Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава пятая
Сделка

Я пробежал по бушприту, потом – по утлегарю, удерживая равновесие так, будто под моими ногами был не уходящий круто вверх брус, а широкая палуба.

Когда я впервые такое проделал, папашины вопли чуть не сорвали с «Аланны» все паруса, и я узнал на своей спине, что такое трехвостая плетка. После этого я два дня не мог не то что бегать, но и ходить. Мою спину, изодранную просмоленными узлами, поливали соленой водой, чтобы раны не загноились, и это было больнее самих ударов… Едва оклемавшись, я повторил свой трюк, когда мы шли при свежем ветре курсом бакштаг.

Кто, по-вашему, победил в битве упрямцев?

Сейчас капитан даже глазом не моргнул, когда я добежал до конца утлегаря и уселся на брусе верхом, упираясь босой ногой в утлегарь-перт.[1] Теплый ветер трепал мои волосы, обдувал голую грудь, подо мной пенилась ярко-синяя вода, я широко раскинул руки и представил, будто лечу. Том порой ворчал, что когда-нибудь резкий порыв ветра смахнет меня с этого насеста и прощай, Молодой Волк! – но я только смеялся в ответ. Я бы не сказал такого вслух, но чувствовал, что «Аланна Дин» охраняет меня, как мать, и никакие порывы ветра мне не страшны.

– Нассау виден! – раздался крик марсового.

Я встал, оттолкнувшись от перта, крутнулся на одной ноге и побежал обратно по утлегарю, по бушприту, спрыгнул на палубу – и очутился нос к носу с Килькой. Юнга смотрел на меня огромными глазами, в которых мешались ужас и восторг.

– Как ты это делаешь? Как тебе не…

Тут его снова скрутило, он позеленел, метнулся к борту, а проблевавшись, сполз на палубу со стоном:

– Хочу умереть…

– Даже не мечтай сдохнуть, пока не нарисуешь карту.

– Встаем на внешнем рейде! – раздался крик отца. – К повороту оверштаг![2]

Перепрыгнув через Кильку, я побежал по палубе под переливы боцманской дудки.

* * *

Город Нассау на острове Нью-Провиденс был для меня почти таким же домом, как и «Аланна Дин». Здесь мы сбывали добычу, проматывали полученные деньги, дрались или заводили дружбу с другими береговыми братьями. В Нассау набирались команды, в игорных домах за одну ночь спускались целые состояния, обиды улаживались с помощью сабель и пистолетов, а женщины всегда были готовы приласкать вернувшегося из прибыльного рейда флибустьера. Здесь я, как говорится, стал мужчиной (хотя считал себя мужчиной задолго до ночи, проведенной с рыжей Мэг из «Толстухи Бетти»), здесь впервые напился так, что Дону и Стиву пришлось по очереди тащить меня на причал на спине. Я знал все местные таверны и увеселительные дома, не раз вместе с отцом бывал в доме губернатора Беннета… Но никогда еще не видел, чтобы на подходе к Нассау творилось такое.

В гавани, зажатой между берегом Нью-Провиденса и берегом узкого длинного Райского острова, стояло столько судов, будто они собрались сюда со всего Карибского моря. Странно, но между судами не сновали лодки торговцев, расхваливающих свой товар – фрукты, вяленую и свежую рыбу, букан.[3] Все здесь звенело от напряжения, как звенят туго натянутые штаги при сильном ветре. Увидев сине-бело-красные флаги с Георгиевскими и Андреевскими крестами, я понял: в Нассау прибыл-таки новый губернатор, Вудс Роджерс – бывший береговой брат, посланный Британским Адмиралтейством, чтобы уничтожить береговое братство.

Мы убрали паруса и бросили якорь. Громоздкий «Сан Фелипе» без заминок встал борт о борт с «Аланной Дин» (хвала мореходному искусству Барта, который заправлял сейчас на призовом галеоне).

