Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Даффи заржал, тряся черной с проседью шевелюрой, но быстро посерьезнел.

– Фидалгу[3] с каравелл и из форта никак не могут договориться, кому из них по чину возглавить штурм, так что раньше утра заварушка вряд ли начнется.

– Откуда ты столько знаешь? – подозрительно спросил Янссен.

Ирландец пошевелил четырьмя пальцами левой руки.

– У меня не хватает мизинца, но уши и глаза в полном порядке.

– И ты пришел, чтобы спасти дока, – уточнил отец.

– Ну… Я мог бы спасти вас всех, – Даффи надел шляпу. – Но тут есть мааленькая сложность. – Он сблизил большой и указательный пальцы, чтобы показать, насколько эта сложность мала.

– Какая? – угрожающе спросил отец.

– Доктор Мендес спас мне жизнь, поэтому я его должник. Но если я спасу вас, сеньоры, вы окажетесь у меня в долгу. Долги надо платить, так? Скажи́те, капитан, как ирландец ирландцу – во сколько вы оцениваете свою жизнь и жизни своих людей?

[1] «Да, он способен быть лазутчиком, шпионом» – Уильям Шекспир, сонет 121. Перевод В. Г. Бенедиктова.

[2]Конхобар – персонаж ирландского эпоса.

[3]Фидалгу – человек благородного происхождения. В Испании – «идальго».

Глава восьмая
Пасть Дьявола

Торг был коротким, но бурным. Некрозис (прозвище сразу приклеилось к ирландцу, как рыба-прилипала – к акуле) проворчал в свою шляпу, что в случае чего может смыться отсюда и с одним доком: прибыли никакой, зато риска куда меньше. Папаша рванулся, чтобы схватить земляка за горло, но тут подал голос сам док:

– Сеньор Даффи, или вы спасаете всех, или… до свиданья.

Маркуш просипел это с извиняющейся улыбкой, но было ясно, что он не шутит.

Некрозис, сдаваясь, пожал плечами.

– Как скажете, док. Ладно. Согласен на предложение капитана. Хотя по десять реалов за каждую спасенную душу – о-очень малая цена. В некоторых церквях за спасение души берут втрое больше!

Капитан «Аланны Дин» саданул себя по колену громадным кулаком с содранными костяшками.

– Вот что, Некрозис Пауло! Если я что-то покупаю, мне нужно видеть товар. А вашего я пока не видел.

– Товар? Да ради бога. Пойдемте, капитан, – Некрозис нахлобучил шляпу, встал и вышел из-под навеса.

За ним, толкаясь, поспешили все, кроме Маркуша и попугая.

Отец осматривал через подзорную трубу скалистую гряду, окаймляющую бухту слева, и все мы таращились туда же, но видели лишь серые, сливающиеся друг с другом выступы и их отражение в синей воде.

– Пасть Дьявола можно увидеть только с воды, – напомнил Некрозис.

– Мы две недели каждый божий день глядели на эти скалы и с воды, и с берега, – раздраженно сказал Барт. – И мы, и португальцы исходили на шлюпках бухту вдоль да поперек, пока чинили «Аланну».

– Значит, все вы глядели не туда, – лукаво ответил Некрозис. – Садитесь в шлюпку, капитан – увидите сами.

– Пасть Дьявола, надо же, – папаша опустил трубу. – А Задницы Дьявола у тебя не припасено?

– Задница тоже будет, – пообещал Некрозис. – Только чтобы добраться до Задницы, сперва надо войти в Пасть, а после пройти по Глотке и Брюху. Все должно быть по порядку, верно, кэп? Не зря ж господь наделил всех тварей живых не только задницами, но и…

– Если в скалах вправду есть проход, какой он ширины? – перебил Янссен.

– В Глотке и Пасти где тридцать футов, где тридцать пять. Свободного пространства по бортам останется совсем немножко, вот столько, – Даффи знакомым жестом раздвинул большой и указательный пальцы, – но если верповать[1] аккуратно, ваша красотка скользнет в Пасть, как змея в норку. Высота грот-мачты у вас – шестьдесят?

– Да. У тебя верный глаз.

– И мой глаз говорит, что над мачтой останется добрых десять футов запаса.

– Хорошо! – Отец сложил трубу. – Отправляемся вчетвером – ты, я, Барт и Стив. Но если ты морочишь нам головы, земляк, не досчитаешься не только мизинца!

