Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Обыскали камбуз, заглянули в сундучок с вещами кока – ни-че-го. Вконец озверев, папаша приказал обшарить всю шхуну и притащить ему петуха живым или мертвым! Команда выполняла этот приказ, давясь от смеха, а Куриный Бог тем временем спустился в шлюпку с сундучком подмышкой, и я кинул ему небольшой мешок.

Петух и вправду был чертовски умен: он не трепыхался в мешке до самого берега. Только когда Куриный Бог вылез на пристань, до шхуны донеслось громкое издевательское кукареканье.

Я не любил вспоминать, что было потом. Особенно когда папаша дознался, что я сперва прятал «мертвого» Престона под рубашкой, а после потихоньку сунул в мешок и передал коку.

А, дело прошлое! Моя спина давно зажила, но Куриный Бог считал себя моим вечным должником, сколько бы яичниц он мне ни скормил. Вот пусть и отдает должок. Мокрая курица за петуха – самая честная плата.

Я выложил свою просьбу, боясь одного – миссис Мур ответит: «Нет!»

Три года назад Куриный Бог женился на бездетной вдове квартирмейстера из команды Смолла, и у женушки оказался железный характер. Раньше Мур торговал только яйцами, теперь супруги продавали в таверны и на суда еще курятину и живых петухов и кур. Престон был неприкосновенен, но я видел, за кем в этой семье остается последнее слово.

Миссис Куриный Бог сказала это слово, как только я закончил рассказ.

– Если девочка не хочет разговаривать, придется придумать ей имя. Я не собираюсь звать ее просто «девочка» – это глупо. Как насчет «Минни»? Мне нравится. А тебе, милая?

Девчонка молча смотрела на нее поверх дымящейся кружки. Мы с Куриным Богом налегали на жаркое, яичницу и свежий хлеб, но уже в начале моего рассказа миссис Мур отобрала у девчонки тарелку и выдала кружку с бульоном («Прихлебывай понемножку, милая!»).

Не дождавшись ответа, хозяйка встала.

– Пойдем, Минни. Пока наденешь одно из моих платьев, а завтра купим тебе новое. И, конечно же, башмаки… Нет, даже не заикайся про того кривого башмачника, Джеймс! Башмаки у него такое же кривые, как он сам, а девочке нужна хорошая мягкая обувь!

– Как скажешь, радость моя, – пробормотал Куриный Бог, обалдев от такого поворота событий.

Девчонка, подчиняясь ласковому напору миссис Мур, позволила вытащить себя из-за стола и повести к двери, хотя то и дело оглядывалась на меня.

Пора было отчаливать.

Я встал, кинул мякиш хлеба Престону, который проник сюда вслед за нами и с хозяйским видом разгуливал по застланному циновками полу… Петух с негодующим: «Кооо!» отскочил в сторону, когда девчонка высвободилась из рук старухи и метнулась ко мне.

– Не-ет… – сквозь зубы простонал я.

«Минни» не стала в меня вцепляться, а потянула из-за ворота шнурок. Я давно заметил, что она что-то носит на шее, но мне было плевать, что у нее там, медальон, ладанка или еще что-нибудь. Оказалось – довольно большой плоский камешек, зеленовато-голубой со светлыми прожилками, с проточенной морем дыркой наверху. «Куриный бог», амулет на удачу.

Приподнявшись на цыпочки, девчонка попыталась надеть этот амулет мне на шею, но я отстранился. И отвел глаза – так она на меня смотрела.

– Бери, Остин, – строго сказала миссис Мур. – Не обижай Минни.

От миссис Куриный Бог зависело, избавлюсь я от «Минни» или нет, поэтому я сдался и позволил нацепить на себя амулет. Камень непривычной тяжестью лег на грудь, и я стал давиться от хохота. Нет, правда потеха: на меня надели «куриный бог» в доме Куриного Бога!

[1] Фансуа Вийон, «Баллада Вийона его подружке». Перевод Геннадия Зельдовича.

[2] Сальмагунди – маринованное в вине и специях мясо с добавлением яиц, зелени… И всякого другого, что находилось в корабельных запасах.

Глава десятая
До первой крови

На внешнем рейде оставалось еще немало кораблей, среди них – галеон Тича. Хватился Черная Борода своей пленницы или в пьяном угаре напрочь про нее забыл? Меня это не очень заботило.

