Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

– Как твоя пациентка? – спросил я. – Та помирающая соплячка?

– Остин… – со стоном выдохнул он и закрыл глаза. По его щекам потекли слезы.

А, черт. Ладно, он меня узнал.

Чтобы не смотреть на плачущего мужчину, я шагнул к столу и хлебнул слабого вина прямо из бутылки.

– Девочка поправляется… – просипели за моей спиной. – Но ты только что сделал ее сиротой.

Я оглянулся на дока, потом посмотрел на покойника, недавно распивавшего то же сладкое вино.

– Это ее отец? Так он благодарил тебя за излечение дочери?

Вернувшись к креслу, я попытался сунуть бутылку Марку, но тот не смог ее удержать. Мне пришлось дать ему выпить из бокала, и после нескольких глотков он стал чуть больше похож на человека.

– Он решил, что я умею превращать свинец в золото… Хотел выпытать секрет, прежде чем мной займется инквизиция. Какая глупость…

– У тебя правда столько золота? – Я поставил бокал на стол. – Ну, и где же оно?

– Они забрали все, что нашли. Остин… Ты что, пришел сюда один?

Я не ответил на дурацкий вопрос, обшаривая покойников. У сеньора Баданы, или как там его звали при жизни, отыскался увесистый кошель. Я раскрыл его и хмыкнул. Неплохо для доктора (если это были деньги дока), но просто смешно для того, кто умеет делать золото из свинца. Я вырвал серьги из ушей Баданы, снял перстни с его остывающих пальцев и убрал драгоценности в тот же кошель. Золотой крест на золотой цепи туда не влез, я просто сунул его за пазуху. У толстяка нашлось всего девять эскудо, хотя я даже стащил с него сапоги на тот случай, если он припрятал денежки там.

Снова вернувшись к доку, я увидел, что он наблюдает за мной, медленно сжимая и разжимая пальцы на подлокотниках кресла. Отлично, значит, ему не искалечили руки. Если бы я приволок в лагерь безрукого хирурга, отец уверился бы, что я полный идиот.

Внезапно Марк встрепенулся, с ужасом оглядываясь по сторонам.

– Третий?

– Что – «третий»?

– Меня привели сюда трое… Где третий? Охранник сеньора Баданы?

Я провел указательным пальцем по своему горлу, а после ткнул большим пальцем через плечо.

– Валяется там, за дверью.

Ужас в голубых глазах сменился безмерным изумлением.

– Ты убил всех троих⁈

Я пожал плечами, решив не говорить, что еще одного прикончил в городе.

– Да ты просто ангел смерти… – благоговейно прошептал Марк.

«Ангел смерти»? Мне понравилось, как это звучит, но все-таки я объяснил:

– В абордаже у таких увальней не было бы ни малейшего шанса. А я дерусь в абордажах с двенадцати лет.

Случайные драки в тавернах, игорных домах и на улицах вообще в счет не шли.

– Санчо?

– Сидит в куриной клетке в лагере. Нам тоже пора брать курс на лагерь, док.

Маркуш закрыл глаза.

– Я не смогу.

– Еще как сможешь!

– Ноги…

Я взял со стола свечу, приподнял ногу дока и выругался. Проклятые искатели свинцового золота провели Маркуша босиком по битым ретортам, колбам и всему остальному, осколки чего усеивали здесь пол, и его ступни превратились в месиво из стекла и крови.

– Скажи, где твое докторское барахло, и я живо приведу тебя в порядок.

– Ты не смо…

– Заткнись! – я с размаху уперся руками в подлокотники кресла, оказавшись нос к носу с доком, который испуганно вздрогнул. – Считай, что мы попали в ураган, и я – капитан судна. Я доведу его до берега, что бы ты там не блеял. Но, пока мы не причалили, не советую бунтовать. Ясно?

В свете оплывающей свечи я увидел на измученном лице Маркуша тень прежней улыбки.

– Ясно, капитан.

Я притащил его в другую комнату, где по стенам тянулись полки со всякой всячиной и стоял заваленный бумагами стол, свалил на кровать и зажег от свечи пятирожковый канделябр. Повинуясь сиплым указаниям, нашел все нужное на полках и в докторском сундучке, опустил жуткие с виду инструменты в какой-то мерзкий раствор и вымыл руки (Марк не успокоился, пока не убедился, что я сделал это на совесть). Вынув из раствора штуку, похожую на небольшие клещи, я вопросительно приподнял брови.

