Текст книги "Великий Кузнец (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Поставлять. – поправил я его.

Так, в душной горнице, при свете коптящей лампы, между двенадцатилетним мальчиком с даром и прагматичным купцом, было заключено первое, негласное деловое соглашение. Моя тихая лаборатория в лесу только что обрела самого важного клиента, вернее распространителя. И мир стал на волосок шире, опаснее и многообещающе.

…

43. Партнерство

…

Я сделал паузу. Радость от удачных и внезапно открывшихся перспектив немного померкла перед суровой реальностью, которую я не мог скрыть, если хотел честного партнёрства.

– Однако, есть важный нюанс, – начал я, и голос мой прозвучал чуть более официально, чем хотелось. – Эффект… он не вечный. Приблизительный максимум – около года, после чего предметы теряют магические свойства: в идеальных условиях, если их не использовать активно. При постоянной носке, при нагрузке… может и меньше, месяц.

«У Ани на тех медных кольцах, что я подарил, надписи уже начали тускнеть. И эффект, кажется, снизился, а прошёл всего месяц» – подумал я про себя.

Василий, секунду назад выглядевший человеком, что мысленно считает золотые горы, замер. Его брови медленно поползли вверх, а в глазах сменились десятки выражений: разочарование, быстрый пересчёт, прикидка, раздражение, а затем – холодная, цепкая аналитика. Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком перед лицом и уставился в потолок, погружённый в мысли. Тишина в горнице стала густой, почти осязаемой. Я слышал, как за окном хрустнула ветка под чьей-то ногой и заскулила где-то вдалеке собака.

– Год… Месяц… – наконец пробормотал он, не глядя на меня. Потом его взгляд резко упал на меня, пронзительный и острый. – А можно как-то продлить? Усилить? Стабилизировать?

– Не знаю, – честно ответил я. – Возможно, в будущем и с более качественными материалами, с другой техникой… но гарантий нет.

Василий снова замолчал. Я видел, как в его голове рушатся одни бизнес-планы и тут же, с каменной скоростью опытного дельца, возводятся другие. И тут он меня удивил: он не разозлился, не махнул рукой, уголки его губ дрогнули, а потом растянулись в странную, почти хищную улыбку.

– Знаешь что, Яр? – сказал он тихо, и в его голосе зазвучала сталь. – Это даже… хорошо.

Я не ожидал такой реакции. – Хорошо?

– Да. Потому что мы не будем на прямую конкурировать с настоящими, «вечными» артефактами. Те стоят целые состояния, их делают именитые мастера для герцогов и королей, за ними очередь и политика. – Он сделал паузу, чтобы я понял. – А мы займём свою нишу. Нишу… расходного материала, многоразового длительного усиления. Понимаешь? Ремесленник, которому нужно выполнить горящий большой заказ, охранник или боец, готовящийся к рискованной стычке, те же авантюристы, готовящиеся зачистить сложное подземелье или охотящиеся на опасного монстра. А также молодой дворянин, желающий блеснуть на турнире, не вкладываясь и не прося всем известную фамильную реликвию. Да даже игрок в кости или карты, который хочет на время сделать руку увереннее! – Он говорил всё быстрее, его глаза горели. – Цену назначим в десять-двадцать раз меньше, чем на стандартные магические вещи. Скажем, не золотой, а десять серебряников за штуку. А там посмотрим: будет спрос – аккуратно поднимем. Главное – доступность и… обновляемость. Клиент и мы знаем, что через полгода-год он придёт за новой игрушкой. Потенциально это даже выгоднее, нежели единовременная дорогая покупка!

Это была блестящая, циничная и совершенно гениальная с точки зрения рынка идея. Он смотрел не на магию, а на потребности, не на вечность, а на временность как на преимущество.

– Значит, договорились о партнёрстве? – спросил я, чувствуя, как в груди начинает стучать что-то тяжёлое и горячее: смесь волнения и азарта.