Столпившись на берегу, мы не спускали глаз со шлюпки: вот она развернулась в пятнадцати ярдах от береговой линии, вот пошла на скалистую стену. Даффи, сидя на кормовой банке, показал шляпой на камни, торчащие из верха скалы, словно щербатые зубы разинувшего пасть чудовища. Отец и Стив быстрее погнали шлюпку, теперь ведя ее под углом. Барт выше поднял зажженный факел. Когда до гряды осталась какая-то пара ярдов, Умник рядом со мной зашипел сквозь зубы, я напрягся в ожидании треска ломающегося дерева… Но вместо того, чтобы врезаться в скалу, шлюпка беззвучно вошла в нее под «зубами», как будто растворилась в камне.

Том и Янссен быстро уняли наши удивленные восклицания и ругательства: не стоило привлекать внимание португальцев с каравелл к чуду, свидетелями которого мы только что стали.

Время тянулось и тянулось, мы переминались с ноги на ногу, Санчо уныло каркал под навесом, но не показывался. Мы уже начали обмениваться тревожными взглядами – и тут Пасть Дьявола выплюнула шлюпку, которая опять-таки появилась как будто прямо из скалы.

Когда она подошла к берегу, вид у папаши был такой, будто клад Бриджмена уже лежал у нас в трюмах. Барт улыбался, Одноглазый сиял – таким радостным я не видел его с тех пор, как погиб Каролинец. Стало ясно, что Некрозис предъявил покупателям товар во всей красе, и товар пришелся им по вкусу.

* * *

– Что за тип этот Питер Даффи? – спросил я, выливая в котелок с теплой водой немного жидкости из пузырька, который указал мне Маркуш.

Док подумал, кусая губы.

– Он здесь столько же, сколько и я, но… я его плохо знаю, Остин.

– От этого типа зависит, выберемся мы или нет. Говори все, что знаешь! – потребовал я, ворочая ронделом в котелке полосы льняной ткани.

– Даффи… он обаятельный пройдоха. Раньше ходил на «работорговце», но, говорят, не поладил с капитаном. Притворяется бедным рыбаком, занимается контрабандой всякой всячины. Никто лучше Питера Даффи не знает остров и его окрестности… И никто ни разу не поймал его с поличным…

Док задохнулся и замолчал: я начал разматывать повязки на его ногах.

– Швы разошлись. Зашивать снова?

– Нет. Просто перевяжи… не туго… будь добр.

Пожав плечами, я стал вытаскивать из котелка мокрые холщовые ленты липкими от рома руками. По мне, мыть руки ромом – законченная дурь, но я решил, что доку видней.

Судя по звукам в лагере, люди стаскивали с вала пушки и тащили их к шлюпкам. Запертый в клетке Санчо подгонял «ленивых тварей» трелями боцманской дудки.

– Неудивительно, что мы не замечали Глотку, – бинтуя правую ногу Маркуша, сказал я. – Там есть скала, похожая на приоткрытую дверь, она сливается с остальным откосом. Надо подойти совсем близко и под углом, чтобы увидеть щель.

Отец отказался еще раз идти в Глотку, чтобы не привлекать внимание врага, но Стив красочно расписал виденное во время вылазки, и меня распирало желание рассказать об этих чудесах.

– Некрозис сказал, что при северо-западном ветре Пасть издает жуткие вопли, поэтому местные побаиваются заходить в эту бухту: говорят, здесь живет сам морской дьявол.

– Да, я слышал эти байки, – отозвался док.

– Сразу за Пастью открывается Глотка, она пошире Пасти и тянется ярдов на сорок. Верповать «Аланну» придется очень осторожно, чтоб не содрать обшивку с бортов, зато, когда мы пройдем Глотку, угодим в Брюхо – здоровенную пещеру, где может поместиться десяток шхун вроде нашей. Мы отверпуем «Аланну» через Брюхо и выйдем через… Через что, Марк?

– Полагаю, через anum diabolus.[2]

– Хм… Не знаю, что ты там сказал, но мы выйдем через Задницу Дьявола.

Я передвинулся, чтобы заняться стилетной раной. Она выглядела прескверно, и Маркуш, глядя на свою руку, пробормотал:

– «Саламандра»…

– Что-что?