– Эта?

– Да.

– Ты уверен, что у тебя нет рома? Или хотя бы еще вина?

Он отрицательно мотнул головой по подушке.

– Нет. Вино принес с собой Бадана. А я не успел заказать новый маковый настой…

– Тогда как насчет глушилки?

Пришел черед дока приподнять брови. Я объяснил, что Хрипун, зашивая скверные раны или делая ампутацию, сперва успокаивал раненых ударом обмотанной тряпьем дубины – глушилки – по башке. Выслушав объяснение, Марк закрыл лицо ладонью и пробормотал:

– Какое варварство…

– Тогда держись, – сказал я и выдернул из ступни самый большой осколок.

Маркуш с почти беззвучным воплем дернул ногой и потерял сознание. Мой первый хирургический опыт сработал не хуже глушилки.

Что ж, я остался на судне один, без команды, но это было и к лучшему. Раз док не сможет брыкаться, дело пойдет быстрей.

– Поставить штормовые паруса, – тихо скомандовал я и продолжал трудиться.

Один за другим я вытащил все осколки и зашил самые глубокие порезы. Наблюдая за нашим прежним доком, Бостонцем, я всегда думал, что зашивать человеческую кожу легче, чем рваные паруса, и оказалось – так оно и есть. Сперва изогнутая игла норовила вывернуться из моих скользких окровавленных пальцев, потом я сообразил держать ее другой металлической штуковиной и неплохо справлялся.

Закончив шить, я обмотал ступни чистыми полосами ткани: в сундуке оказался порядочный их запас. Срезав с дока остатки рубашки, я нашел на его левой руке выше локтя скверную рану (похоже, от удара стилетом) и тоже перевязал. Мелкие раны, ссадины и ожоги заживут сами собой.

Марк еще не очнулся, и я вышел, прихватив канделябр, чтобы обыскать валяющийся у входной двери труп. Увесистый кошель, охотничий нож с костяной рукоятью и… Угу, узкий длинный стилет. Моей добычей стали в придачу два золотых кольца и одно серебряное – сеньор Бадана щедро платил своему охраннику. Шпагу с простым эфесом, в потрепанных ножнах, я решил не брать, она бы только мешалась в дороге.

Вернувшись в спальню, я принялся обшаривать полки. Книги, книги, книги, какие-то уродцы в банках, колбы и пузырьки из прозрачного и темного стекла… Ни единой золотой побрякушки. Если я – безнадежный идиот, как назвать тех, кто решил, будто Маркуш Мендес умеет делать золото из свинца?

Самой ценной находкой оказалась большая заплечная котомка, куда я засунул свою добычу, а после запихнул вытащенные из раствора хирургические инструменты и все подряд пузырьки с полок и из сундучка, завернув их в откромсанные ножом куски одеяла. Судовой хирург без лекарств и инструментов и вправду все равно что боцман без дудки.

Я застегивал клапан раздувшейся котомки, когда за моей спиной просипели:

– Остин, что ты делаешь?

– Собираюсь в дорогу. – Я закинул котомку за спину. – Где у тебя сапоги, рубашка и плащ?

За то время, что я провел в доме доктора, город ничуть не изменился: те же черные дома, те же пустые улицы, освещенные звездами и луной, та же странная тишина, которую нарушал только слабый звук шагов… Моих шагов, потому что Маркуш не шагал, а еле шаркал, вися у меня на плече. Напрасно я старался заставить его идти побыстрее: он полз, как издыхающий краб, и, наконец, остановился.

– Вперед! – вполголоса рявкнул я. – До причала, где нас ждет шлюпка, всего полмили.

Известие о шлюпке здорово подбодрило Марка, он неплохо продержался две улицы, но потом снова начал сдавать.

– Вперед, алхимик! – Я дернул его за локоть. – Иначе будешь рассказывать инквизиторам, как делать золото из свинца.

Той ночью я понял, что от страха тоже бывает польза. Услышав про инквизицию, Маркуш зашаркал быстрее. Я уже чуял свежесть океана: причал был совсем близко. Мы шли по последней улице, и вот-вот должны были увидеть…

– Estai! Quem é você?[6]

Из-за угла показался десяток человек с факелами в руках. Отблески пламени сверкали на кирасах и шлемах дозорных, которые наконец-то решили проверить, как поживает их паршивый городишко.