Избавившись от девчонки, я чувствовал себя свободным, как птица, и насвистывал на ходу. «Куриный бог» при ходьбе раздражающе стукался о нательный крестик, я взялся за шнурок, чтобы снять камень и зашвырнуть в воду… Но забыл про амулет, увидев, как от «Аланны Дин» отвалила шлюпка.

Я взглянул влево: шлюпка, на которой приплыли я, девчонка, отец, Янссен и Том, все еще стояла у причала. Отец, наверное, до сих пор мел хвостом перед губернатором, а Янссен и Том шастали по Нассау, занимаясь последними приготовлениями к отплытию. За старшего на «Аланне» оставался Барт. Ладно, он отпустил парней на берег – но куда они, к дьяволу, гребут?

Шлюпка забирала влево. Таким курсом они придут не на пристань, а…

Я пустился бегом по пружинящим доскам причалов, перепрыгивая через сходни, лавируя между грузчиками, грузами, пестрым портовым людом, не обращая внимания на ругань, смех и редкие крики: «Держите вора!». Пристань кончилась, я вылетел на песок, промчался еще пару сотен ярдов и встретил шлюпку за косой. Среди дюжины парней с «Аланны» я с изумлением увидел Кильку.

– Ахой! Чего вас сюда принесло? – крикнул я.

Черный Пьер перемахнул через борт и пошел к берегу, расплескивая воду. Килька выпрыгнул вслед за ним с абордажной саблей в руке. Мне захотелось себя ущипнуть.

– Какого черта?..

– Юнга вызвал Пьера на поединок, – сказал Стив. – Сейчас будет потеха!

– Что-о? – я перевел взгляд на Кильку.

Тот мотнул головой, отбросив с глаз светлые волосы.

– Он отказался извиниться.

Пьер оглушительно заржал.

– Извиняться? Извиняться перед тобой, медуза дрожащая?

– Пошли, пошли, – поторопил Чарли. – Нас ждет славное место, словно самой природой созданное для того, дабы орошать его кровью.

Я хорошо знал это место: утоптанную площадку на утесе, который иногда называли Кровавым, но чаще – Сидящим Псом. При взгляде с пристани утес и вправду смахивал на сидящую собаку с вытянутой в сторону моря мордой. Под этой мордой – нависшим над водой широким толстым выступом – была такая глубина, что там могла бы запросто встать на якорь шхуна вроде «Аланны». На выступ вела единственная тропа, и береговые братья часто сводили на площадке счеты без риска, что им помешают.

– Вы сумасшедшие! – выпалил я. – Черный наверняка его убьет!

Черный Пьер перекосил лицо в злорадной гримасе, Килька упрямо сжал губы.

– Все в порядке, – успокоил меня Барт. – Мальчишка нарисовал-таки карту.

– Да ну?

– И я записал под его диктовку все приметы, – штурман похлопал себя по сумке на боку. – Даже если твоего матлота зарубят, мы отыщем клад легче, чем окорок в мамашиной кладовой.

Чарли уже шагал по тропинке вверх по «боку» Сидящего Пса, и Килька поспешил за Умником. Черный Пьер перегнал юнгу, на ходу вытащил из ножен палаш, обернулся и скорчил зверскую гримасу. Я видел только затылок Кильки и не знал, изменился ли тот в лице, но он замедлил шаг.

Остальные тоже пошли по тропе по двое, по трое, заключая между собой пари. В основном ставки делались на то, сколько продержится юнга, прежде чем Пьер его продырявит. Мы с Бартом пристроились в конец шествия.

– Что нашло на этого идиота? – спросил я у штурмана.

Я как будто видел диковинный сон. Рыба-лоцман загрызла акулу. Каракатица набросилась на кракена. Килька вызвал на поединок Черного Пьера…

– Черный оскорблял отца и мать юнги до тех пор, пока мальчишка не взбеленился, – пожал плечами Барт.

– Остин, спорим, твой матлот не выдержит и трех выпадов Пьера? – оглянувшись, спросил Гром Разящий. – Ставлю шесть дублонов против двух!

– Маловата ставка, – засмеялся Диогу.

– Больше у меня нет. Ну как, Остин, спорим?

Я покачал головой и вытер пот со лба. Было очень жарко, солнце стояло в зените.