– Боюсь, стилет смазали «саламандрой». Это медленный яд, его делают из пяти ингредиентов…

– Плевать, из чего! Но раз ты уже с таким встречался, у тебя должно быть противоядие?

– Поищи пузырек с пробкой в виде головы змеи.

Я перерыл всю котомку, но пузырька со змеиной головой не нашел. Наконец, покачав головой, Марк выбрал другую склянку. Я смешал несколько капель мерзко пахнущей жидкости с половиной кружки воды из котелка и вылил смесь в рану.

Вопль дока наверняка порадовал Родригеша в его шатре. Заглянувший под навес Хрипун предложил услуги своей глушилки, но Маркуш помотал головой, и кок исчез со словами:

– Какое варварство!

– Остин… – отдышавшись, прошептал док.

– Да?

– Я не разбираюсь в морских делах, но… Верповать – это же долгое дело?

– Чтобы завести шхуну в Пасть, нужно часа полтора. И еще примерно столько же, чтоб добраться до Задницы. Отец хочет начать верпование, как только стемнеет.

– Полная луна… Темноты не будет… И разве на каравеллах не заинтересуются, что происходит в гавани? Не заметят, как шхуна исчезает в скале?

Голова у Маркуша соображала, как бы плохо ему ни было.

– Кто-нибудь может догадаться. Вдруг каравеллы обогнут скалу и будут поджидать шхуну у anum diabolus?

Я встал и вышвырнул грязные повязки вон.

– Не беспокойся, у португальцев найдется, на что поглазеть, кроме нашей шхуны.

– На что? – Маркуш приподнялся на локте.

Мои слова его не успокоили, наоборот. Но мне больше не хотелось болтать. Все, что мне сейчас хотелось – спать, спать и спать…

– Спи, – сказал я, падая на ближайший тюфяк. – Отец сказал, что…

«…я могу дрыхнуть, пока дело не дойдет до дела…» – это я уже только подумал, проваливаясь в сон.

До «дела» оставалось часов семь, и я собирался использовать их до последней минуты.

* * *

Как бы не так.

Мне все время снилась какая-то дичь, и я не всегда мог отличить сон от яви. Думаю, мне приснилось, что професс Родригеш распевает яростную тарабарщину… Но, может, он и вправду пел. Вскоре иезуит заткнулся, зато раздался тихий скрип цепи верповочного якоря, наматывающейся на шпиль. Это почти наверняка было явью. Отец начал верповать «Аланну», значит, уже наступила ночь, но мое время еще не пришло… Мне совершенно точно не приснилось, что меня с тихими извинениями разбудил Марк, и я, почти не открывая глаз, принес ему кружку воды. Выхлебав все до дна, он попросил помочь ему, как он выразился, «с обратным процессом» – такое выражение ни за что не смогло бы забрести в мой сон.

Меня поднял на ноги крик Стива:

– Остин, вставай, пора!

Я выскочил из-под навеса и проснулся полностью и окончательно.

Все вокруг полыхало красным. Горел шатер професса Родригеша, вокруг летали черные клочья. Горели столы и самодельные пушечные лафеты; на некоторых еще стояли португальские кулеврины. Горела в небе красная луна.

– Забирай дока! – размахивая факелом, заорал Стив.

Я метнулся обратно и поднял Маркуша вместе с укрывающим его плащом. Как только я вынес дока, Одноглазый швырнул факел на навес, и просмоленная парусина весело вспыхнула.

– Лекарства, – охнул Марк.

– Всё уже на «Аланне», – сказал Стив, дьявольски сверкая единственным глазом. – Вместе с твоим попугаем.

«Аланну» отверповали чуть ли до скальной гряды, и я представил, как сейчас недоумевают люди на каравеллах. Скоро они удивятся еще больше.

Я зашагал рядом со Стивом к берегу. На воде покачивались две шлюпки: в одной сидели отец, Диогу и професс со связанными руками, что-то яростно мычащий сквозь кляп. В другой ждали на веслах Коротышка и Кеннет. Одноглазый забрался в эту шлюпку, я передал ему Марка.

– Остин, а ты? – спросил Маркуш.

Я отцепил от пояса все ножны, кроме ножен с самым легким ножом, стащил через голову рубашку, завернул в нее оружие и бросил под носовую банку. На мне остались только короткие штаны, свежий ветер окатил мою голую грудь – юго-западный ветер, о котором я молился, кажется, даже во сне.