– Quem é você? – повторил шагающий впереди командир в шлеме с плюмажем, а один из солдат направил на нас мушкет.

Впервые после загнавшего нас на Сен-Томе урагана я прошептал молитву, потянувшись к своему кресту. Мои пальцы нащупали только амулет «куриный бог». Креста на моей груди не было – наверное, его сорвал толстяк, когда цеплялся за меня перед смертью.

[1] Adeus, até logo (порт.) – до свиданья.

[2] Rápido (порт.) – быстро.

[3] Пор-де-Пе – город на Гаити, основан французскими флибустьерами. С 1676 по 1711 годы был столицей французской колонии Сан-Доминго.

[4] Peço perdão, senhor (порт.) – прошу прощения, сеньор.

[5] Quem é você? (порт.) – Ты кто такой?

[6] Estai! Quem é você? (порт.) – Стойте! Кто вы такие?

Глава шестая
Между двух огней

Отряд двинулся к нам, и я попытался сосчитать вооружение противника. Шпага, мушкет, две сабли, два… нет, три копья… Кирасы и шлемы только у троих, включая командира. В моей голове стремительно составлялись и так же стремительно рассыпались неосуществимые планы спасения, когда Марк выдохнул:

– Беги, – отпустил меня и осел на землю.

Освободившись от груза на плече, я тут же метнул в командира дозорных треугольный нож. В неверном свете факелов и луны, на таком расстоянии, попасть в цель можно было только чудом, и оно случилось: португалец с воплем упал, схватившись за бедро. Его люди на мгновение замерли, потом с криками ярости бросились вперед.

Я уже держал рондел и второй метательный нож, отказываясь верить, что это конец. Маркуш вдруг дернул меня за пояс, едва не уронив на колени, и я бешено заорал на дурня, из-за которого упустил цель. Оказалось, дурень вставал, цепляясь за меня, а как только он распрямился, раздался металлический звон, и один из солдат качнулся, получив камнем по шлему.

– Черт возьми, док!

Марк бросил второй камень и снова попал, на этот раз в грудь того, кто бежал впереди. Слабые удары камнями скорее разозлили, чем задержали солдат, но подмога со стороны доктора была такой неожиданной и забавной, что я захохотал. Если это будет мой последний бой, лучше я помру, смеясь, чем моля о пощаде.

– Да, бей их! – Я метнул нож и угодил в незащищенную грудь копейщика.

– Бей-убивай! – донеслось в ответ из темноты.

Кричали недалеко, где-то в конце открывающейся в пустоту улицы, и самые сообразительные дозорные уже разворачивались туда, откуда донесся этот многоголосый крик.

Двое самых несообразительных продолжали бежать вперед, и один из них напоролся на мой рондел, не сумев парировать его трехлезвийной дагой.

– «Аланна Дин»! – во все горло заорал я. Переход от отчаяния к надежде подействовал на меня, как глоток крепчайшего рома.

– «Аланна Дин»! – эхом отозвалась темнота.

Подобрав дагу убитого, я принял на нее удар сабли.

В этот миг Маркуш решил упасть, но темнота уже выплеснула детей «Аланны Дин», и португальцы побежали под натиском корсаров. Мой противник отпрыгнул вбок, метнулся вправо, влево – но удрать не сумел.

Стоя над доком с ронделом в левой руке и дагой в правой, я смотрел, как солдаты падают один за другим, как факелы гаснут или меняют хозяев. Вопли обрывались, едва зазвучав: этой ночью никто не получил пощады. Еще десяток биений сердца – и все было кончено.

Первым, широко шагая, ко мне приблизился Барт с факелом в руке, осветил меня, потом дока и сказал:

– Ну и ну!

– Тупоумный… Упрямый… Безмозглый…

Это появился папаша с окровавленным палашом. В кои-то веки он не смог сплести длинного ругательства, зато одарил меня таким взглядом, что я приготовился получить удар палашом плашмя или кулаком в лицо.

Следом набежали остальные люди «Аланны Дин», разгоряченные схваткой, успевшие подобрать кое-что из оружия врага.

– Может, заодно разграбим город? – предложил Стив, весело скаля зубы.

– Давай! – со смехом согласился я.