– Договорились, – кивнул Василий. – Но о деле договариваются до конца. Прибыль… Думаю, справедливо будет разделить шестьдесят на сорок: в мою пользу. Я беру на себя все риски сбыта, поиск клиентов, транспортировку, возможные… вопросы со стороны конкурентов или властей.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Двенадцатилетний мальчик, стоящий перед взрослым, опытным купцом.

– Перевернём, – сказал я спокойно. – Сорок вам, шестьдесят мне. Аргументация та же: все риски, заботы и организацию берёте на себя вы. Моя часть – созд… поставка товара из неизвестного источника, что тоже сопряжено с риском, трудом и… уникальными знаниями.

Василий засопел, но не рассердился. В его взгляде промелькнуло уважение: он оценил, что я не согласился сразу на его условия.

– Пятьдесят на пятьдесят, – предложил он после паузы. – На пробный период: год. Как раз максимальный срок жизни твоих колец. Посмотрим, как пойдёт дело. Если товар будет уходить, а ты сможешь наращивать поставки, обсудим новые условия.

Я подумал. Пятьдесят на пятьдесят, и он не платил мне аванс, а брал кольца «под реализацию». Это означало, что первые деньги я увижу только после того, как он их продаст в Аргонисе и вернётся. Риск с моей стороны тоже был: я тратил время, силы, ману и скудные ресурсы в надежде на его честность. Но другого канала сбыта, тем более такого осторожного и надёжного, у меня сейчас не было. Василий уже доказал, что ему можно доверять, тем более в рамках взаимной выгоды.

– Договорились, – я протянул руку. – Пятьдесят на пятьдесят. Срок – год.

Он, немного удивлённо (видимо, не ожидал такого взрослого жеста), пожал её. Его ладонь была сухой и твёрдой, с мозолями от вожжей и пергамента.

Пока Василий ещё был в Зорене, я работал как одержимый. Спал по три-четыре часа, руки были в ссадинах и ожогах от неидеального литья, голова гудела от постоянного расходования маны. Но я успел: две пары бронзовых колец с меткой «+2 к ловкости носителя» и ещё две пары – «+2 к выносливости носителя» были готовы. Всё это, аккуратно завёрнутое в мягкую кожу, я передал Василию в последний день его пребывания. Также я выменял у него всё своё накопленное серебро (пару монет и несколько обрезков) на медь – горы медяков. Мой запас сырья для переплавки хоть как-то пополнился.

Также мы немного поговорили о кузнечном деле и зачаровании…

Перед самым отъездом каравана я ещё раз вышел проводить команду Каменева. Они грузили последние тюки, проверяли упряжь. Борис, увидев меня, кивнул:

– Ну, пацан, держись тут. Мы, наверное, в последний раз по этому маршруту идём.

– Почему? – спросил я.

Игнат, поправляя седло, фыркнул.

– Потому что мы теперь железные, браток! Сопровождение таких купеческих обозов – дело для бронзовых. Теперь будем брать задания посерьёзнее: охота на троллей в каменоломнях, разведка в пограничных осколках, может, даже контракты от самих дворян перепадут. А Василий… – он кивнул в сторону купца, – он хороший мужик, но платить по железному тарифу за всю команду ему уже не по карману. Наймёт кого попроще.

В его словах не было обиды, только фиксация определенного фактаположения дел. Мир авантюристов жил по своим законам: повышение ранга открывало новые возможности, новые вершины и риски. Они не знали, конечно, о нашем с Василием новом, тихом предприятии. Не знали, что через месяц этот «хороший мужик», если всё пойдёт как надо, возможно, сможет нанять не одну, а две такие команды, не моргнув глазом. Небольшая ирония ситуации висела в воздухе, невидимая и вызывающая у меня легкую улыбку.

Я помахал им на прощание, когда повозки тронулись в сторону портала, увозя мои первые инвестиции в неопределённое будущее и оставляя меня наедине с дымной печью, грудами медного лома и новым, неосязаемым, но уже давящим грузом – ожиданием.