– А я устрою португальцам огненное представление, – со свирепым весельем ответил я.

– Поторопись! – заорал папаша.

– Брандер… – прошептал Марк. Не так уж плохо он разбирался в морских делах. – Но почему ты?

– Я плаваю лучше всех.

«И я самый удачливый из слуг сатаны».

Помахав, я пошел ко второй шлюпке.

– Он все это заварил – ему и расхлебывать, – сказал папаша.

– Он же еще мальчик! – прохрипел док.

Я злобно зыркнул через плечо.

– За «мальчика» ответишь, когда я вернусь.

– Ты только…

Луис и Том налегли на весла, и остальные слова Маркуша заглушил шум огня и треск ломающегося дерева: деревянная основа шатра рухнула, выбросив в темноту тучи искр.

Професс отбивался, как сумасшедший, но отец успокоил его ударом кулака, и мы втроем привязали иезуита к фок-мачте шлюпа, перекинув через рей у бейфута веревку, концом которой были обмотаны тощие руки Родригеша. За время плена любимец генерала ордена зарос бородой и грязью, он вращал глазами и строил такие рожи, будто вправду повредился в уме.

Диогу выдернул кляп у него изо рта и что-то сказал по-португальски: наверное, разрешил вопить. Иезуит воспользовался разрешением так, что у меня заложило уши.

Мы ушли от него на корму, там отец зажег и повесил над нактоузом фонарь.

– Крюйт-камера прямо у тебя под ногами. Мы кой-чем облили грот, подожжешь парус – и сразу убирайся отсюда.

– Зря ты отказываешься от шлюпки, – сказал Диогу.

Я пожал плечами. Шлюпка за кормой уменьшила бы скорость брандера, а спустить ее у меня не будет времени.

– Проплыть две мили для меня детская игра, – ответил я.

– Для тебя все детские игры! – взорвался папаша. – Две мили – это только до Пасти Дьявола, но мы не будем тебя там ждать! Мы двинемся дальше, и запомни, стервец – я не оставлю в Пасти огня. Будешь искать проход в темноте, понял? Я не стану рисковать, что огонь заметят португальцы!

– Понял, не дурак.

– Хотелось бы верить…

– Пока вы будете возиться с верпованием, я вас найду, не в Глотке, так в Брюхе, – беспечно заверил я.

– Если по дороге тебя не сожрут акулы, – жизнерадостно сказал Диогу. – И не пристрелят с каравелл!

– Они не станут стрелять по своему профессу.

– Хотелось бы верить, – повторил отец и встал за румпель.

Мы с Островитянином выбрали якорь и подняли грот. Спускать его мне уже не придется. Парус наполнился ветром, шлюп пошел курсом крутой бейдевинд.

Я сменил за румпелем отца, и тот, потоптавшись рядом (небось, проверял, правильно ли я держу курс), буркнул:

– Прыгай сразу, как подожжешь парус, ясно?

Не дожидаясь ответа, он пошел к кормовому трапу.

– Удачи, Волк, – Диогу хлопнул меня по плечу.

– Скоро увидимся, – отозвался я, глядя на огромную красную луну, висящую над фок-мачтой одной из каравелл.

Сквозь вопли иезуита я не услышал, как шлюпка отвалила от кормы, но знал, что отец и Диогу сейчас гребут к «Аланне», стоящей недалеко от Пасти Дьявола. Как только я устрою португальцам фейерверк, шхуна войдет в Пасть.

Я остался один за рулевого и за капитана обреченного судна и вел шлюп, чувствуя ветер правой щекой, голым плечом, рукой, всматриваясь туда, где должна была заканчиваться скалистая «клешня краба». У меня были зоркие глаза, но, если бы не серебристые от лунного света всплески воды, разбивающейся о камни, я врезался бы в оконечность «клешни».

Увидев взлетающую пену, я слегка увалился, потом резко переложил румпель на ветер, сбежал к подветренному борту и высвободил шкот, дав грота-гику перейти на другой борт и быстро закрепив гика-шкот там.