В тот миг я ничуть не сомневался, что такое возможно – даром, что тут было меньше половины нашей команды.

Отец вырвал у Барта факел, ткнул в землю и оборвал мой смех ударом по затылку.

– Остальное получишь в лагере, мерзавец! Гасите факелы, уходим!

Барт вскинул дока на плечо и, как будто не чувствуя ноши, быстро зашагал в пахнущую океанской солью темноту.

Я закрыл три клинка даги, превратив их в один, заткнул оружие за пояс сзади, сунул в ножны рондел, выдернул нож из бедра командира дозорных (он не возражал: капитанский палаш развалил ему голову от макушки до подбородка), но еще один нож вернуть не успел – громадная лапища ухватила меня за шиворот и поволокла прочь.

– Отец, подожди, там остался…

– Еще одно слово – и договоришься до сотни плетей, – посулил папаша, встряхнув меня, как пес встряхивает пойманную добычу. – А если из-за твоей тупости что-нибудь случится с «Аланной», ты прибудешь в Габон в колодках, мерзавец!

* * *

С «Аланной Дин» все было в порядке, она по-прежнему стояла борт о борт с португальским призом. Отец не позволил нам даже вытащить шлюпки на берег – еще в темноте мы начали загружать на шхуну провиант и воду. Я не понимал, к чему такая спешка, но не рисковал расспрашивать капитана, да и вообще старался держаться от него подальше: при каждой нашей мимолетной встрече папаша утробно рычал и кидал на меня злобные взгляды.

К тому времени, как над океаном полыхнули лучи восходящего солнца, я мечтал только об одном – лечь и уснуть. Я чертовски устал, всю ночь бегая по городу и убивая португальцев, а после таская мешки, бочонки и ящики. Дудка Тома наконец-то дала сигнал к передышке, я поплелся к тюфякам под навесом, чтобы завалиться спать, но не прошел и половину пути, как все мысли о сне вылетели у меня из головы.

За валом взревела труба.

Канониры на валу схватили запалы: Гром Разящий твердо знал свое дело. Несколько наших людей залегли на откосе с мушкетами в руках, а отец забрался к центральной пушке и встал там во весь рост. И он еще называет меня неблагоразумным идиотом!

Несколько мгновений папаша созерцал происходящее за валом; утренний бриз трепал его рыжие космы. Мы ждали, держа оружие наготове. Наконец, капитан «Аланны» подал голос, легко перекричав надсаживающуюся трубу:

– Я впущу в лагерь только двух человек! И ни одного иезуита!

Труба смолкла. Повозку откатили в сторону, в щель въехал сам губернатор дон Эштеван да Как-его-Там на пегом коне, а за ним – юнец лет пятнадцати в сверкающей кирасе, шлеме и с белым флагом в руке.

Повозку вернули на место, отец сошел с вала, стрелки́остались.

Губернатор не стал озираться по сторонам, он сразу заговорил звучным голосом, как будто не замечая собравшихся вокруг «слуг сатаны» и разоренного лагеря:

– Именем короля Жуана Пятого я требую выдачи преступников, минувшей ночью совершивших нападение на мой город и злодейски убивших десять дозорных!

– Может, ваши дозорные просто напились и поубивали друг друга? – наивно спросил Чарли.

Он лучше всех нас умел изображать дурачка, даром, что был Умником.

Губернатор метнул на него быстрый взгляд, снова уставился поверх голов и продолжал:

– Я требую выдачи преступника, который убил в доме медикуса Маркуша Мендеса трех человек, а именно – сеньора Жуана Паулу да Коста Бадану, сеньора Мануэла Жозе Алмейду и сеньора Диаша Николау Кабрала!

Ха. Оказывается, я прикончил не каких-то там ублюдков, обманом заманивших доктора к пациентке, а после пытавших его в собственном доме, а целый выводок «сеньоров» с пышными именами. Я прямо возгордился… Пока не встретился взглядом с отцом. После этого я перестал гордиться и впервые задумался, чем для всех нас обернется моя удачная вылазка. К тому же у меня было предчувствие, что бортовой залп губернатора еще впереди.

– Тот же преступник прикончил кожевенника Рикарду Гомеша, – уже не так торжественно проговорил губернатор.

– Видать, в вашем городе орудовала целая банда преступников, – пожал плечами отец. – Но почему вы ищете их в нашем лагере?