Папаша поднес к глазу свою любимую подзорную трубу.

– «Рейнджер» Вейна в гавани, – пробормотал он. – Барк Хорниголда тоже…

– А Ситцевый Джек? – спросил я. – И Черная Борода?

– Не сопи в ухо! – раздраженно бросил отец, но все-таки ответил на вопрос: – «Мести королевы Анны» не видать… Ага! Вижу «Сокровище» Рэкхема.

Имя Рэкхема вызывало оживление в команде. Не потому, что Джон Рэкхем по прозвищу Ситцевый Джек был таким уж лихим флибустьером, а потому, что с ним плавали две женщины – Анна Бонни и Мэри Рид. Эти леди ни в чем не уступали мужчинам, ходили в мужской одежде и при абордаже сеяли смерть и панику на палубах чужих кораблей.

– Остин, почему мы не входим в бухту? – прошептал за моим плечом Килька.

– Потому что она блокирована, тупица! – огрызнулся я.

И без подзорной трубы было видно, что фрегаты и барки Роджерса стоят так, чтобы помешать другим судам войти в гавань Нассау или покинуть ее.

– К нам гости! – крикнул Стив Одноглазый, который видел получше многих двуглазых. – Кто спрашивал про Тича? Помяни черта…

Отец мгновенно наставил трубу туда, куда показал Стив.

В шлюпке, направляющейся к «Аланне», и вправду восседал Эдвард Тич, он же Черная Борода, собственной персоной.

– Что этому мерзавцу надо? – пробормотал отец, вглядываясь в шлюпку так, будто подозревал, что это брандер.[4]

Между капитаном «Аланны Дин» и капитаном «Мести королевы Анны» не случалось открытых стычек, но с тех пор, как папаша отказался присоединиться к набегу Тича на Чарлстон, эти двое недолюбливали друг друга. Хотя назовите мне человека, который любил бы Эдварда Тича.

Если Генри Бриджмен когда-то считался самым удачливым флибустьером, то Черная Борода за пару лет заслужил славу самого кровожадного пирата Карибского моря. О его жестокости ходило больше баек, чем о жестокости Моргана и Олоне: рассказывали, например, как однажды, подавив мятеж своей команды, Тич высадил пятнадцать самых ярых бунтовщиков на крошечный островок под названием Сундук Мертвеца. Во время прилива узкая каменистая полоса почти полностью уходила под воду, там не было пресной воды, из живности водились только ящерицы. Тич выдал каждому марунированному по сабле, оставил одну бутылку рома на всех и отбыл, уверенный, что его враги помрут от жажды и голода или, напившись, поубивают друг друга. Но главарь бунтарей, Томми Боунс, оказался крепким орешком. Он не допустил среди своих людей раздоров; они удили рыбу, ловили ящериц, пили дождевую воду и собирали в рубашки росу. Когда спустя месяц Тич снова проходил мимо этого островка, он с удивлением обнаружил, что все пятнадцать бунтовщиков живы – истощены, полубезумны, но живы. Команда заставила его простить бедолаг и взять их обратно на борт. Сам Черная Борода наверняка весело помахал бы им рукой и поплыл себе дальше.

– Пятнадцать человек на Сундук Мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома.

Пей, и дьявол тебя доведет до конца… – тихо пропел Дон песенку, сложенную об этой истории.

Отец со стуком сложил трубу.

– Примем гостей в моей каюте. Том, Янссен, Остин, ступайте со мной. Дон, проводишь в каюту Тича, когда он поднимется на борт, и… все держите ухо востро.