Теперь шлюп шел прямиком к выходу из бухты. Вернувшись к румпелю, я повел шлюп на красную луну, на ближайшую каравеллу. Ветер дул мне уже в другую щеку, трепал волосы, холодил разбитые губы. Родригеш продолжал орать, его вопли вместе с ветром, кровавой луной и видом быстро приближающегося вражеского судна наполняли меня хмельной лихостью. Мне хотелось горланить: «Йо-хо-хо», но, озаренный шальной мыслью, вместо этого я громко зловеще завыл. Пусть португальцы думают, что по их души идет чернокнижник, оборачивающийся при свете полной луны гигантским псом!

Грот-марса-рей каравеллы перечеркнул лунный диск, на борту «португальца» поднялся крик. Соотечественники иезуита могли не разглядеть его в размытом обманчивом свете, зато наверняка услышали вопли Родригеша и мои завывания, увидели идущий прямо на них шлюп – и в спешке поднимали паруса под лихорадочный скрип брашпиля. На каравелле успели поднять только фок, когда я схватил висящий над нактоузом фонарь, распахнул его дверцу и швырнул фонарь на единственный туго надутый парус шлюпа. Не знаю, чем отец и Диегу облили парусину (судя по запаху, они не поскупились на ром), но центр грота тут же полыхнул костром, вниз от которого побежали огненные струйки.

Родригеш, освещенный сзади горящим парусом, дергался на веревке, как марионетка кукольного балагана, и взывал о помощи на португальском и на английском. Будь я «добрым мальчиком», каким считал меня док, я пожалел бы пленника, но, будучи злым Молодым Волком, я захохотал, мешая хохот с завываниями и лаем. Увлекшись, я в придачу пару раз громко каркнул, изображая «громадного ворона со стальным клювом».

Вслед за парусом загорелся гика-шкот, горячий воздух нес клочья ткани и угольки. Я не сомневался, что мой заботливый папаша оставил в трюме порядочный запас пороха вместе с тюками просмоленной пакли. Под моими босыми ногами дремал огнедышащий дракон, готовый в любое мгновение проснуться и меня сожрать.

Пора было уходить, но я не выпускал румпель, пока до столкновения не осталось несколько мгновений. Нос каравеллы неумолимо приближался; теперь шлюп шел к цели не столько благодаря оставшимся клочьям паруса, сколько благодаря набранной раньше скорости и моему умению рулевого. Професс заорал пронзительнее попугая Санчо: иезуит что-то не стремился в рай, который заслужил своей праведной чистой жизнью.

А я не стремился ни в рай, ни в ад.

Бросив румпель, я побежал по шканцам и прыгнул в воду с кормы.

Едва я проплыл ярдов десять, как сзади раздался оглушительный треск и нечеловеческие вопли. Шлюп врезался в каравеллу. Идя таким курсом, он должен был протаранить нос португальского судна сбоку, и, если повезет, перепутаться такелажем бушприта с вантами и бакштагами каравеллы.

Я плыл так быстро, как только мог, зная, что это еще не конец. По мне не стреляли – наверное, те португальцы, которые не молились и не пытались расцепить два судна, бросились на шлюп в попытке спасти любимца генерала иезуитов…

Грохот, в сравнении с которым треск столкновения казался шелестом ветерка, потряс бухту, эхом отразился от скал, чуть не разорвал мою голову на части. На мгновение вокруг стало светло, как днем. Полуоглохший, полуослепший, я нырнул, стараясь как можно дальше уйти на глубину. Я знал: сейчас на меня обрушится дождь обломков… И, возможно, кусков праведного иезуита.

Я оставался под водой, сколько мог, но в конце концов мне пришлось вырваться на поверхность, чтобы вдохнуть. Рядом со мной с шипением упала горящая доска, я снова нырнул и поплыл под водой. Она доносила до меня гулкие удары и всплески, но ни один обломок меня не задел.

Наконец, я рискнул не только всплыть, но и оглядеться.

От шлюпа остались тлеющие на воде доски. Каравелла горела, сильно накренившись на правый борт, перекрыв вход в бухту; по ее палубе в панике метались люди.

Я отдышался, потряс головой, избавляясь от звона в ушах, и поплыл дальше, на слабый свет нашего догорающего лагеря. «Аланны» я нигде не видел, значит, она уже вошла в Пасть.

В кои-то веки у меня получилось все, как было задумано, и я громко завыл, празднуя победу.