– Думаю, все закончится на первом же выпаде.

Гром плюнул и заорал:

– Эй, кто хочет рискнуть двумя дублонами против шести?

К тому времени, как мы добрались до выступа, все успели сделать ставки, кроме меня.

Полукруглую площадку, истоптанную босыми и обутыми ногами, пятнала тень от пальм, растущих на «башке» Сидящего Пса, а кое-где виднелись пятна потемней – спекшаяся кровь тех, кто дрался здесь раньше.

Я подошел к Кильке и показал на такое пятно.

– Знаешь, что это?

Тот кивнул и куснул нижнюю губу.

– Мы будем драться до первой крови.

– «Первая кровь» может брызнуть, когда тебе выпустят кишки, – сообщил я. – Решил раз и навсегда избавиться от морской болезни?

В глазах Кильки мелькнул страх. Он переложил абордажную саблю из руки в руку и взглянул на Черного Пьера, стоящего на другой стороне площадки: негр снял рубашку, и мускулы бугрились на его могучих плечах и груди. Палаш он держал небрежно, как легкую деревяшку.

– Сдрейфил? – крикнул Пьер. – Мечтаешь улизнуть, трусливый шлюхин сын?

Юнга сжал рукоять сабли обеими руками и быстро посмотрел на меня. Не знаю, чего он от меня ждал, сейчас ему больше всего пригодилось бы напутствие священника.

– Отойди от него, Остин, – велел Барт. В отсутствие капитана и квартирмейстера штурман взялся командовать поединком.

Я присоединился к парням у склона утеса и спросил:

– Где он взял саблю?

– Я ему одолжил, – объяснил Луис. – Взамен – если его не прикончат – он будет драить за меня палубу до самого Барбадоса.

Я сплюнул.

– Ладно! Если он и вправду нарисовал карту, все к лучшему.

Кажется, сегодня был день моего освобождения: сперва я избавился от девчонки, а скоро освобожусь и от «матлота». Папаше это не понравится, но старший здесь Барт, с него и спрос.

– От головы до ног меня насытьте

Жестокостью! – продекламировал Чарли. – Сгустите кровь мою,

Замкните входы и пути раздумью,

Чтоб приступы душевных угрызений

Не потрясли ни замысла, ни…[1]

– Начинайте! – перебил Барт разошедшегося Умника.

Едва он это сказал, Пьер налетел на противника, как черная буря. Парни взревели, поддерживая негра, только Гром Разящий выкрикнул:

– Юнга, держись!

Значит, командир канониров все-таки нашел того, кто принял его пари.

Килька встретил атаку яростно, но неумело, беспорядочно размахивая саблей. Я приготовился увидеть, как Черный Пьер прикончит его первым же выпадом, но внезапно случилось то, что заставило меня в недоумении протереть глаза. Изогнутый клинок со звоном столкнулся с прямым клинком, и изо лба Пьера брызнула кровь.

Площадку накрыла ошеломленная тишина. Черный ошалело уставился на свое оружие. Палаш был измазан красным, и я запоздало понял, что произошло. Сабля Кильки, ударив о палаш, отбросила клинок назад, и он рассек кожу негра между бровями.

– Первая кровь! – радостно крикнул Луис. – Победа за юнгой!

Он явно предвкушал, как уцелевший Килька будет вкалывать за него весь путь до Барбадоса.

Юнга с таким же ошалелым, как у Черного, видом опустил саблю. Пьер вытер кровь, стекающую по его приплюснутому носу, осмотрел окровавленные пальцы – и взвыл:

– Нечестно!

– Неважно, чей клинок раскровянил тебе физиономию, – возразил Рябой Хенк. – Победа за юнгой.

– Нет! – Пьер прыгнул вперед.

Килька в последний миг шарахнулся в сторону, и конец палаша только вспорол его рукав.

– Стоять! – закричал Барт.

Но Черный как будто обезумел.

Он нарушил все правила поединков, установленные капитаном «Аланны», и теперь все кричали:

– Джек! Джек!

Джек доживал свои последние мгновения. Пьер не был мастером клинка, и юнге удалось отпрыгнуть, уйдя от следующего замаха. Это привело Кильку на самый край площадки; он быстро оглянулся и очертя голову бросился вперед, как будто вздумал сам нанизаться на палаш. Трус панически боялся свалиться с выступа в Акулью Заводь, боялся больше палаша. Килька чудом сумел проскочить мимо Пьера, но в результате оказался прижат к откосу. На его месте я выбрал бы падение в воду, даром, что до нее было футов семьдесят.