Губернатор наклонился с седла и протянул раскрытую ладонь. Я стоял за Стивом и Умником и не рассмотрел, что там, на ладони, но покрытое шрамами лицо папаши застыло.

– Это нашли в руке Алмейду.

– Ну и что? – упрямо спросил отец. – У каждого второго на Сан-Томе должен быть похожий…

– Мы допросили жителей города, работавших в вашем лагере, – перебил губернатор. – Трое из них показали, что видели это на груди вашего сына.

Дон Как-его-Там высоко вскинул руку. На вощеной нитке медленно вращался медный крест с щербиной от картечи на поперечной перекладине.

Наступила тишина. Все наши, конечно, сразу узнали крест, но молчали с каменными лицами. Стив начал насвистывать «Русалку».

– Выйди, Остин, – ровным голосом приказал отец.

Стив перестал свистеть.

Я обошел Чарли и сделал несколько шагов вперед.

Глаза губернатора из-под седых бровей уставились на меня – не столько гневно, сколько устало.

– Твой крест? – спросил он.

Я сплюнул, взглядом спросил совета отца – и ответил:

– Да. Мой.

– Остин Дин, знаешь ли ты, что полагается по нашим законам за убийство трех человек?

Вместо ответа я выбросил руку вверх, резко наклонил голову набок и высунул язык.

– Правильно. Виселица. – Губернатор повернулся к капитану «Аланны». – Вы готовы выдать убийцу?

– Я готов прямо сейчас всыпать ему столько плетей, что его спине позавидует любая черепаха! – взревел отец, но взял себя в руки – в буквальном смысле – обхватив ими могучую грудь. Некоторое время он глухо рычал, потом обрел человеческий голос. – Остин – подданный английского короля. В походе наша шхуна – часть Англии. Поэтому я буду судить его на борту по английским законам!

Губернатор кивнул и медленно опустил руку с крестом.

– Иного ответа я не ожидал, капитан. И не ожидал, что вы выдадите причастных к нападению на дозорных… Полагаю, тогда вам пришлось бы расстаться с половиной команды. Или всех дозорных тоже перерезал ваш сын?

Не успел отец ответить, как на древко белого флага опустился зеленый попугай с воплем:

– Você é um maldito porco do rebanho do diabo![1]

С тех пор, как Санчо выпустили из клетки, он торчал рядом с Марком, как часовой, но вот не утерпел и примчался. Этот зеленый дьяволенок слишком любил бывать в гуще событий. Не знаю, что он там крикнул, но юнец яростно взмахнул древком, пытаясь его прихлопнуть. Санчо покинул древко, мстительно нагадил на каску юнца и упорхнул на мое плечо.

Губернатор некоторое время смотрел то ли на меня, то ли на попугая, то ли на нас обоих, потом выпрямился в седле и снова заговорил, обращаясь к отцу:

– Если бы вы впустили тех, кто пришел, чтобы воззвать к вашему разуму, капитан Дин, вы бы услышали сейчас голос Ордена иезуитов. Что ж, мне придется говорить за них.

Голос Ордена иезуитов, наверное, должен был звучать очень громко, потому что теперь губернатор почти кричал:

– Орден требует выдачи лекаря Маркуша Мендеса, обвиняемого в чернокнижничестве, вероотступничестве и богопротивных опытах! В случае отказа ваша шхуна будет потоплена, а ваше пиратское гнездо уничтожено!

– Хотите полюбоваться, как професс Родригеш задергает ножками на ноке рея? – осведомился Стив.

– Орден готов смириться с потерей професса Родригеша, своей праведной и чистой жизнью заслужившего место на небесах! Но Орден никогда не смирится с еретиками, укрывающими вероотступников!

– Вы уже пытались потопить «Аланну», – сказал Том. – Помните, чем все кончилось?

Юнец с флагом вдруг громко засмеялся.

Он глядел на океан, и я посмотрел туда же. Все поворачивали головы в сторону берега. Солнце уже сияло вовсю, и на фоне синего переливающегося полотнища воды за входом в бухту белели паруса четырех кораблей.

С Принсипи вернулись лиссабонские каравеллы.