[1] Верповать – передвигать корабль с помощью малого якоря – верпа; его перевозят на шлюпках, а потом подтягивают к нему корабль.

[2] Anum diabolus (лат.) – анус дьявола.

Глава девятая
Человек за бортом!

Сперва я плыл, держа курс на слабые отсветы на берегу, но примерно через полмили начал забирать вправо. Я решил, что если буду держаться вблизи от скалы, увижу проход при свете полной луны.

План оказался неудачным. Волны лизали «клешню краба», а под водой прятались камни, оторванные от скалистой стены ветрами и приливом – опасная ловушка для пловца. Я убедился в этом, когда волна приложила меня о камень, который я не замечал до тех пор, пока меня не кинуло на него грудью и левым плечом. Круто развернувшись, отдуваясь от боли, я поплыл к середине бухты.

Ладно, тогда другой план. Я плыву к берегу, пока до него не остается ярдов сорок, и оттуда начинаю двигаться к скале под тем же углом, под каким шла к Глотке наша шлюпка. Грудь и плечо у меня порядком ныли, но я ничего себе не сломал и смогу плыть хоть до утра.

Так я думал вначале. Но, когда до берега осталось около четверти мили, мне пришлось время от времени ложиться на спину, чтобы отдохнуть. Вот только слишком долго отдыхать было нельзя – чем больше я буду прохлаждаться, тем дальше мне придется плыть, догоняя уходящую «Аланну». Отец сказал, что не будет меня ждать, и я знал, что он ни на минуту не остановит верпование.

Наконец, я оказался напротив того места, откуда отчалила наша шлюпка, и, стараясь как можно точнее придерживаться ее курса, поплыл к скале. Я смотрел во все глаза, но не видел никаких признаков щели. То ли я взял слишком круто к северу, то ли, наоборот, недостаточно круто – только Глотки не было! Я доплыл до самой скалы (на этот раз мне не встретились подводные камни) и попытался вцепиться в нее, чтобы передохнуть. Как бы не так. Скала, облепленная водорослями, была скользкой, как медуза, мои пальцы напрасно нашаривали выступ, за который можно было бы ухватиться.

Я оттолкнулся и поплыл обратно. Левое плечо сильно ломило, вода, которая раньше была теплой, становилась все холодней. Я лег на спину, досчитал до тридцати, после чего снова медленно двинулся к скале. Теперь я искал глазами «зубы» на вершине гряды, но при свете луны все выглядело не так, как днем, и «зубы» мерещились мне в самых разных местах. Где ж эта чертова Глотка⁈

Добравшись до скалы, я некоторое время плыл вдоль нее, обшаривая глазами каждый дюйм – напрасно. Если бы я сам не видел, как шлюпка исчезала в камне, я мог бы поклясться, что здесь нет никакого прохода.

Наконец, я понял, что заплыл слишком далеко и надо поворачивать обратно к берегу. А еще понял, что не на шутку устал. И, кажется, влип. Я сделал еще одну попытку найти на скале какой-нибудь выступ, чтобы ухватиться за него и передохнуть, но кто-то добрался до «клешни краба», пока я спал, и отполировал ее, как клинок моего рондела.

К этому времени я мечтал только об одном: очутиться на твердой земле. Оттолкнувшись от скалы, я поплыл к берегу, где все еще слабо светились огни догорающих пушечных лафетов, навесов и иезуитова шатра. Отдохну чуток, погреюсь, потом войду в воду в том самом месте, от которого отчалила шлюпка с Некрозисом, папашей, Бартом и Одноглазым, и в точности повторю ее путь. На несколько безумных мгновений я даже задумался – не взобраться ли при свете луны на скалу с берега, там, где она пониже, чтобы спуститься с другой ее стороны и встретить «Аланну» у Задницы Дьявола?

Все мои безумные и разумные планы разлетелись вдребезги, когда я услышал впереди крики и увидел мелькающие на фоне огней силуэты. Португальцы не стали дожидаться утра, чтобы захватить наш лагерь; наверное, весть о случившемся у входа в бухту подтолкнула их к штурму. Ярко вспыхнул еще один огонь: кто-то поджег ялик Некрозиса на дальней стороне мыса. На берегу кишели враги, и у меня оставалось только два выхода – сдаться им или поплыть прочь от земли, рискуя утонуть.