…

44. Первый снег

…

Работа в заброшенной баньке на окраине леса продолжалась, но теперь она сопровождалась не только физическим трудом, но и упорными мысленными вычислениями. У меня не было волшебного окна «статуса» или продвинутой вариации способности «оценки», которая бы чётко выводила цифры: «Сила: 8, Ловкость: 6, Мана: 120/145». Этот мир был лишён таких удобных игровых интерфейсов и почти инфантильных и читерных преимуществ. Всё приходилось оценивать на ощупь, по аналогиям, по субъективным ощущениям. По крайней мере, мне.

Я начал с себя, как с эталона. Мне двенадцать. Я не качок, но и не дрищ – кузнечное дело, каждодневная зарядка, плотницкая работа с отцом, а потом мои личные эксперименты дали свою закалку. Когда я надевал одно из тех грубых бронзовых колец «+2 к силе», я чувствовал явную разницу. Доска, которую раньше я поднимал с заметным усилием, теперь казалась ощутимо легче. Мешок с медяками, тяжёлый и неудобный, – более управляемым. Я пытался вспомнить ощущения от подъёма подобных вещей в прошлой жизни, смотрел на других людей, отжимался с и без кольца, сравнивал… И приходил к примерным цифрам.

Если принять условную «единицу силы» за некий стандарт, то выходило, что обычный взрослый мужчина, не обременённый постоянным физическим трудом (скажем, писарь, торговец, мелкий ремесленник), имеет где-то 10-15 таких единиц. Крестьянин или грузчик – 15-20, а то и больше. Были, конечно, и природные данные: кто-то от рождения тщедушен, кто-то широк в кости. У меня, судя по эффекту кольца, который давал явный, но не подавляющий прирост, базовый показатель силы был где-то 7-8 единиц. Для двенадцати лет – неплохо. Почти как у взрослого «тюфяка» или хиленького горожанина. Эта мысль слегка грела мое самолюбие. Значит, физически я уже, по крайней мере, не беспомощный ребенок.

Но эти кабинетные изыскания вскоре прервала сама природа. В один пасмурный, тихий день конца ноября небо, которое уже неделю было низким и свинцовым, наконец разразилось. Сначала повалила редкая, колкая крупа, стучащая по остаткам крыши моей самодельной мастерской. А потом пошёл снег. Первый настоящий в этом году крупный снег. Не пушистые вежливые хлопья, а густая, плотная пелена, за несколько часов превратившая знакомый мир в безмолвное, белое царство. Он шёл весь день и всю ночь.

Я, увлечённый плавкой очередной партии меди, попросту позабыл про сезон. А когда на следующее утро вышел, чтобы принести дров, меня встретила стена сугроба по пояс. Дорога к деревне, хорошо утоптанная тропа, исчезла. Лес стоял, закутанный в тяжёлые, снежные шубы, некоторые ветви гнулись под непосильной тяжестью. Воздух был чист, холоден и абсолютно беззвучен.

Первая мысль была романтично-восхищённой: красиво. Вторая – ледяным уколом трезвого расчёта: катастрофа. Василий точно не вернётся до конца зимы, а то и середины весны.

Даже если снег сойдёт через пару-тройку месяцев (а в этом климате он мог лежать до марта включительно), дальше начнётся ужасная, непролазная слякоть. Грунтовые дороги между Зоренем и порталом превратятся в кисель из грязи, снежной каши и талой воды. Ни одна повозка не проедет. Значит, на ближайшие как минимум четыре месяца – полная изоляция. Никаких новостей из Аргониса, никакой обратной связи по продажам, никаких новых договорённостей.

И тут меня накрыла вторая волна досады.

«Эх, а я уже договорился с Василием, чтобы на первую прибыль он мне привёз хорошую, увесистую наковальню, набор чугунных инструментов, может, даже готовые литейные формы!»

Теперь этот план откладывался на неопределённый срок. Мои эксперименты с металлом упрутся в потолок кустарщины без нормального оборудования. Эта мысль вызывала почти физическое раздражение, как зуд в недосягаемом месте.