– Да, – тяжело проговорил губернатор. – Между нашими королями сейчас мир, и, видит бог, я старался его сохранить. Но, устроив в городе резню и укрыв Мендеса, вы оказались между двух огней. Они испепелят вас, если вы не образумитесь. Я готов согласиться, капитан Дин, чтобы вы судили сына по английским законам, но, если мы не получим чернокнижника, завтра утром ваш лагерь будет взят штурмом. У вас еще есть время на раздумье. Думайте, капитан! Думайте!

Дон Любитель-Мира развернул коня и поехал к валу; за ним по пятам следовал широко улыбающийся молокосос с белым флагом. Мне очень захотелось метнуть мальчишке в спину нож или хотя бы камень, но все, что я мог сделать, это крикнуть обоим португальцам вслед:

– Верните крест!

Губернатор, не оборачиваясь, швырнул крест через плечо и направил коня в открывшуюся перед ним брешь.

[1] Você é um maldito porco do rebanho do diabo! (порт.) – Вы проклятые свиньи из стада дьявола!

Глава седьмая
Некрозис

– На аборрдаж! На аборрдаж! – твердил Санчо, прыгая по тюфяку рядом с головой дока.

– Заткнись, – велел я попугаю. – Никакого абордажа не будет.

Тогда Санчо принялся вскрикивать без слов. Он слышал в лагере громкие возбужденные голоса, чувствовал: вокруг творится что-то неладное, и никак не мог успокоиться.

Марк запрокинул руку и почесал голову попугая согнутым пальцем. Ему не сразу удалось это сделать, потому что Санчо не стоял на месте, но, наконец, крикун заткнулся и застыл под хозяйской рукой.

– Не выдавайте меня живым, – тихо сказал Марк.

Я уставился на него, решив, что ослышался. Маркуш улыбнулся краешком рта, как будто речь шла о чем-то самом обычном – о смене ветра, например.

– Побудешь ангелом смерти и для меня, Остин?

– Это он-то – ангел? – грянул яростный бас. – Да он похуже чумы, проказы, тайфуна и извергающегося вулкана!

Появившийся под навесом капитан «Аланны» сам напоминал вулкан, готовый к смертоносному извержению.

– Ну? Доволен тем, что натворил? – нависнув надо мной, спросил он.

– Ты же все время твердил, как нам нужен лекарь.

Отец посмотрел на Маркуша и фыркнул.

– Этому лекарю самому сейчас нужен лекарь!

Тут он был прав. Дока трепала лихорадка, вид у него был препаршивый… Но я упрямо помотал головой.

– Мы выбирались и не из таких ловушек. Выберемся и из этой.

Мои слова подтолкнули вулкан к взрыву.

С нечленораздельным воплем папаша схватил меня за что попало (ему попали мои волосы и левое ухо) и вытащил из-под навеса.

Марк закричал вслед, но его слабый протестующий голос и всполошенный вопль Санчо потонули в бешеном реве капитана «Аланны», который протащил меня несколько шагов и толчком швырнул вперед – так, что я упал на колени перед иезуитовым шатром.

– Э-эй, Патрик, – сказал Том. – Ты ведь не собираешься выдать Остина португальцам?

У шатра собралась вся команда, кроме канониров и часовых, оставшихся на валу, но только у старого боцмана хватило смелости задать капитану вопрос. Папаша был зол, как все морские и сухопутные дьяволы вместе взятые, и даже Янссен помалкивал, выжидая, что будет дальше.

– Выдать⁈ – заорал капитан. – Тупицы, идиоты, устрицы безмозглые! Что я вам сказал, когда вы предложили голосовать – выдать ли дока?

Кто же предложил такое голосование?

Я встал, трогая распухающее ухо, и обвел всех взглядом. Трое отвели глаза: Коротышка Морис, Кеннет Два Гвоздя и Килька.

– Я сказал вам, что это ничего не даст! – продолжал разоряться папаша. – Даже если мы выдадим не только дока, но и его попугая и моего скудоумного сына в придачу, это ничего не изменит!

Наверное, я одурел от недосыпа, потому что не успел увернуться от отцовского кулака, и он врезался мне в скулу. Я качнулся, но устоял на ногах. Папаша мог бы вмазать куда сильнее, как-то раз я видел, как он ударом в висок убил человека.

– Если бы ты не отправился геройствовать в город, губернатор дал бы нам спокойно загрузиться и отплыть, явись сюда хоть сто иезуитских каравелл! – прорычал отец, сжимая и разжимая пальцы. – Ты хоть понимаешь, что натворил, тупой щенок?