Я повернулся и поплыл прочь от берега.

«Не паникуй, утонешь. Не паникуй, утонешь. Не паникуй…»

Какое-то время это помогало, потом перестало помогать.

«Я утону здесь… Черт возьми, я утону!»

Я снова плыл вдоль стены, на этот раз почти в темноте: луну то и дело закрывали проносящиеся по небу тучи. Если я не смог найти Пасть при лунном свете, какие шансы найти ее в темноте?

Руки и ноги уже еле слушались, в груди жгло, как огнем, я не раз хватал широко раскрытым ртом вместо воздуха соленую воду. Выплевывал ее и плыл дальше.

«Я здесь утону!»

И что тогда сделает отец? Пойдет, как ни в чем не бывало, дальше, в Габон? Остальные дети «Аланны Дин» скажут: «Да, жаль Остина, неплохой был парень», – и поделят мою долю клада на всех? Или… отдадут ее Кильке?

Последняя мысль была настолько невыносимой, что помогла мне двигаться быстрее… На какое-то время. Я перевернулся было на спину, но левую руку и плечо сильно ломило, и я не смог расслабиться и отдохнуть. Пришлось снова плыть вперед, шевеля руками и ногами из привычного упрямства… И непривычного ужаса. Я бы предпочел десяток самых кровавых абордажей одному такому заплыву.

Где-то позади кричали португальцы. Их голоса звучали так далеко, что я наверняка снова промахнулся мимо Пасти.

Упрямство и ужас заставили меня вернуться – я уже не соображал, на сколько ярдов – прежде чем в который раз поплыть по ветру.

Небольшая волна догнала меня и накрыла с головой. Я всплыл, кашляя, из подводной черноты в черноту надводного мира… И увидел крошечный огонек. Он горел впереди и слева. Я двинулся к нему – медленно, очень медленно – пока не понял, что это такое.

В маленьком углублении стены стояла свеча, ее огонек мерцал, словно готов был погаснуть. Я рванулся вперед, забыв про усталость, холод и боль, и вскоре вцепился пальцами в выемку под огарком, прилепленным к камню. Огарок стоял слишком низко, чтобы его можно было сунуть сюда с борта «Аланны Дин», значит, его прилепили с верповочной шлюпки.

Держась за нишу, укрывающую крохотный маячок, я завертел головой и увидел впереди еще один проблеск, а дальше – еще один.

Я нашел Пасть Дьявола!

Теперь мне предстояло проплыть по Глотке. Но это будет уже нетрудно: оставленные кем-то из детей «Аланны Дин» свечи укажут мне путь.

Отдышавшись, я плеснул на огарок водой: если португальцы будут рыскать по бухте на шлюпках, огонек не должен привести их в Пасть, как привел меня. Отцепившись от выемки, я поплыл к следующему огоньку.

Их оказалось около двух дюжин, огарков, прилепленных к выступам и выемкам; некоторые горели у самой воды, некоторые – высоко, оставленные прямо с борта шхуны в тех местах, где Глотка былау́же всего. Я загасил только первые два. Гасить остальные не было ни сил, ни смысла: не найдя Пасть, португальцы не найдут и Глотку.

Плывя от огонька к огоньку, я размышлял, кто оставил огарки, потом бросил задаваться никчемными вопросами. Доберусь до «Аланны» и спрошу. Тонуть я передумал еще при виде первой свечи.

Но Глотка оказалась дли-инной! Стив говорил, что она тянется ярдов сорок. Какие там сорок! Не меньше пятисот, это уж точно.

Проход слегка изогнулся вправо, я увидел еще один огонек… Который оказался последним. То ли на шхуне кончился запас свечей, то ли там решили, что я утонул и нечего впустую тратить свечки и время.

Я пробирался сквозь кромешную темноту, иногда вцепляясь в выступы стены (здесь волны и ветер не отполировали ее так, как скалу в бухте), а после плывя дальше. Что если, добравшись до Брюха, я не найду там «Аланны»? Что если ее уже отверповали до Задницы Дьявола, и она ушла, не дождавшись меня?

Эта мысль пришпорила меня так, что я запретил себе отдыхать и заспешил вперед изо всех сил. Плевать, что сил осталось совсем немного – я плыл без передышки до тех пор, пока тьма впереди не поредела. Я протянул руку вправо, чтобы в очередной раз придержаться за скалу… И не нашарил камня. Глотка становилась шире. Еще несколько ярдов – и я очутился в Брюхе.