Я стоял на пороге своей дымной баньки, глядя на белое безмолвие, и чувствовал, как лёгкая паника от изоляции начинает подбираться к горлу. Но тут же, почти рефлекторно, мой ум переключился на ближайшую, решаемую задачу. Зима – время не для полевых работ, а для кропотливой домашней работы и для семьи.

«Скоро день рождения мамы…»

Мысль была как глоток горячего чая: согревающая и возвращающая к реальности. Анастасия Громова: её день рождения был в конце декабря, через тройку недель. После всего, что произошло, после моего путешествия и её тихих, полных тревоги молитв за меня, ей нужен был не просто подарок, а что-то особенное. Что-то, что говорило бы: «Я помню, я ценю, я здесь, люблю тебя, мама».

Бронзовый кулон? Идея была хороша. Я уже научился отливать не только кольца, но и более сложные формы. Мог бы вырезать из мягкого камня или твердого дерева форму для литья, сделать что-то изящное, с узором. Но бронза сама по себе… тусклая, невзрачная. Ей нужна была огранка и яркое пятно.

«Надо бы раздобыть какой-нибудь самоцвет или красивый камешек, что ли…»

Вопрос упирался в «где?». В Зорене не было ювелиров. Самоцветы были диковинкой, их привозили из дальних осколков или добывали в тех самых опасных пещерах в глубине леса, где была и чистая соль, и руды. Пещеры… Они были далеко и кишмя кишили всякой нечистью, от гоблинов и свирепых вепрей до иных бродячих духов земли. Соваться туда одному, да ещё зимой – чистое самоубийство.

Но, может, не обязательно самоцвет? Красивый речной камень, отполированный водой? Их можно найти по берегам незамерзающих ключей. Или… окаменелое дерево? Оно иногда попадалось в лесу, в оврагах, его узоры были не хуже любой мозаики. Или даже просто очень красивый, причудливый кусок сосновой смолы-живицы, если его аккуратно обточить и отполировать, он будет играть тёплым янтарным светом.

Мысль начала обретать очертания. Бронзовая оправа в виде сплетённых ветвей (я смогу вырезать такую форму!), а в центре – вставка не из дорогого камня, а из чего-то родного, здешнего. Из кусочка окаменевшего дерева с узорами возрастом в тысячу лет или из тёмно-красной яшмы, которую иногда находили в русле ручья за околицей. Да, это будет даже лучше. Подарок, в котором будет частица этого места, нашего дома, нашего леса и частица моего нового умения.

План действий в условиях снежной блокады начал вырисовываться. Перво-наперво проложить тропу к дому и к лесу. Затем исследовать известные мне незамерзающие ключи и ручьи в поисках подходящего камня. Параллельно готовить форму для кулона, экспериментировать со сплавом для более тёплого, золотистого оттенка бронзы. Зима переставала казаться пустой паузой. Она становилась временем для другой, не менее важной работы.

…

45. Яшма

…

Первый день после большого снега начался с непривычной тишины, нарушаемой только скрипом половиц под ногами. Из окна был виден не двор, а сплошная, слепящая белизна. Снег лежал пухлым, нетронутым одеялом, скрывая под собой дровницу, колодезный сруб и тропинку к нужнику. Воздух в избе казался гуще, теплее, как будто снег за окном был не просто осадком, а плотной ватной стеной, отсекающей нас от всего мира.

Отец, Степан, с утра постучал костяшками пальцев по деревянным ставням, обшитым чем-то пропитанной тканью, прикидывая объём работ.

– Ну, Яр, похоже, зима решила заявить о себе в полный голос, будем пробиваться.

У нас было две деревянных лопаты – добротных, широких, с черенками, отполированными руками до гладкости. Мы вышли. Первый удар лопаты вошёл в снег с глухим, сытым «пшшх». Холодный воздух обжёг лёгкие, но уже через пять минут работы по спине пробежала первая испарина. Мы начали с двора: расчистили путь к дровнице, чтобы не таскать поленья через сугробы, потом к колодцу. Затем принялись за дорожку от крыльца до калитки. Работа была монотонной, ритмичной: заступ, подъём, бросок снега в сторону, шаг вперёд. Хорошо, что лопаты выдерживали и не ломались, отец смастерил их качественно и с нужным запасом прочности. Снег был не пушистым, а слегка слежавшимся и мокрым, тяжёлым. Мышцы спины и плеч быстро напомнили о себе приятной усталостью.