Барт побежал к дерущимся, требуя прекратить драку, только можно было поставить дублон против пары драных сапог: Кильке выпустят кишки прежде, чем штурман сумеет унять разбушевавшегося негра…

Юнга выбросил руку назад, схватил со склона пригоршню земли вперемешку с песком и швырнул в лицо Пьеру. Черный с воплем принялся тереть глаза ладонью, а Килька упал на одно колено и подался к противнику, опершись на левую руку. Сабля, правая рука, длинное тощее тело вытянулись почти в одну линию в неистовом колющем выпаде. Абордажная сабля не очень подходит для таких ударов, но этот был нанесен с такой отчаянной силой, что клинок воткнулся под ребра Пьера, а окровавленный кончик вышел у него из спины.

Барт замер в двух шагах от дуэлянтов.

Килька попытался выдернуть саблю, не смог, выпустил рукоять и встал, пошатываясь и тяжело дыша.

Пьер уставился на торчащий из живота клинок. Со сдавленным звуком выронил палаш. Сделал несколько неуверенных шагов и остановился, в полном недоумении обводя нас выпученными глазами. На толстых губах запузырилась кровь.

– Поединок закончен, – сказал Барт. – Победа за юнгой.

Штурман шагнул к Пьеру, хладнокровно выдернул саблю и передал Луису. Не успел тот забрать свое оружие, как Черный рухнул лицом вниз и забился в предсмертных судорогах.

На него никто не смотрел, все смотрели на Кильку так, будто видели его впервые. Наверное, я сам таращился на него точно так же.

Над нами прокричала чайка, ее резкий крик словно всех расколдовал: люди разом заговорили и засмеялись. Луис похлопал победителя по плечу. Чарли предложил «отныне» звать юнгу не Килькой, а Акулой. Проигравшие пари досадливо лезли за монетами. Гром Разящий проворчал, что сможет заплатить только на шхуне, и первым начал спускаться по тропе. За ним потянулись остальные.

Килька-Акула остался стоять на площадке, вытирая пот с лица, глядя на Пьера, который наконец затих. Юнга был таким же бледно-зеленым, каким бывал при приступах морской болезни, и я не удивился, когда он отвернулся к склону утеса, согнулся и начал блевать.

– Где ты научился этому приему? – спросил я у содрогающейся тощей спины.

Килька перестал давиться, выпрямился и повернулся ко мне, вытирая рот тыльной стороной руки.

– Отец… показывал когда-то… Не думал… что смогу… Остин?

– Да?

– Научи меня драться по-настоящему.

Я поднял палаш и осмотрел клинок.

– Ты правда нарисовал карту?

Килька кивнул.

– Без дураков?

– Да. Научи меня драться, Остин. Без дураков.

– Зачем? – спросил я.

Килька недоуменно захлопал глазами.

– Раз у нас есть карта, ты нам больше не нужен, – объяснил я. – Моряк из тебя никудышный. Сейчас тебе повезло, но и боец из тебя никакой. Оставайся лучше в Нассау: плотников здесь много, глядишь, кто-нибудь возьмет тебя в подмастерья.

Я подумал, не скинуть ли тело Пьера в море, но негр был слишком тяжел, и мне не захотелось возиться. Пусть те, кто будет драться здесь после, сами очищают площадку. Воткнув на минуту палаш в землю, я обыскал карманы убитого, ничего не нашел, забрал палаш и пошел по тропинке вниз.

– Остин!

Я не обернулся, осматривая оружие, прикидывая, оставить его себе или продать, чтобы купить новые сапоги. Подмастерью плотника палаш не нужен.

– Ты же мой матлот! – раздалось у меня за спиной.

– Будь на то моя воля, я бы лучше взял в матлоты шелудивого портового кота, – не оборачиваясь, сообщил я.

Несколько мгновений тишины – и:

– Почему вы решили, что я начертил на карте все, что помню?

Резко остановившись, я повернулся к Кильке.

Гаденыш кривил губы в злоехидной ухмылке.