Тичу пришлось нагнуться, чтобы не задеть тульей шляпы притолоку двери капитанской каюты. Лицо знаменитого пирата чуть ли не до самых глаз заросло длинной черной бородой, благодаря которой он и получил свое прозвище; бороду, как и волосы, Тич заплетал в косички с лентами. Говорили, что во время боя он засовывает под шляпу два горящих фитиля, и они дымятся по бокам его лица, нагоняя страху на врагов. Говорили еще, что он никогда не расстается с шестью пистолетами: они и сейчас висели в кобурах на перекрещенных на груди шарфах-портупеях, по три на каждой. Меня Черная Борода не напугал бы ни фитилями, ни пистолетами, ни – х-ха! – косичками, но мне не нравился дикий взгляд его сильно выпуклых глаз. Среди флибустьеров встречались изуверы, безумцы, даже каннибалы вроде Олоне, но в Тиче было нечто такое, что заставило меня втихомолку передвинуть ремень, придвигая рукоять ножа ближе к руке.

Вслед за Эдвардом Тичем в каюту шагнул хромой бритоголовый человек с костистым лицом – Израэль Хендз, помощник Черной Бороды. Я знал, почему Хендз хромает. Однажды Тич распивал в каюте вместе со своим помощником и еще двумя людьми, как вдруг ни с того ни с сего погасил лампу и начал палить в темноте куда попало. Он раздробил Хендзу колено, сделав его калекой на всю жизнь, а когда кто-то осмелился спросить, зачем капитан затеял стрельбу, Тич ответил так: «Если я не буду время от времени убивать кого-нибудь из своих людей, они забудут, кто я есть на самом деле».

Вот такой человек непринужденно развалился в кресле у стола напротив моего отца. Хендз тоже уселся, с гримасой вытянув негнущуюся ногу в сторону двери.

– Привет, Патрик, – сказал Черная Борода. – Паршивые времена настали для берегового братства, а?

– Не ожидал тебя здесь увидеть, Эдвард, – отозвался отец. – Что-то не приметил тут твоего судна. Где «Месть королевы Анны»?

Судя по шевелению бороды, Тич ухмыльнулся.

– Села на мель в проливе Топсель.[5] Может, ты и прав, Волк, что не даешь своим людям пить на борту. Банда пьяных мерзавцев взбунтовалась, как только мы оказались на мели, пришлось их там и оставить, негодяев! Надеюсь, их прикончил первый же шторм, сейчас самое штормовое время.

– А ты как здесь оказался? – спросил Янссен.

– У меня был шлюп и верные люди, – Черная Борода бросил быстрый взгляд на Хендза. Лицо помощника ничего не выражало, как и бледно-серые глаза. – Я ушел со всей добычей, хотел продать ее в Нассау – и вот какой меня встречает сюрпризец! Вудс Роджерс требует, чтобы береговые братья разоружились и сделались плантаторами или торговцами! Да кто он вообще такой, этот Роджерс, чтобы…

– Ты знаешь, кто он такой, – перебил отец. – Я лично собираюсь принять королевское прощение. И тебе советую поступить так же.

– Прощение⁈ – Крик Тича заставил Хендза вздрогнуть, но отец и ухом не повел. – Я сам раздаю прощения кому хочу! На море я – король и сам решаю, кого казнить, а кого миловать!

Черная Борода застучал кулаком по столу, и я коснулся пальцами рукояти ножа. Том, сидевший рядом со мной, предостерегающе положил руку мне на колено.

– И кто первым принимает королевское прощение? – продолжал разоряться Тич. – Хорниголд! Бен Хорниголд, мой наставник в пиратском деле! Тот самый Хорниголд, с которым мы недавно делили золото с захваченного «француза»…

– А Чарли Вейн? – перебил отец. – Я видел его корабль в бухте. Он тоже решил принять амнистию?

Только что казалось – Тич вот-вот начнет дымиться безо всяких фитилей, но вопрос папаши заставил его заржать.

– О, Чарли не таков, чтобы взять лево руля! Он и его парни ответили Роджерсу: «Мы готовы принять ваше растреклятое прощение, если сможем спокойно продать в Нассау все честно награбленное добро. А если нам этого не позволят, мы устроим здесь такое, что вы, сукины дети, сами запроситесь в ад!»

– Так и сказали? – восхищенно выпалил я.