И мы были не одни. Со всех дворов доносился такой же скрежет и шуршание лопат, слышались окрики, смех, сопение. Зорень просыпался и принимался за ежегодный ритуал укрощения зимы. Из-за забора соседа Мироныча показалась борода – он махнул нам рукой, его сынишка лет десяти яростно копался рядом, красный от усердия. Мы перекинулись парой слов о погоде, о том, как бы не обвалило крышу у амбара.

А потом началась самая важная часть – взаимопомощь. Молодые и крепкие шли помогать старикам. Я вместе с парой других ребят, такими же «шкетами» по меркам деревни (но уже вполне себе работягами), отправился к Марфе-знахарке. Её избушка на отшибе у леса была почти погребена под наносом. Мы, четверо парней, атаковали сугроб вокруг её дома с таким азартом, будто штурмовали крепость. Снег летел во все стороны, мы сопели, подначивали друг друга, и через час перед низкой дверью появился аккуратный расчищенный пятачок и тропка к колодцу.

Сгорбленная Марфа в платке, выглянула на крыльцо и кивнула. Спасибо не говорила, но через минуту вынесла глиняный кувшин с горячим травяным чаем: пахло мятой, чабрецом и чем-то лесным, смолистым. Мы пили прямо на снегу, передавая большую деревянную кружку по кругу, и пар от напитка смешивался с нашим дыханием на морозе. А потом она принесла небольшую берестяную коробочку. Внутри, на клочке чистой ткани, лежали тёмные, липковатые на вид комочки.

– Берите, молодые, силу подкрепите, – буркнула она.

Это были её фирменные конфеты: отборные кедровые орешки, утопленные в густом, засахаренном лесном мёде. Они таяли во рту, сначала отдавая сладостью, а потом насыщенным, смолисто-древесным вкусом ореха. Это был невероятный, почти роскошный деликатес в нашей простой жизни. Мы ели, причмокивая, и чувствовали, как усталость отступает, сменяясь благодарным теплом.

Потом была такая же работа у дома старейшины, старого Ефима, чьи кости уже плохо слушались. И там тоже был чай, и там имелись свои скромные угощения – сушёные яблочные дольки, посыпанные тмином. Вся деревня в тот день представляла собой единый, дышащий на морозе организм. Не было ни холодно, ни тоскливо: было шумно, пахло деревом, снегом, дымом из труб и человеческим теплом. Лопаты все же ломались, и тогда мы с отцом, вернувшись в нашу мастерскую под навесом, занимались починкой: укрепляли черенки, подстругивали расщепившиеся лопаты. К нам приходили соседи, мы пилили, стругали, меняли черенки, разговаривали о делах, о предстоящей зиме, о том, как бы волки не повадились к окраинам.

Коллективная работа закончилась к вечеру, когда над деревней встала лиловая мгла, а в окнах зажглись жёлтые точки светлячков-свечей. Дороги между домами были прочищены, у всех была вода и дрова. Первое и самое важное дело было сделано.

Эх, становилось уже слишком холодно, скоро придется всем деревенским (даже зажиточным) собираться в общей комнате (зимовке) у печи, чтобы не замерзнуть по ночам…

…

А на следующее утро, когда «солнце» (то есть наш гигантский желтый кристалл) разгорелось в морозной дымке, я приступил к своему личному проекту. Подарок для мамы.

Я оделся как следует: толстая домотканая рубаха, сверху поношенный, но тёплый зипун из овчины, подшитый изнутри ватой. На ноги валенки, добротные, с высокими голенищами, которые мама начистила дёгтем ещё осенью, чтобы не промокали. На руки грубые вязаные варежки. Взял с собой длинную, крепкую палку, щуп да опору. И пошёл с Аней. Узнав о моей затеи, она напросилась пойти со мной, ей тоже хотелось сделать для Анастасии подарок.

