… Голова закружилась? «Р»… Появилась знакомая тяжесть в висках. «Ы»… Я уже почти выдохся, но надо дописать. «Й»… Последняя буква, я собрал всё, что осталось, все крохи, все остаточные импульсы. И в момент, когда я мысленно поставил точку, случилось нечто, чего раньше никогда не было.

Вместо привычного легкого чувства опустошения и усталости, из палки в мои пальцы ударила… обратная волна. Не отток, а стремительный, жадный всасывающий поток. Будто деревянный клинок оказался не предметом, а дырой, демоном и пустотой, которая жадно потянула в себя не только остатки моего духа, но и что-то ещё, словно что-то жизненно важное.

Я не успел даже осознать, что происходит. Перед глазами взорвалась ослепительная белая вспышка, смешавшаяся с чёрными спиралями. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Я почувствовал, как моё тело стало невесомым, как будто проваливается сквозь кровать, сквозь пол, в какую-то бездонную, холодную бездну.

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание отключилось, это иллюзорный двойной-тройной деревянный меч, выпавший из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упавший и воткнувшейся острием прямо в пол. Затем наступила тишина и беспросветная, абсолютная чернота.

…

39. Цена опрометчивости

…

Сон, в который я провалился, был не отдыхом, а пропастью. Глухой, чёрной, лишённой снов и ощущений. Я не спал – я отсутствовал в этом мире. И когда голос, настойчивый и встревоженный, начал пробиваться сквозь эту непроглядную толщу, моё сознание сопротивлялось, цеплялось за пустоту, но...

– Яр… Яр, проснись. Уже поздно.

Голос Ани. Он звучал где-то очень далеко, будто из другого помещения. Я попытался заставить веки разлепиться. Они были тяжёлыми, словно отлитыми из свинца. Сквозь щель ресниц пробился тусклый, осенний свет, застилаемый знакомым потолком нашей горницы. Всё тело ломило, каждая мышца отзывалась тупой, разлитой болью, будто меня всю ночь молотили мешками. Голова была ватной, мысли плыли медленно, вязко, как патока. Я проспал. Впервые за долгое время я проспал не только утреннюю тренировку, но и завтрак.

– Яр? – Аня склонилась надо мной, её лицо, обычно спокойное, было бледным, с тенью тревоги в карих глазах. – Ты в порядке? Ты… ты очень странно выглядишь.

Я попытался сесть, и мир накренился. Пришлось опереться на локоть. В горнице пахло пылью, старой шерстью одеяла и… чем-то ещё. Едва уловимым запахом озона, как после далёкой грозы. И тут мой затуманенный взгляд упал на пол возле кровати.

И всё встало на свои места с ледяной, беспощадной ясностью. Из половицы, прямо между моей кроватью и стеной торчал он: деревянный меч. Но не так, как должна была бы валяться игрушка. Он был воткнут в толстую сосновую доску пола: воткнут под небольшим углом, почти вертикально, на добрых три пальца глубиной. Дерево вокруг лезвия было не размочалено, как от тупого удара, а аккуратно рассечено, словно его вогнали туда не рукой ребенка, а кузнечным молотом. Точно это был не обструганный сучок, а хорошо заточенный отменной стали клинок.

Ледяная волна прошла по спине, смывая остатки сна. Я заставил себя подняться, сел на край кровати, не сводя глаз с торчащей из пола палки. Аня, следуя моему взгляду, тоже увидела её.

– Яр… что это? – прошептала она. – Как…

– Ничего, – выдавил я, голос был хриплым, чужим. – Всё в порядке. Только… никому. Ни слова даже маме с папой. Хорошо?

Я посмотрел на неё, и в моём взгляде, должно быть, было что-то, что заставило её быстро кивнуть. Доверие, выкованное в огне общей потери, оказалось сильнее любопытства и всего остального.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Но… что случилось?

– Не знаю ещё, – ответил я честно. – Но, кажется… я научился настоящему зачарованию.

Медленно, с трудом, я наклонился и обхватил рукоять деревянного меча. Дерево было прохладным, обычным на ощупь. Я потянул, меч вышел из пола с лёгким, сухим щелчком, оставив после себя аккуратную, узкую щель. Я повертел его в руках. Форма та же – грубая, детская. Но края…

Я осторожно провёл кончиком пальца по тому, что должно было быть лезвием. И тут же дёрнул руку назад. На подушечке указательного пальца выступила ярко-алая капля крови.

«Острая, чёрт возьми»

По-настоящему острая. Я присмотрелся: лезвие не блестело, как металл, оно всё ещё имело фактуру дерева, слегка шероховатую, но его грань была невероятно тонкой и ровной, будто её не ножом стесали, а отшлифовали до бритвенной остроты каким-то алмазным нано-инструментом. От него исходило лёгкое, едва уловимое ощущение… напряжённости. Будто в дереве была скрыта пружина, готовая разжаться.