Отец бросил на меня грозный взгляд, Тич – веселый.

– Бери круче к ветру, Молодой Волк. У Чарли в команде водятся грамотеи, они накропали все это на бумаге, подписались: «Ваши покорные слуги – Чарльз Вейн и компания» и отправили письмо губернатору. В ответ Роджерс блокировал бухту. Вам дьявольски повезло, что вы не успели в нее войти: лондонский пес реквизирует все «призы» в пользу короля Георга… Что подводит нас к делу.

Отец переглянулся с Янссеном и вопросительно задрал рыжие брови.

– Какому делу?

– Не беспокойся, Патрик, дельце будет выгодным и для меня и для тебя. Ты бросаешь береговое братство, ладно. Но я – нет, и мне нужен корабль получше шлюпа, на котором я сюда пришел. Это же твой «приз» стоит рядом с «Аланной Дин»? Я заметил на галеоне твоего штурмана.

– У тебя зоркие глаза. Да, «Сан Фелипе» – мой.

– Сколько пушек?

– Тридцать.

– Какого калибра?

– Тридцать фунтов.

– Отлично! – Черная Борода потер широкие ладони. – Брат, сам морской дьявол свел нас вместе. Мне нужен хороший корабль, а тебе нужно побыстрее продать галеон. Как только Роджерс разберется с Вейном, он реквизирует твой «приз», да еще заставит благодарить за это!

– Сколько? – напрямую спросил отец.

Глаза над буйной черной порослью хитро сощурились.

– Триста фунтов золотом и пригоршня отборного жемчуга. Идет?

Отец скрестил руки на груди и захохотал – как мне показалось, не очень искренне.

– Хорошая шутка, Эдвард! Я продам «испанца» за тысячу пятьсот фунтов. Жемчуг оставь себе.

– Тысяча пятьсот⁈ – заорал Черная Борода, снова заставив вздрогнуть своего помощника. – Чтоб тебе никогда больше не приложиться к бутылке, жадный ирландец! Триста пятьдесят и ни фунта больше!

– Если я продам тебе тридцатипушечный корабль под самым носом нового губернатора, мне сложно будет получить амнистию. Тысяча четыреста. И я скажу, что ты угнал этот галеон.

– Я и вправду его угоню, если не сбавишь цену, старый негодяй! Триста шестьдесят!

– Тридцать пушек, Тич, – напомнил Янссен. – Попробуй захватить «Сан Фелипе» – и лишишься своего шлюпа, а может, и головы.

– Триста восемьдесят!

Торг тянулся и тянулся, и я, соскучившись, стал крутить нож в руке. Том, Янссен и отец больше не обращали на меня внимания, Тич – тоже, только бледные глаза Хендза не отрывались от клинка, который вертелся вокруг моего большого пальца и снова возвращался в ладонь.

– Ладно, проклятый пройдоха! Пусть будет тысяча двести! – крикнул Тич и протянул через стол руку. – Чтоб черти так же торговались с тобой за каждую каплю воды, когда ты угодишь в свой сухопутный ад!

Одна широченная ладонь хлопнула о другую.

– Убирай с «испанца» призовую команду, да поживей! – сказал Черная Борода, вылезая из-за стола.

– Уберу, как только привезешь золото, – ответил отец.

Тич так на него зыркнул, что я подумал – торг сейчас начнется по новой, но Черная Борода только пожал плечами и подтолкнул Хендза к двери.

Я вышел первым и не удивился, обнаружив, что разговор двух капитанов пытались подслушать все, включая Кильку. Люди быстро расступились, пропуская гостей, молчун Хендз сразу захромал к кормовому трапу, но Черная Борода огляделся по сторонам и гаркнул:

– Эй, молодцы, ваш капитан только что продал мне галеон! Кто хочет разбогатеть? Я набираю команду и обещаю всем много золота…

– И бутылку рома, – буркнул Стив, намекая на историю с Сундуком Мертвеца.