Моя цель была мелкая речушка на окраине деревни, та самая, что бежала из леса, петляла меж огородов и впадала в более крупную реку. Зимой она не замерзала полностью: слишком быстрое течение под тонким льдом. Я шёл по её берегу, валенки мягко проваливались в прибрежный снег. Воздух был хрустально-чистым, каждый выдох превращался в густое облако. Лес по берегам стоял заворожённый, заиндевевший, и тишина была такой глубокой, что слышалось собственное сердцебиение.

Я искал камни: не абы какие, а красивые. Те, что вода отполировала за сотни лет. Приседал, снимал варежку (холод моментально обжигал пальцы) и раскапывал снег у самой кромки воды, где лёд был тонким и прозрачным. Засовывал палку под лёд, ворошил дно, состоящее из гравия и песка. Вытаскивал, разглядывал. Аня проделывала примерно тоже самое. Я сказал ей не слишком усердствовать, беречь пальцы, давать им отогреться.

Сначала попадалось обычное: серые булыжники, бесформенные обломки песчаника, куски рыжего железистого сланца. Я отбраковывал их, бросал обратно в воду с тихим плеском. Все равно моей недопечи недостаточно для того, чтобы добыть из него железо. Глаза искали вспышку цвета, необычную текстуру, игру света.

Прошёл, наверное, уже пару сотен шагов, когда взгляд моей помощницы упал на небольшой участок галечной отмели, припорошенный снегом. Что-то тёмно-красное мелькнуло среди серости. Она быстро подошла и расчистила снег. Под ним лежало несколько камней. Один из них был размером с половинку куриного яйца. Он был не просто красным, а глубоким, вишнёво-бордовым, с тонкими, почти чёрными прожилками, образующими замысловатый узор, похожий на ветвистый коралл или окаменевшее кружево. Девочка подняла его: камень был холодным, тяжёлым для своего размера, гладким и приятным на ощупь – вода сделала своё дело. Аня быстро позвала меня, чтобы я взглянул. Минерал не был прозрачным, но, когда я поднёс его к свету, бордовые глубины будто светились изнутри тусклым, тёплым рубиновым отсветом.

Яшма или что-то очень на неё похожее. Красивая, уникальная и в этом камне было что-то… домашнее, земное. Он не сверкал как алмаз, не был идеально ровным. В его прожилках читалась история, слоистость пород, давление тысячелетий. Он был частью этого места, этого леса, этой речки и мира-осколка.

Я зажал его в кулаке, чувствуя, как холод камня постепенно сменяется теплом моей ладони. Мысль о бронзовой оправе, которая должна была не подавлять этот камень, а лишь мягко обнимать его, как ветви обнимают плод, возникла сама собой. Это будет не просто кулон, это будет маленькая история, застывшая в металле и камне. История о сыне, о приобретённой дочери, о доме, о зимнем лесе и о тёплой благодарности, которую не выразить словами. Я искренне поблагодарил Аню за находку, это было то, что надо. Она улыбнулась мне в ответ.

С этой находкой в кармане я повернул обратно, к дому, к тёплой печке и к мыслям о том, как же точно я вырежу форму для литья. Зима больше не казалась тюрьмой. Она стала мастерской, тихой и сосредоточенной, где можно было творить что-то настоящее.

…

46. Сущность слов

…

Мысль сделать подарки не только маме, но и всем остальным пришла сама собой, как естественное продолжение нашего похода. Раз с главным камнем для мамы определились, а время до её дня рождения ещё было, почему бы и нет? Тем более, что процесс поиска камней сам по себе оказался удивительно медитативным и даже весёлым в компании.

Правда, мои последующие одиночные вылазки к речке после того дня оказались почти бесплодными. Я бродил вдоль берега, ворошил палкой дно, присматривался, но находил либо унылую серую гальку, либо ничем не примечательные обломки. Очевидно, моё восприятие было заточено под другие задачи. А вот чтобы заметить красоту, игру цвета, необычную текстуру в груде схожих булыжников тут требовался иной взгляд.