Мы молча пошли завтракать. Родители уже давно сидели за столом.

– Ой, соня наш городской, – с лёгкой улыбкой сказала мама, наливая мне в миску овсяную кашу с ложкой мёда. – Видно, ты вчера сильно перестарался или заболел может? Выглядишь-то ты, сынок, как поганка после дождя.

Отец, доедая свой хлеб, оценивающе покосился на меня.

– И вправду, здоров ли? – спросил он просто, но в его взгляде читалась отеческая забота.

– Устал просто, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Голова немного кружится. Пап, можно я сегодня… Отдохну.

Отец медленно кивнул.

– Отдыхай. Работа не волк, а здоровье не купишь. Аня, присмотри за ним.

Аня молча кивнула. После завтрака, когда родители разошлись по своим делам, я вернулся в горницу. Аня последовала за мной, закрыв за собой дверь. Я взял волшебную лупу и поднёс её к деревянному клинку.

Через увеличительное стекло, на том месте, где должна была быть полная метка, виднелись лишь первое слово: «Острый…». Остальное пространство, где должны были быть «… меч», представляло собой смазанное, мерцающее пятно, будто чернила расплылись или выцвели мгновенно. Но эффект-то был налицо! Меч был острым. Значит, моя воля, сформулированная в метке, сработала, но процесс потребовал колоссальной, непредвиденной цены: всей моей духовной силы и, возможно, чего-то ещё. Это было не просто наименование: это было… придание свойства. Настоящее, пусть и странное, нетипичное зачарование.

Отдавать такое ребёнку было безумием. Он мог легко пораниться или, что хуже, поранить кого-то ещё. Да и сам артефакт… он был слишком странным, чтобы выпускать его из виду.

Поэтому, немного отдохнув и почувствовав, как к телу по капле возвращаются силы (но не до конца, странная слабость сидела глубоко в костях), я вышел во двор и взял другую похожую палку. Под навесом в тишине, нарушаемой только криками улетающих на юг птиц, я выстрогал новый меч. Такой же грубый, детский. Потом, сделав глубокий вдох и с некоторой опаской (а вдруг опять?), сосредоточился. На этот раз я мысленно чётко сформулировал: это не приказ «быть острым», а просто имя. «Имя: «Острый меч»». И направил в изделие свой дух.

Процесс прошёл как обычно. Лёгкое головокружение, ощущение опустошения, но без эксцессов. Через лупу я увидел чёткую, полную надпись: «Имя «Острый Меч»». Меч оставался просто куском дерева, пусть и с невидимой подписью. Этот я и отдал позже подошедшему малышу. Его глаза загорелись таким восторгом, что мне стало немного не по себе, глядя на его наивную радость. Он схватил игрушку и помчался хвастаться, даже не подозревая, что стало с его первоначальной деревянной палкой.

А я остался сидеть на крыльце, глядя, как он убегает. В руках у меня лежал первый образец. Тот самый: лезвие, отточенное до опасной остроты магией, о существовании которой я даже не подозревал. Вопросы роем копошились в моей голове.

Что это было? Прорыв? Мутация дара? Или я просто неправильно его использовал все это время? Почему именно «острый меч»? Потому что это было прямое, утилитарное желание? Потому что были подобраны правильные слова? Или потому что я, уставший, выжатый, на грани, не смог удержать контроль? Какую цену я заплатил? Только ману? Или что-то большее? Эта слабость… И главное: как я могу это использовать?

Мысли неслись и сталкивались. Это был ключ: ключ к чему-то большему, чем просто подписывание изделий. Но ключ опасный, непредсказуемый, вырывающий силы и сознание. Можно ли его повторить? Контролировать? Направлять не на детские игрушки, а на что-то настоящее? На стальной клинок? На доспехи? «Неуязвимый доспех». «Неразрушимый щит». «Пронзающий любое препятствие меч». Возможности кружили голову сильнее любой усталости.

Но вместе с ними пришёл и холодок страха. Я посмотрел на узкую щель в полу. Если бы я не упал на кровать, а упал на этот меч… Или если бы эксперимент пошёл иначе… Магия, даже такая неуклюжая, не прощает ошибок. Хорошо хоть, что я не прекращал тренировать свой дух.

Я сидел, сжимая в руке деревянный клинок, который мог резать не хуже стального, и чувствовал, как тихий осенний день в Зорене вдруг наполнился новым, тревожным смыслом. Начиналось что-то новое, скрытое от меня прежде, и мне предстояло разобраться в этом.

…

Понравилось – (ﾉ◕ヮ◕)ﾉ*:･ﾟ✧ ставишь лайк, рассказываешь друзьям, поддерживаешь автора копеечкой и про комментарии не забывай.

...

✵ Группа VK: https://vk.com/myth_library (другие произведения и многое другое)

…

Цикл «Цепь Миров»: /work/series/19174

Цикл «Лимб»: /work/series/17352