Черная Борода не понял намека.

– Да! У меня на борту можно будет пить с утра до вечера, лишь бы вы трезвели к абордажу. Все встречные суда будут нашими, даже юнги будут получать по две доли добычи… Любой салага вроде этого!

Тич ухватил за воротник Кильку, который завороженно таращился на знаменитого пирата.

– Давай со мной, парень, не упусти свою удачу!

Он протащил упирающегося Кильку пару шагов, когда я опомнился и выхватил нож.

– Отпусти его!

Я и вправду приготовился метнуть клинок, если Черная Борода попытается швырнуть Бриджмена-младшего в шлюпку.

Не я один. На мой крик эхом отозвался многоголосый грозный вопль, и чуть ли не все собравшиеся на корме рванулись к Тичу, многие – с оружием в руках.

– Убери от него руки!

– Отпусти парня!

Черная Борода выглядел порядком ошеломленным. Где ж ему было знать, что он наложил лапы не просто на зеленого от морской болезни мальчишку, а на самое ценное, что было на борту «Аланны Дин» – живую карту клада Морского Черта.

– Тихо, горлопаны! – заорал отец, вскинув руки над головой.

Тич отпустил Кильку, и тот сразу спрятался за спину Тома. Тесаки и ножи вернулись в ножны, Дон сунул за пояс пистолет.

– Да кто он такой, этот парень? – в наступившей тишине спросил Черная Борода. – Какой-нибудь лордик, за которого вы надеетесь получить огромный выкуп?

[1] Утлегарь-перт – стоячий такелаж утлегаря (продолжения бушприта), на котором стоят моряки, когда крепят паруса.

[2] Поворот оверштаг – поворот, при котором нос судна пересекает линию ветра.

[3] Букан – копченая говядина.

[4] Брандер – судно, которое поджигали и направляли на вражеский корабль, чтобы вызвать на нем пожар.

[5] Теперь – пролив Бофорт.

Глава шестая
Счетная книга

Весь Нассау сошел с ума.

Город справлял поминки по береговому братству, и из каждой второй таверны доносилось «Прощание капитана Кидда с морями»:

– Прощайте, все, и стар и млад,

Морской веселый храбрый люд,

Вам не сыскать заветный клад,

Из-за которого меня убьют,

Меня убью-у-ут!

«Прощание» пели с надрывом. Эта песня была сейчас в самый раз.

Те, кто собирались принять королевскую амнистию и покончить с флибустьерским ремеслом, прощались со своей прежней жизнью. Женщины из веселых заведений прощались с щедрыми клиентами и надеждой вернуться в родные края обеспеченными респектабельными дамами. Торговцы прощались с гигантскими барышами на перепродаже награбленного флибустьерами добра. Хозяева таверн и игорных домов прощались с деньгами, которые расшвыривали вернувшиеся из удачного рейда береговые братья. Почти каждому здесь было с чем прощаться… Мне и Дону Каролинцу тоже. Наверное, как раз сейчас наш капитан подписывал обещание вести праведную жизнь – за себя и за всю свою команду. Потом нам оставалось только поставить напротив своих фамилий подписи или кресты.

На улицах вышибали пробки из бочек с вином, ромом и бренди, выпивка в буквальном смысле слова лилась рекой. Хозяева таверн не оставались внакладе – кто-то хлебал на дармовщинку, но кто-то расшвыривал пригоршни монет или драгоценные побрякушки: добычу, которую не успел конфисковать Вудс Роджерс.

– Лучше тебе, чем Георгу![1] – орали повсюду.

– Лучше тебе, чем Георгу! – пьяный моряк надел на женщину жемчужное ожерелье, и та стала рьяно благодарить его прямо посреди улицы…

Килька шарахнулся от них, наступив мне на ногу. Дон захохотал.

– Лучше никому, чем Георгу! – прямо перед нами разбилась фарфоровая статуэтка, которую выкинули из окна (небось, тоже часть чьей-то добычи).