Я вспомнил, ещё из прошлой жизни, что женщины в среднем лучше различают оттенки цветов и часто замечают детали, которые мужской глаз пропускает. Это не правило, а общая тенденция, но в случае с Аней она явно подтверждалась. Её находка с бордовым камнем была тому доказательством.

И тут меня осенило: а что, если не полагаться только на природную зоркость, а… усилить её? У меня же есть мой дар. Я уже делал кольца на силу, ловкость, выносливость и ману. Почему бы не попробовать создать кольцо, усиливающее зрение или общее восприятие?

Мысль показалась логичной. Я вернулся в свою баньку-мастерскую, раздул угли в печурке и достал заготовки для мелких бронзовых колец. Работа требовала концентрации. Первое кольцо я сделал небольшим, аккуратным, с гладкой поверхностью. Далее я сфокусировался на идее «остроты взгляда», «способности видеть детали». Внутренняя поверхность кольца заструилась знакомым теплом, и я аккуратно вывел метку: «+1 к зоркости». Процесс прошёл относительно легко, с привычным теперь ощущением утекающей маны, но без излишнего напряжения. Кольцо слегка вибрировало в пальцах, отдавая едва уловимым покалыванием.

Второе кольцо я задумал как более широкое понятие – не просто физическую остроту зрения, а общую восприимчивость: способность замечать, чувствовать, улавливать нюансы. И вот тут начались сложности: слово «восприятие» было куда более абстрактным и многогранным. Что именно оно в себя включает? Зрение? Слух? Интуицию? Способность к эмпатии? Моё собственное понимание этого термина было расплывчатым, и, похоже, «духи» меток чувствовали эту неопределённость.

Когда я начал наносить метку «+1 к восприятию», сопротивление оказалось на голову выше. Металл вёл себя капризнее, будто не желал принимать такую сложную, многокомпонентную идею. Мана уходила быстрее, к концу процесса в висках застучала знакомая пульсация усталости, но метка легла. Кольцо, однако же, ощущалось иначе.

Этот опыт подтвердил догадку: сущность слов, их укоренённое в сознании значение, напрямую влияло на сложность зачарования. Чем конкретнее и однозначнее свойство, тем легче его впечатать в материю. Чем абстрактнее и шире понятие, тем больше требуется усилий, и результат мог оказаться непредсказуемым. Вопрос лишь в том, что конкретно влияет: общее принятое определение, вера масс или мое собственное мнение по данному поводу? Может все сразу, но в разной степени? Или же духи реально существуют и сами как-то что-то решают? Очередная загадка…

…

На следующий день, когда мы снова собрались на поиски, я протянул оба кольца Ане.

– Попробуй надеть. Одно должно помогать глазам, другое… в общем, должно помогать замечать и понимать то, что скрыто. Поможешь мне найти ещё камней? И не только красивых, если попадётся что-то с медным отливом, зелёнкой, бирюзой – тоже будем рады.

Аня с любопытством разглядела бронзовые ободки, надела их на указательный и средний пальцы правой руки. Она помолчала, вглядываясь в узор на столешнице, потом перевела взгляд в окно, на заснеженную ветку.

– Странно… – тихо сказала она. – Всё как будто… чётче и яснее.

Мы снова отправились к речке. На этот раз прогулка стала совершенно иной: моя партнерша шла не просто так, а словно ведомая невидимой нитью. Она часто останавливалась, её взгляд скользил не по очевидным местам, а цеплялся за какие-то тени подо льдом, за неровности на припорошенном снегом берегу.

– Вот там, под корягой, – она указывала рукой с кольцами. – Что-то тёмно-зелёное блеснуло.

Я пробивал лёд щупом, нащупывал дно и доставал камень. Не яшма, а какой-то плотный, тяжёлый минерал с малахитовыми разводами и прожилками блестящего, похожего на золото, но явно не золотосодержащего минерала. Быть может: медная руда! Или что-то очень на неё похожее. Я клал находку в мешочек, а Аня уже смотрела дальше.