Стив говорил о Брюхе, как о «громадной пещере», но я даже отдаленно не представлял, насколько она громадна. Далекий свод пересекали трещины, сквозь которые сюда проникал лунный свет. Иногда он гас, если луну закрывали лучи, потом разгорался снова. Но я и без лунного света разглядел бы кормовой фонарь «Аланны».

Шхуна не ушла без меня. Только до нее было около четверти мили, не меньше. Плохо… Но уже то хорошо, что она не двигалась и я не слышал скрипа цепи верповочного якоря. Может, папаша все-таки решил меня дождаться?

Мне едва хватало дыхания на то, чтобы плыть, и мои попытки крикнуть: «Эй, я здесь!» чуть меня не утопили. Я попробовал заорать, лежа на спине, но даже док сумел бы сейчас засипеть громче. Оставалось только плыть, пока я не доберусь до цели.

Я был на полпути к шхуне и уже слышал голоса на борту, когда заскрипела цепь. Этот звук прошил меня от макушки до пяток.

«Отставить верповать! Подождите… Я еще не утонул!»

Цепь скрипнула – и смолкла, зато голоса зазвучали громче. Они что там, голосуют, бросить меня или нет? Как хотели голосовать, выдать ли дока?

Я плыл.

«Аланна» стояла на месте.

На ней что-то кричали, но я не разбирал ни слова.

Я сосредоточился на том, чтобы двигать руками, ногами и хватать ртом воздух, а не воду…

…И делал это до тех пор, пока надо мной не нависла корма «Аланны Дин», и фонарь не бросил свет на холодную черноту, в которой я погибал.

Я снова попытался крикнуть, но на борту продолжали орать, и меня никто не услышал. Все, что дал мне этот крик – еще пару пригоршен соленой воды в легких. Дэйви Джонс будет хохотать до колик, когда узнает, что я утонул под кормой собственного судна!

Наверное, я и вправду был на пути к Дэйви Джонсу, потому что не увидел болтающегося рядом каната с узлами, пока, беспорядочно бултыхаясь, не задел его рукой. Я вцепился в узел… и понял, что взобраться наверх, даже до следующего узла, для меня сейчас так же невозможно, как взлететь на Луну. Все, что я мог – это напрячь немеющие руки в попытках не выпустить канат.

Морской дьявол все громче хохотал у меня в ушах, как вдруг его хохот прорезал истошный вопль:

– Человек за бортом! – и мне на плечо свалился попугай.

Даже этот невесомый толчок чуть не оторвал меня от каната. Санчо не понравилось сидеть на мокром плече, он взмыл вверх, продолжая голосить:

– Человек за бортом!

На шхуне заткнулись, но тут же заорали с новой силой.

Кто-то гаркнул:

– Он там! Я его вижу!

Кто-то крикнул, чтобы я «забирался сюда».

Почему бы не предложить мне полетать, сделать парочку кругов под сводом пещеры?

– Остин, держись! – заорал Стив. – Эй, тянем, разом!

Канат пошел вверх, я крепче вцепился в узел… И продержался до тех пор, пока меня не ухватили за плечи, за волосы, потом за ремень – и рывком не перетащили через фальшборт.

Я рухнул на палубу, где мне не дали полежать спокойно: могучие руки схватили меня подмышки и вздернули вверх. Я очутился нос к носу с отцом, который тряс меня и бешено орал:

– Где ты шлялся так долго⁈

При всем желании я не смог бы внятно ответить. Но мой ответ оказался очень удачным: меня вырвало морской водой прямо ему в лицо, на рыжую бороду.

Папаша выронил меня, и я остался лежать на мокрой палубе, неудержимо дрожа и стуча зубами.

На меня набросили плащ, кто-то (наверное, Маркуш) приподнял меня, похлопал по спине и похвалил, когда меня вырвало снова. Кто еще стал бы за такое хвалить?

Мне в рот принялись вливать ром, и, сделав несколько глотков, я сумел выдавить:

– Я п-протаранил к-каравеллу… В-в-взорвал б-брандер… Португальцы захв-ватили н-наш лаг-герь…

Сообщив эти важные сведения, я уснул.