– Может, кое-что из отцовских рассказов всплывет у меня вот тут, – он постучал себя пальцем по лбу, – только когда я увижу берег Габона…

– Ах ты, мразь!

Я шагнул по тропинке обратно. Килька попятился от направленного на него палаша, но удержал на лице злорадную ухмылочку.

[1] Уильям Шекспир, «Макбет». Перевод М. Лозинского.

Глава одиннадцатая
Выбор пути

– Дерись по-настоящему, Акула!

Сабля в моей левой руке отбила палаш Кильки, мой правый кулак с зажатым в нем ножом ударил парня в лицо. Килька отлетел к гроту, выплюнул кровь, но не упал. Он все больше обретал «морские ноги» и больше не блевал за борт даже при сильном волнении. Только шторм, в который попала «Аланна Дин» недалеко от Мартиники, снова превратил его в «дрожащую медузу», но тогда укачало даже кока. На «Аланне» порвало в клочья грот, открылась течь в трюме, и нам пришлось как следует подлататься в Форт-Рояле.[1]

Там нас ждали интересные новости: Вейн ограбил бригантину и шлюп недалеко от острова Сен-Кристофер. Еще раньше, на Ангилье, мы узнали, что он взял на абордаж торговое судно «Нептун», а после захватил и поджег испанский шлюп.

Рассказы о пиратских подвигах Вейна летели впереди нас; он двигался тем же курсом, что и мы, опережая нас дней на пять-восемь. Счетная книга с картой (и Кровавый Хромец), наверное, находились сейчас на «Рейнджере», вот только настичь «Рейнджер» нам никак не удавалось.

Я метнул нож и пригвоздил к гроту рубашку Кильки выше локтя. Килька вскрикнул, дернулся, на рукаве выступила кровь.

– Тебе не надоело, Остин? – крикнул сверху Стив. Одноглазый наблюдал за нашим поединком с марсовой площадки.

Я разразился демоническим смехом.

– Ха-ха-ха, малыш смертельно оцарапан!

Килька оттолкнулся от грота, разорвав рубашку, и кинулся на меня.

– Давай, Кракен! – подзадорил я. – Вперед, Барракуда!

Мы схватились снова. Для такого тощего парня юнга был силен, но где ему было со мной тягаться! Вскоре я выбил у него палаш и опрокинул «Барракуду» на палубу ударом в грудь.

– А может, тебя лучше зваться Спрутом? – спросил я, толкая его ногой. Он хватал ртом воздух, напоминая не спрута, а выброшенную на берег рыбу. – Знаешь, чему тебе стоит научиться? Менять цвет, как спрут. Тогда в бою ты сможешь распластаться у борта и притвориться, что тебя там нет…

Юнга подсек мою ногу движением быстрым, как движение щупальца спрута, и я рухнул на него. Ловко, но глупо!

Выпустив саблю, я принялся обрабатывать его кулаками. Амулет, с которым я уже свыкся (с тех пор, как я начал носить «куриного бога», мне удивительно везло в карты и в кости), мотался на длинном шнурке, ударяя Кильку то по носу, то по губам. Он пытался отбиваться и один раз удачно меня достал, но вообще этот «урок» больше напоминал приготовление отбивной.

Стив наверху засвистел и зааплодировал. Больше никто не обращал на нас внимания: я лупил Кильку всю дорогу от Нью-Провиденса, и всем надоело на это смотреть.

Я лупил его на палубе «Аланны». Я лупил его, когда мы сходили на берега разных островов. Я побеждал его в схватках на клинках: моя абордажная сабля против его палаша. Я превращал его в мишень для ножей. Я разукрашивал его в интересные оттенки красного, желтого и синего. Все это даже на четверть не было «настоящим боем», которому Килька хотел научиться, но я хотел, чтобы до поганца дошло: есть вещи пострашнее схватки с Пьером, пострашнее, чем лезть на салинг грот-мачты, в продуваемую ветром пустоту, пострашнее, чем справлять нужду на перекинутой с носа шхуны доске с двумя дырками, на глазах у скалящей зубы команды… Страшнее всего – дразнить Молодого Волка.

Килька больше не глядел на меня преданными щенячьими глазами, но и не поднимал лапки вверх. Ничего, до Африки путь длинный!

– ОСТИН!

Ага! Кто-то еще кроме Стива заинтересовался нашей дракой. Кто-то громогласный и злобный. Дайте угадаю, кто это?