Килька шарахнулся снова.

– Остин, почему солдаты ничего не делают? – спросил он.

Я фыркнул. Папаша навязал мне в матлоты не только слабака, но и болвана.

– Потому что они не дураки, – вместо меня ответил Дон. – Ты когда-нибудь пробовал гасить огонь ромом?

Стоило ему сказать про огонь, как лохматый верзила с криком:

– Лучше никому, чем Георгу! – попытался швырнуть факел в открытые двери склада.

До сих пор солдаты в красном просто стояли здесь и там, мужественно отказываясь от выпивки, но теперь трое из них подскочили к верзиле, вырвали у него факел и увели незадачливого поджигателя. Тот покорно пошел с ними, заливаясь пьяными слезами.

Я узнал этого человека – он торговал драгоценным кампешевым деревом, которое попадало на Нью-Провиденс из разграбленных испанских колоний и судов. Мир с Испанией и полный запрет на флибустьерство должны были его разорить.

Наконец, мы добрались до таверны «Три моряка». Из распахнутых дверей на нас выплеснулось все то же «Прощание капитана Кидда», крики и громкий смех. Дон вошел первым, я толкнул через порог вконец оробевшего Кильку и шагнул за ним.

В таверне колыхался такой густой табачный дым, как будто сегодня здесь курили под девизом: «Ни унции табаку Георгу!» Запах дыма мешался с запахом дешевого рома («Ни капли рома Георгу!») и жареной рыбы («Не оставим Георгу ни косточки!»).

Не успели мы оглядеться, как из дыма вылетела Мэг и повисла у Каролинца на шее.

– До-он!

Каролинец поднял ее, покружил и звучно чмокнул в губы. Старого Грифа, отца Мэгги, не было видно – небось, спустился в погреб за новой порцией выпивки. Когда он появится, будет много крика. Гриф терпеть не мог Дона, мечтая обручить дочку с одним из чиновников бывшего губернатора. Мэгги не променяла бы красавчика Дона даже на нынешнего губернатора Роджерса.

Килька вертел головой, с трепетом глядя на пестрое сборище береговых братьев, пирующих за столами и у стойки. Кое-кто уже храпел на полу, остальные только входили в раж. Кру́жки сталкивались с кру́жками, на дальнем столе метали кости, еще за одним столом заливались смехом две симпатичные девицы.

Мне отчаянно захотелось присоединиться к веселью. На мне была лучшая одежда, на поясе кроме двух ножей и абордажной сабли висел кошелек с долей, полученной за проданного «Сан Фелипе»… Но Дон, глядя на меня через плечо Мэг, в перерыве между поцелуями мотнул головой: «Идите!»

Я с досадой плюнул и потянул Кильку в сторону, к боковой лестнице. Мы поднялись на один пролет, я открыл дверь ключом, полученным от Каролинца, впустил Кильку, вошел сам и запер дверь изнутри.

Мы очутились в небольшой, чисто прибранной комнатушке. Солнечные лучи, бьющие в окно с частым переплетом, освещали шкаф в углу, кровать с резным изголовьем, сундук в ее ногах и стоящий посередине комнаты стол с прибором для письма: чернильницей, перьями и склянкой песка на бронзовой подставке. Комната брата Мэгги, сгинувшего три года назад в морях. Если бы старый Гриф узнал, что дочка дала Дону ключ от этой комнаты, он отлупил бы ее ручкой метлы. Если бы он узнал, чем Мэгги с Доном занимались на кровати с резным изголовьем, с него, пожалуй, сталось бы подать жалобу губернатору.

Я ухмыльнулся, подошел к сундуку и откинул крышку. Внутри лежали стопки старых счетных книг: пыльные тома в кожаных обложках. Гриф заставлял сына вести счета, неудивительно, что тот сбежал в пираты. Я взял верхнюю книгу, полистал, нашел чистый разворот и хлопнул тяжеленный том на стол.