Я сплюнул кровь с разбитых губ и упрямо сказал:

– Это еще не конец: мы живы и шхуна цела.

Вы когда-нибудь пробовали плевать в жерло клокочущего вулкана? Я не пробовал, но, наверное, с вулканом случилось бы то же самое, что случилось с папашей после этих слов. Он хрипло заклокотал, налился красным, и я отскочил на случай, если он попытается ударить снова. Под навесом заходился Санчо:

– Человек за бортом! Человек за бортом! Человек за бортом!

Где он подцепил эту фразу? С тех пор, как попугай начал появляться в нашем лагере, здесь, вроде, никто не падал за борт.

Во взбудораженной толпе один Янссен сохранил хладнокровие. Квартирмейстер вынул изо рта трубку и объяснил мне – как всегда обстоятельно и неторопливо:

– В бухте каравеллам не развернуться, но, как только мы отсюда высунемся, нас потопят. Поквитаются за професса, за захваченный шлюп, за убитых в городе людей, за все. А раз Орден решил пожертвовать Родригешем, значит, заложника у нас больше нет.

– Говоришь, выбирался и не из таких ловушек, мерзавец? – заорал на меня отец. – Давай, выкладывай свой план! Похохочем! А потом, клянусь бородой Дэйви Джонса, я сотворю с тобой такое, что ты сам попросишься к инквизиторам!

Я посмотрел на бухту. «Аланна» и португальский шлюп стояли между скалистой грядой и песчаным мысом, напоминавшими слегка разомкнутые клешни краба. Сразу за остриями клешней дежурили четыре каравеллы; две стояли борт о борт как раз напротив узкого прохода, две другие – подальше. Паруса были спущены, на мачтах в безветрии висели белые тряпки – наверное, португальские флаги с синими крестами… А может, знамена Ордена иезуитов.

– Что ты предлагаешь, Молодой Волк? – спросил Коротышка Морис.

Он спрашивал серьезно! Я окинул взглядом команду и заметил, что многие смотрят на меня с ожиданием и надеждой. Хитроумный Старый Волк бушевал и грозился, но пока не предложил выхода из западни, и люди готовы были сделать ставку на Молодого Волка.

И тут у меня в голове сверкнула искра. Вернее, целый огненный фонтан, когда я вспомнил, как горел адмиральский фрегат, когда в него врезался «Рейнджер» Вейна.

– Сделаем, как Вейн, – сказал я. – Дождемся ночи, подожжем шлюп и направим на каравеллы. Они попытаются уйти от брандера и разомкнут строй. Даже если шлюп не сцепится с каравеллой, мы вырвемся из бухты вслед за…

Я не договорил. Многие начали качать головами уже в начале моей речи, а Барт пренебрежительно хмыкнул.

– Вспомни гавань Нассау, – по-прежнему спокойно проговорил Янссен и ткнул трубкой в сторону океана. – А теперь посмотри на эту бухту, на выход из нее. Там едва смогут пройти борт о борт два судна вроде нашей «Аланны». Скорее всего, мы сами врежемся в брандер, а если и сумеем вырваться, нас разнесут сперва носовыми, а после – бортовыми залпами. В темноте или при свете, на таком расстоянии португальцы не промахнутся.

– Да, – мрачно кинул Том. – Как ни крути, нам придется пройти между двумя каравеллами… И тогда – конец.

Я сжал в кулаке возвращенный губернатором крест. Вместе с крестом мне попался в руку «куриный бог», подаренный молчуньей Минни. Ни с того ни с сего я мысленно увидел, как девчонка поднимается на цыпочки, чтобы повесить мне на шею амулет на удачу, зеленый, как ее глаза (нашел, что вспоминать!) – и разозлился до зубовного скрежета. Где эта удача, когда она так нужна?

– Капитан! Эгей! Гляньте, кого мы поймали!

Диогу и Чарли Умник шагали от мыса к лагерю, подталкивая перед собой невысокого крепкого человека с обветренным лицом.

– Его ялик причалил с дальней стороны мыса, – объяснил, подойдя, Умник. – Да, он способен быть лазутчиком, шпионом…[1] Но говорит, что явился к доку. И он болтает по-английски!