– ВСТАТЬ!!!

Я нехотя скатился с Кильки и встал.

Отец уставился на то, что осталось от юнги.

– Извините… капитан, – хлюпая носом, из которого обильно текло, и делая попытки подняться, пробормотал Килька. – Я… я выдраю палубу…

Парень никогда не жаловался на жестокость моих «уроков», что правда, то правда.

Отец исподлобья посмотрел на меня и бросил:

– Ступай за мной.

Я послушался, на ходу вытащив из мачты нож и сдернув с грота-рея свою рубашку.

Палубу и вправду придется драить, на грот-мачте останется еще одна засечка от клинка… Но я мог поспорить на свой лучший нож, что папаша взбеленился не из-за этого.

– Сядь, – велел отец, когда я закрыл за собой дверь в капитанскую каюту.

Я натянул рубашку и уселся у стола в кресло, притащенное когда-то с захваченного испанского галеаса. В бурную погоду это обитое красным бархатом кресло приходилось привязывать за спинку к крюку в стене, чтобы оно не шлялось по каюте, но папаша почему-то его любил.

На столе, как всегда, лежала отцовская трубка, которую он изредка покуривал, кисет и ониксовая пепельница в виде черепа; как всегда, покачивался над столом подвесной фонарь; как всегда, висел над рундуком портрет моей матери, нарисованный маслом невесть когда и кем. В шкафу, пострадавшем во время шторма, починили дверцу, она больше не болталась на одной петле. Я бывал в этой каюте тысячи раз и так к ней привык, что мне нечего было здесь разглядывать, поэтому я посмотрел в окно, на залив Карлайл, за которым на фоне зеленого холма белели дома Бриджатуна. Увлекшись обучением юнги, я отказался отправиться в город вместе с отцом, Янссеном и остальными, и теперь об этом жалел: такого крепкого рома, как на Барбадосе, не делали больше нигде в Карибском море. Судя по багровым щекам папаши, он отдал должное местной выпивке.

Отец сел на рундук по другую сторону стола и сказал:

– Переход до Габона займет невесть сколько времени. Сплошные встречные пассаты, дьявол их дери.

– Да, сэр, – кивнул я, не очень понимая, куда он клонит. Такое лучше было бы обсуждать со штурманом и квартирмейстером.

– Во время перехода на борту не должно быть никаких драк.

Я облизнул разбитую нижнюю губу, по которой случайно мазнул кулак Кильки.

– Это не драки, это… обучение.

Отец фыркнул и взял трубку.

– И чему ты эдак пытаешься его обучить?

– Смирению.

– На кой черт мне на борту распроклятый смиренный скромник? Здесь что – монастырь?

Я подумал (не в первый раз) не рассказать ли капитану о том, то юнга смухлевал с картой клада. И в который раз решил не говорить. Во-первых, я почти не сомневался, что Килька соврал, чтобы меня позлить. Во-вторых, я считал разборки с навязанным мне матлотом своим личным делом.

Папаша достал кисет и принялся набивать трубку табаком.

– Если бы не щенок, которого ты пытаешься искалечить, «Аланна» уже шла бы в Бристоль, – проворчал он. – А потом, в Голуэе, ты узнал бы жизнь без качки, без хлещущей через шпигаты воды, без червивых сухарей, без…

Отец выбил кресалом огонь из кремня, поднес к табаку тлеющий трут и запыхтел, раскуривая трубку.

«Без попутного ветра, без синего моря, над которым летишь с чайками наперегонки, без веселых пирушек и драк в разных портах, без песен у костра, без команды „Аланны Дин“…»

– Разве это жизнь? – вырвалось у меня.

Отец выпустил облачко едкого дыма. Некоторое время он молча курил, потом проворчал:

– Хотел бы я знать, старик Уолш еще жив?

– Какой Уолш? – не понял я. Обычно я мог угадать, что творится в папашиной черепушке, но сейчас – нет.

– Патрик Уолш. Отец твоей матери. Прости, Аланна, – папаша обернулся, чтобы посмотреть на портрет, – но нынче все твои родственники в сравнении со мной – голь перекатная и будут до смерти рады моим подачкам.

Я не раз слышал, как отец обращается к моей нарисованной матери, как к живому человеку, но ни разу в жизни он не заговаривал о том, что пригнало его из Голуэя в Карибское море и заставило поднять черный флаг.