– Садись, – велел я Кильке.

Тот послушно уселся, и я подтолкнул к нему книгу.

– Здесь тебя не укачивает?

Килька помотал головой.

– Тогда рисуй! – велел я, развалился на стуле по другую сторону стола и закинул ноги на угол.

Внизу затянули «Сундук Мертвеца»:

– Их мучила жажда в конце концов.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

И чудилось им, будто жрут мертвецов.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

От пения подрагивали половицы, и перо подрагивало в руке Кильки, когда он принялся рисовать, порой высовывая от усердия кончик языка.

Неужели он и вправду изобразит толковую карту?

Неужели он и вправду сын Морского Черта?

Луис предложил вставить парню фитили между пальцев ног, чтобы узнать правду, но папаша обозвал канонира безмозглой креветкой. «Любой нарисует что угодно с горящими фитилями между пальцев или с веревкой, затянутой вокруг головы! Мне нужна настоящая карта, а не каракули 'я нарисую что попало, только не мучайте меня!»

Тут Каролинец и вылез со своей идеей. Юнга то блюет через борт, то лежит пластом, даже когда шхуна стоит на якоре при легкой зыби? Что ж, он, Каролинец, знает в Нассау тихое местечко, где не качает и где есть все нужное для письма.

Благодаря Дону и его задумке я и застрял здесь вместо того, чтобы разносить Нассау к чертям и заливать его ромом… Нет. Не благодаря Дону. Благодаря моему отцу. Папаша заявил, что раз я матлот Джека Кильки, я должен за ним присматривать. Капитан «Аланны» продолжал мстить мне за то, что на Эльютере я оказался не по ту сторону черты. Сидеть взаперти с не выносящим качки придурком, слушая, как другие веселятся внизу, – такое Чарли Умник называл «танталовыми муками».

– Ты можешь рисовать быстрей? – рявкнул я.

Килька вздрогнул и посадил кляксу.

– Да-да, сейчас…

Парень присыпал кляксу песком и снова склонился над книгой.

Глядя, как он выводит очертания берега, неровные треугольники, похожие на зубцы капкана, я то верил, то не верил, что его каракули приведут нас к сокровищам Морского Черта. То верил, то не верил, что передо мной сын знаменитого Генри Бриджмена.

Не выдержав, я вскочил и принялся расхаживать взад-вперед, поглядывая на усердного рисовальщика. Килька был всего на пол-ладони ниже меня ростом и явно не младше меня, но перо в его руке смотрелось лучше, чем смотрелись бы сабля или пистолет. Одежда плотника висела на нем мешком, обкромсанные моим ножом светлые волосы открывали тонкую шею. Прямо вылитый Морской Черт, хха (я всегда представлял Бриджмена похожим на капитана «Аланны» – громадным, с грудью, как бочка, с громовым голосом и множеством шрамов, только не с кудлатыми рыжими волосами, а с черной гривой вроде моей). Но если Килька не сын Бриджмена, если он блефует, рано или поздно он позавидует покойному капитану Кидду…

Дверь содрогнулась от мощного удара, Килька посадил еще одну кляксу. Второй удар снес дверь с нижних петель, она косо повисла на верхних, и в комнату, пихаясь локтями, протиснулись трое: один – с пистолетом со взведенным курком, двое других – с абордажными саблями.

Человек с пистолетом направил оружие на Кильку и крикнул что-то вроде:

– Встав, пош!..

Мой нож воткнулся в горло незнакомца, оборвав его крик. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев, громила, хрипя, вцепился в торчащую из горла рукоять. Не успел он рухнуть на пол, как на меня накинулись его товарищи. Увернувшись от выпада сабли кривоногого крепыша, я выхватил свою и одновременно пнул тяжелый стул в сторону другого противника – высокого и тощего, в полинялой бурой рубахе и холщовых штанах. Я никогда раньше не видел этих субъектов и, маневрируя так, чтобы оказаться между ними и столом, воскликнул:

– Что вам надо, черт драный?