– А тут, в этом углублении, камень будто полосатый.

Намного позже я узнал, что она находила агатовые жеоды размером с грецкий орех, сердцевины которых, если их расколоть, обещали слоистые узоры. Нашла кусок окаменевшего дерева с такой ясной текстурой годовых колец, что казалось, вот-вот почувствуешь запах сосны. Нашла и просто красивые, отполированные водой камешки: кварциты с розоватым отливом, тёмный кремень, полосатый змеевик, что я также распознал в будущем.

Мы разговаривали. Она рассказывала об Аргонисе, о том, как с отцом ходили на рынок за углём, какие странные клиенты иногда заглядывали в кузню. Я делился своими догадками о даре, о том, как слова влияют на метки. Она слушала внимательно, и в её вопросах чувствовалась не детская любознательность, а взрослый, практичный интерес.

И всё же, глядя на растущую коллекцию камней, я ловил себя на мысли:

«Эх, жаль, у меня нет какой-нибудь магии оценки, чтобы понять, что из себя представляет тот или иной камень».

Я мог отличить красивый от некрасивого, мог по памяти и смутным воспоминаниям из книжек приблизительно опознать яшму, малахит или кремень. Но уж больно разные они бывают, все эти камешки и могут быть похожи, но не являться. К примеру6: а что, если это не яшма, а какой-нибудь эгирин? Или не малахит, а какой-нибудь азурит?

Мысль, пришедшая тогда, была как вспышка:

«А могу ли я сделать какое-то устройство для этого? Скажем, зачаровав его?»

Представьте себе: не кольцо на человека, а предмет, предназначенный для анализа других предметов. Линза или весы, которые бы указывали на магическую плотность материала. Или даже просто камень-тестер, который менял бы цвет от соприкосновения с разными минералами. Возможности дара, если задуматься, были ограничены лишь моим пониманием, умением сформулировать задачу и моей маной. Это был сложный, многослойный проект: чтобы зачаровать предмет на подобие «оценки», потребуется много сил и понимания, однако всегда можно начать с малого…

«Отложу эту мысль на конец нашей прогулки» – решил я, сосредоточившись на настоящем моменте.

– Яр, смотри! – голос Ани вывел меня из раздумий. Она стояла на коленях у самой воды, растолкав снег рукой в варежке, и указывала на что-то под тонкой ледяной кромкой. – Он будто… светится изнутри. Только очень слабо.

Я подошёл, расчистил лёд щупом и осторожно зачерпнул камень. Он был небольшим, размером с фалангу мизинца ребенка, и с первого взгляда казался обычным серым булыжником. Но когда я стряхнул с него воду и поднёс к свету, то увидел: глубоко в его толще, будто вмурованная в камень, мерцала крошечная, не больше булавочной головки, точка холодного, серебристо-голубоватого света. Не отражение, а собственное, приглушённое свечение. Камень был словно слегка тёплым на ощупь, вопреки ледяной воде.

Я замер, разглядывая эту странную искорку, пойманную в каменную тюрьму. Что это? Люминесценция какого-то минерала? Осколок чего-то магического? Или просто игра света на какой-то кристаллической грани? Без «оценки» и опыта сказать было невозможно, но одно я знал точно: эта находка была особенной. Я бережно положил этот камешек с холодным светом в отдельный маленький мешочек из мягкой кожи.

Прогулка подходила к концу, мешок с камнями отяжелел, а в голове, рядом с мыслями о подарках, теперь чётко оформился новый, сложный и манящий проект: создать инструмент анализа минералов. Зима обещала быть долгой, работы хватит.

…

47. Кулон для мамы

…

Этот и другие вечера прошли в сосредоточенной, почти священной тишине моей баньки-мастерской. Воздух пах расплавленным металлом, сосновой смолой, дровами и холодным декабрьским ветерком. Проект «детектор руд» пришлось отложить пока в сторону, ибо при попытках как-то сформулировать метку меня посещало знакомое нехорошее чувство. Я уже интуитивно мог понять, что вряд ли справлюсь, либо риск не стоит свеч.