– Вы с Уолшем не ладили? – спросил я.

Отец нахмурился, попыхивая трубкой. Потом вынул ее изо рта.

– Не ладили? Ха. Можно и так сказать. Аланне было шестнадцать лет, мне – восемнадцать, когда мы дали друг другу слово. Я был круглым сиротой и таскал в порту грузы за жалкие пенсы, а старик Уолш считал себя богачом и мечтал стать еще богаче. Он собирался выдать дочь за торговца пенькой, но Аланна… – отец снова оглянулся на портрет. – Аланна знать не хотела никого, кроме меня. Уолш был упрям, его дочь – еще упрямей, а я… Кхм… Я всегда был не дурак подраться. Помахать кулаками после кружки эля для меня было самым милым делом. Уверен, старый мерзавец дал деньжат тем громилам в портовом кабаке, чтобы они избавили его от такого зятя. Да только все вышло по-другому – я покалечил двоих и угробил третьего, проломив ему башку.

Я широко улыбнулся. И после этого папаша бранит меня за драчливость?

Заметив мою улыбку, отец нахмурил кустистые брови.

– После такого дела меня ждала каторга или петля, но Аланна украла у отца деньги и заплатила торговцу брига, отправлявшемуся на Барбадос… Заплатила за нас обоих.

Папаша невыносимо долго молча курил, и я не выдержал:

– А потом?

– Мы не добрались до Барбадоса, – сообщил он. – Нас взял на абордаж Роб Каллифорд.[2] Ты, поди, и не слыхал о таком…

– Конечно, слышал! Он был везунчик. Всех его людей повесили, он один ускользнул от петли.

Отец остро посмотрел на меня.

– Верно. Везунчик. Среди береговых братьев везучими можно считать тех, кого не повесили, как Кидда, не сожрали, как Олоне, и не убили в битве, как Томаса Тью.

Я хотел возразить, что Морского Черта не повесили, не сожрали и не убили, но вспомнил, что конец Бриджмена, если верить Кильке, был еще печальней… Дьявол с Бриджменом! Сейчас меня больше интересовал рассказ отца, чем истории о давным-давно сгинувших пиратах.

– Каллифорду не хватало людей, и, когда команда «торговца» сдалась, он выкликнул желающих к нему присоединиться. Он даже пообещал таким добровольцам долю за проданный груз. Тех, кто отказались стать пиратами, он посадил в ялик и отправил на все четыре стороны. – Отец сделал длинную затяжку. – Меня в ялике не было.

«Да уж я догадался!»

Но я снова смолчал. Папашу впервые понесло на такие разговоры, и я слушал его, затаив дыхание.

– Каллифорд был неплохим человеком, – откашлявшись, сообщил он. – Когда я дал Робу клятву верности, он не тронул Аланну, не позволил своим людям считать ее добычей и разрешил высадить ее на Ангилье. Там она работала служанкой в трактире, но недолго. Я оказался хорош в абордажному бою, быстро учился морскому делу и вскоре стал помощником Роба. Когда мы захватили голландский шлюп, Каллифорд отдал его под мое командование…

– А как же суд над людьми Каллифорда? Значит, повезло не только ему?

Отец выколотил пепел из трубки в ониксовый череп.

– К тому времени наши с ним пути разошлись. Надвигалась война за испанское наследство, я купил патент капера, а он продолжал захватывать все суда без разбору, и испанские, и голландские, и английские. Вот почему его людей признали виновными в морском разбое и повесили. Вот почему с тех пор я ни разу не выходил в плавание без патента… Тем более что вместе со мной плавала жена.

– Что⁈

Этого я не ожидал, помня железное правило отца: «Никаких женщин на борту». До сих пор я думал, что плавание, ставшее для моей матери роковым, а для меня – первым, было коротким, каботажным, почти случайным.

Отец швырнул трубку на стол.

– Я предложил купить ей дом в Нассау, но она была упряма, как…

Папаша бросил на меня красноречивый взгляд. А я попытался представить на борту корсарского судна молодую женщину, которая всегда была для меня лишь черноволосой красавицей на портрете… Попытался – но не смог.

Молчание тянулось и тянулось, и в конце концов я первым его нарушил:

– Почему ты мне все это сейчас рассказал?