Под навес набилось столько народа, что мне пришлось растолкать людей, чтобы усесться рядом с Маркушем. Марк бросил тревожный взгляд на мою окровавленную физиономию, я пожал плечами, вытащил нож и принялся вертеть его вокруг большого пальца, не сводя глаз с незваного гостя. До вчерашнего дня в наш лагерь часто приплывали рыбаки в надежде распродать свой улов, но этого человека я не припоминал.

Гость снял широкополую рыбацкую шляпу, сел на тюфяк в ногах дока и сказал:

– Мое величайшее почтение, доктор Мендес. Узнаёте меня?

Док прищурил на него пьяные от лихорадки глаза.

– Припоминаю… Некрозис де Пауло Дигито Синистрае Манус.

Ну и имена у этих португальцев!

Рыбак (или кто он там был) в восторге хлопнул себя шляпой по колену.

– Точно! Ну и память у вас, док!

Он подался к Маркушу, и нож, вернувшись в мою ладонь, остался в ней – в положении удобном как для броска, так и для колющего удара.

– Осадите назад, сеньор Некрозис, – велел я.

Португалец уставился на меня и вдруг захохотал.

– Ну вот, безумцев в лагере прибыло, – вздохнул папаша. – Эй, как вас там! Некрозис де Пауло!

Я посмотрел на Марка и увидел, что он тоже смеется.

– Necrosis de paulo digito sinistrae manus – это диагноз, а не имя, – объяснил док. – В переводе с латыни означает «омертвение тканей мизинца левой руки».

– Омертвение было будь здоров! – португалец поднял левую руку, на которой не хватало мизинца. – Если бы не док, сдох бы от гнилокровия. Доктор Мендес спас мне жизнь… и не взял за это ни рейса.

– Как я мог взять деньги с такого бедняка, – улыбаясь, сказал Маркуш.

Незваный гость растроганно вытер шляпой сухие глаза.

– У вас доброе сердце, док!

– Некрозис ты, Пауло или Дигито – говори, зачем явился, – грозно велел Барт. – Кто тебя подослал? Губернатор или иезуиты?

Некрозис обиженно хлопнул шляпой себя по колену.

– Как у вас язык повернулся, сэр! Док спас мне жизнь, и я приплыл, чтобы отплатить ему тем же. Услуга за услугу – так водилось в нашем роду со времен короля Конхобара…[2]

– Э? – Отец подался вперед. – Ты, что ли, ирландец?

Некрозис прижал шляпу к груди. Кажется, он привык с помощью своей шляпы выражать самые разные чувства.

– Питер Даффи из Дерри к вашим услугам, капитан! И по вашему честному лицу я узнаю́в вас земляка, сэр!

Отец, зверски перекосив исполосованное шрамами «честное лицо», хотел еще что-то сказать, но его опередил Барт:

– Что сейчас там, в городе?

– Иезуиты и доминиканцы раздают индульгенции всем, кто согласен атаковать ваш лагерь, – с готовностью ответил Некрозис-Питер. – Желающих набралось будь здоров. На вас могли бы напасть уже ночью, наплевав на уговоры губернатора, которому страсть как хочется избежать бойни…

– Но не нападут? – уточнил Гром Разящий.

Даффи помотал головой.

– Неа. Ходят слухи, что Маркуш Мендес по ночам умеет превращаться в громадного черного пса, а его попугай – в гигантского ворона со стальным клювом.

– Что ж ты не загрыз прошлой ночью сеньора Бадану и его головорезов? – с ухмылкой спросил я Марка.

Тот молча возвел глаза к парусиновому потолку навеса.

– Ну, говорят, док может превратиться в пса только в полнолуние, а нынче ночью аккурат будет полная луна. – Некрозис тоже широко ухмыльнулся – дескать, что возьмешь с легковерных тупиц!

Санчо, сидя у Марка на груди, вдруг громко каркнул. Многие вздрогнули.

– Докаркался, – укоризненно сказал попугаю Некрозис. – Из-за тебя твоего хозяина подозревают в разной чертовщине. Хотя… Наверное, к лучшему, что ты умеешь каркать. Говорят, когда док превращается в пса, а попугай – в во́рона, их не берут никакие пули и клинки, кроме окропленных святой водой. Потому очередь за святой водой растянулась от церкви Святого Варфоломея до пристани!