Дурацкий вопрос! Им надо было меня убить. На Кильку они пока не обращали внимания.

Тощий чуть не достал меня прямым ударом, я успел уйти вбок, но услышал, как клинок вспорол мой синий с вышивкой камзол. Этот камзол достался мне при дележе добычи с «Сан Фелипе» и был совсем новым!

Злобно выругавшись, я сделал ответный выпад и мельком заметил, что Килька теперь стоит на столе, прижимая счетную книгу к груди и круглыми глазами глядя на нашу схватку. Ждать от него помощи не приходилось, но неужели Дон не слышит, что творится наверху?

Как только я об этом подумал, за выбитой дверью один за другим грянули два выстрела, послышался шум, похожий на стук катящегося по ступенькам тела, и сразу – захлебывающийся визг Мэг:

– До-он!..

Меня окатило холодом, а после – яростным жаром. Оба врага на миг повернули головы к двери, и я воспользовался этим, чтобы метнуть нож левой рукой. По рубахе кривоногого расплылось алое пятно, но он продолжал махать саблей и наступать, как будто из его груди не торчала рукоять семидюймового ножа. Мне вспомнились истории про живых мертвецов, сабля дрогнула в моей руке, по спине побежали мурашки.

Живой мертвец поравнялся со столом и – БАМ! – на его голову обрушилась тяжелая счетная книга. Кривоногий упал, разок дернулся и затих, став мертвее мертвого, а Килька с пронзительным воплем швырнул книгу в долговязого. Я инстинктивно шарахнулся от шелестящего страницами снаряда, зато долговязый прыгнул к книге, как акула – к летучей рыбе. Он поймал том одной рукой за обложку, чуть ее не оторвав, уронил саблю и перехватил книгу второй рукой. Потом сделал движение к столу, и Килька с новым испуганным воплем метнул в него бронзовую чернильницу. Попади он противнику в лоб, он мог бы прошибить ему башку, но мазила угодил лишь в плечо. Долговязый, прижимая книгу к груди, выскочил из комнаты, я ринулся за ним, но на площадке остановился, как вкопанный.

У подножия лестницы лежал на боку Дон, рядом с ним на коленях стояла Мэгги. Долговязый перескочил через Каролинца, растолкал попавшихся на пути посетителей таверны и скрылся в табачном дыму. Мэгги не обратила на него внимания, молча раскачиваясь взад-вперед.

Я сбежал по ступенькам и упал на колени рядом с Каролинцем. Кто-то уложил его двумя выстрелами: одна пуля попала в позвоночник, другая – в шею сбоку. Если Дон умер не сразу, то очень быстро. Положив руку на еще теплое плечо, я перевернул его на спину. Невидящие синие глаза уставились в закопченный потолок.

– Мэгги! Кто это сделал? Кто?

Мэг показала рукой в колеблющийся дым, в котором больше не пели. По ее щекам текли слезы, она широко разевала рот, но не издавала не звука.

– Кто сделал, того уж нет, – мрачно сказал старый Гриф, который стоял позади дочери. – И тебе лучше отсюда уйти, Молодой Волк. Лучше тебе никогда больше здесь не появляться.

Старик со сморщенной шеей и тяжелыми веками, и вправду похожий на грифа, попятился под моим взглядом.

– Кто. Это. Сделал? – сквозь зубы повторил я.

Гриф молчал, но один из людей, собравшихся возле тела Каролинца, буркнул:

– Хромой дьявол.

– Какой дьявол?

– Дьявол на службе у дьявола.

Мэгги сделала глубокий судорожный вдох – и завыла.

Кто-то тронул меня за плечо.

– Остин, тот человек унес книгу! – сообщил перемазанный чернилами Килька то, что я и без него прекрасно знал.

[1] Имеется в виду король Англии Георг I.