Отец переплел на столе пальцы, похожие на покрытые рыжим пушком сосиски.

– Я встретился с Беном Хорниголдом…

– Хорниголд здесь, в Бриджтауне?

Как я не заметил его корабль?

– Угу. Вместе со своей командой пытается вылакать весь барбадосский ром. Бедняга Бен не выполнил приказ губернатора доставить Вейна в Нассау живым или мертвым. Он не увидел даже парусов Чарли на горизонте и теперь запивает свою неудачу.

Отец получил точно такой же приказ – схватить Вейна, и далеко не все на «Аланне Дин» были этому рады. Черный флаг лежал на дне капитанского рундука, на нашей фок-мачте развевался английский белый с красным Георгиевским крестом; когда мы недавно прошли мимо испанского торгового судна, многие вполголоса ругались, провожая взглядом удаляющуюся добычу. По «повелению», как выразился Чарли Умник, губернатора нашей добычей теперь мог быть только Вейн.

– Хорниголд предложил мне объединиться. Вернуться вместе в Нассау, отчитаться перед Роджерсом, а после отправиться в Каролину, – сказал отец.

– В Каролину? – удивился я. – С какой стати?

– Бен поймал слушок, будто Вейн взял курс на Каролину, чтобы присоединиться к своему приятелю Тичу.

Черная Борода ушел от Нью-Провиденса посреди ночи – тихо, без взрывов и пушечной пальбы – и с тех пор о нем ничего не было слышно.

– Завеса спрута, – фыркнул я.

Папаша мрачно кивнул.

– Чарли Вейн всегда был хитрой бестией. Направить погоню на ложный след, чтобы самому рвануть за сокровищами – такое как раз в его духе.

– И что ты сказал Хорниголду?

– Я сказал, что мне недосуг идти с ним в Нассау, потому что я отчаливаю в Габон за кладом Морского Черта! – Отец так саданул кулаком по столу, что тяжелый каменный череп подпрыгнул, рассыпая пепел. – Что за идиотский вопрос?

– Дьявол с ним, с Хорниголдом, – примирительно сказал я. – К тому времени, как он протрезвеет и доползет до Нассау, мы уже будем на полпути к Габону.

Отец опять саданул по столу и встал.

– Ты когда-нибудь научишься сперва думать, а после совать башку в пекло?

– А?

Я тоже встал, чтобы не смотреть на разгневанного капитана снизу вверх.

Папаша подался ко мне через стол и поднял растопыренную пятерню.

– Нам предстоит пройти больше пяти тысяч миль курсом, которым ходят только самые рисковые работорговцы. Когда мы дотянем до Габона, молиться на «Аланне Дин» научатся даже те, кто сроду этого не умел. – Отец согнул большой палец. – Если мы покинем Карибское море без разрешения губернатора, Роджерс может объявить нас дезертирами и изменниками, уж Хорниголд позаботится об этом. – Отец согнул указательный палец. – Мы знаем, что Вейн оставлял себе призовые корабли и набирал людей во всех портах, в которые заходил. Значит, сейчас он превосходит нас в пушках и живой силе раз в пять, не меньше… – Отец загнул средний палец. – Что он попытается атаковать «Аланну», должен понимать даже такой идиот, как ты: ему позарез надо захватить «живую карту», набросок в счетной книге мало что ему даст. Вейн имеет хорошую фору, и одному морскому дьяволу известно, когда и где он на нас нападет. – Отец согнул безымянный палец. – Даже если нас не сгубят шторма, штили и пушки Вейна, если мы найдем клад и вернемся – что помешает губернатору объявить сокровища награбленными и конфисковать, а нас отправить на эшафот?

Отец сжал руку в кулак и вперил в меня тяжелый взгляд светло-голубых глаз.

– Ну, понял наконец, что при любом раскладе вместо богатства мы сможем получить местечко в аду?

– Да. Ты здорово все расписал.

Папаша смотрел на меня, тяжело сопя, а я не понимал, чего он ждет. Мы рисковали шкурами ради в тысячу раз меньшего куша. Разве что…

– Амнистия? – спросил я, чувствуя, как что-то екнуло у меня под ребрами. – Все дело в треклятой амнистии, да?

В глазах отца сверкнул опасный огонек, но я уже не мог остановиться.