Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Вся команда проголосовала за Габон! А ты думаешь только о том, как бы зажить жизнью сухопутной крысы в каком-то там Голуэе!

– Молчать! – взревел отец, но я заорал ему в лицо:

– Тич сказал, что Роджерс посадил тебя на цепь! И так думает не только Черная Борода! Кое-кто из нашей команды тоже считает тебя цепным псом губернатора и…

«Трусом» – этого я уже не смог выговорить, но, судя по густо-багровому лицу папаши, он догадался, какое слово вертелось у меня на языке.

– «Мы волчья кровь, мы страха не знаем» – так ты всегда говорил! А теперь…

– Вон отсюда! – взвыл отец, схватив со стола ониксовый череп. – Тупица, щенок бесхвостый, упрямый болван! Пшел вон, не то посажу в колодки!

Я развернулся и шагнул к двери, ожидая получить тяжелым черепом по затылку, но вместо этого мне вдогонку грянуло:

– Квос Юпитэр пэрдэрэ вульт, дэмэнтат![3]

Заумные слова, которые любил повторять Умник, шарахнули меня весомее камня. Видать, папаша совсем обезумел от ярости, если ему не хватило обычных ругательств и он покрыл меня латынью. Я поспешно распахнул дверь и захлопнул ее за собой.

[1] Форт-Рояль (теперь – Фор-де-Франс) – город на острове Мартиника.

[2] Роберт Каллифорд предстал перед судом в мае 1701 года. Был осужден и повешен весь его экипаж, кроме него самого. Дальнейшая его судьба неизвестна.

[3]Quos Iupiter perdere vult, dementat (лат.) – Кого Юпитер хочет покарать, того он лишает разума.

Глава двенадцатая
Выбленки и вымбовки

Солнце пекло немилосердно, суда в бухте Карлайл словно дремали со спущенными парусами, покачиваясь на прибывающей воде высокого прилива. Никто, кроме нас, не готовился к отплытию. На палубе корабля Хорниголда, неустрашимого охотника за пиратами, не видно было ни единого человека: наверное, всю его команду держал в плену барбадосский ром. В ялике, который увозил обратно в Бриджтаун католического священника, слуги преподобного лениво ворочали веслами, разомлев на жаре.

Священник только что помолился за успех нашего плавания, и все, кто захотел, на коленях приняли его благословение. Протестанты, думаю, остались недовольны, но капитан заорал, что они сами могут найти себе пастора и заплатить за него из своего кармана! После нашего вчерашнего разговора отец был в препаршивом настроении.

Само собой, никто не ринулся на поиски пастора. Кальвинист Янссен пожал плечами и сказал, что ему не впервой отправляться в плавание без благословения.

Ялик преподобного уже добрался до причала, а капитан на шканцах все медлил. У меня мелькнула дикая мысль: сейчас он заявит, что отказывается принимать участие в походе, покидает «Аланну Дин» и нанимается матросом к Хорниголду. Но папаша, наконец, перекрестился и крикнул:

– По местам стоять! С якоря сниматься!

К голосу капитана присоединилась дудка боцмана, и всё на «Аланне Дин» пришло в движение. Барт встал к штурвалу, я и четверо других парней побежали к шпилю.

– Выбирать якорь!

Мы рьяно налегли на вымбовки, заскрипела якорная цепь.

– Паруса к постановке изготовить! Поставить фок! Фока-реи бейдевинд левого галса! Фока-шкот, фок-галс отдать!

Топая вокруг шпиля, я услышал, как кто-то громко выругал «проклятущего юнгу» – Килька снова угодил кому-то под ноги.

«Аланна» вздрогнула, словно просыпаясь, когда якорь пришел на панер.[1]

– Хей, хей, вперед!

Хей, дружно, разом, морской народ! – пели мы, вращая шпиль.

– Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, жми и топай, морской народ!

Шхуна рыскнула вправо.

– Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, взяли, разом, морской народ!

– Лево на борт! Поставить кливера! Кливер-шкоты на левую!

Судно уваливалось под ветер.

– Кливер-шкоты на правую! Фока-гик на правую!..

– Прощайте, шлюхи, портовый сброд!

Хей, ждет пожива морской народ!

Кто не рискует, тот ром не пьет,

Хей, жми и топай, морской народ…

Когда якорь лег в клюз, «Аланна Дин» уже шла курсом бейдевинд, покидая бухту Карлайл.

Я поднялся на шканцы и подошел к отцу, похожему на рыжую грозовую тучу. Он так на меня зыркнул, что я пожалел, что сюда сунулся, но какой-то дьявол, иногда управляющий моими поступками и словами, потянул меня за язык:

– Ну, до Габона теперь недалеко! Каких-то пять тысяч миль…

Чаек, провожавших «Аланну» в путь, сдуло капитанским ревом, как штормовым ветром.

До темноты оставалось часа три, когда Барт передал мне штурвал, велел держать на зюйд-зюйд-вест, а сам ушел на камбуз. Я обрадовался так, будто снова стал мальчишкой, для которого не было лучшего подарка, чем разрешение встать за штурвал.

«Аланна Дин», быстроходная красавица, шла под всеми парусами курсом полный бакштаг, и я чувствовал каждое ее движение босыми ступнями, руками, сжимающими отполированные рукояти… всем телом. Я вместе с ней скользил по волнам, устремляясь к далекому горизонту. Даже не скользил, а летел.

Если ветер не переменится, к ночи мы оставим позади добрую сотню миль, малую частицу водного простора, отделяющего нас от западного берега Африки. Я вырос в Карибском море, полном островов, островков и рифов, и с трудом представлял себе этакую громаду соленой воды. Я знал, что мы сутками не будем видеть ничего, кроме океана, упирающегося в горизонт, но при попытке мысленно охватить такой простор у меня захватывало дух: не от страха, а от восторга. Высоко в безоблачном небе парил альбатрос, и я попробовал взглянуть на океан его глазами. Что он видит из своей поднебесной выси? Мерцающий синий круг, по которому медленно ползет крошечная точка – наша яхта?

– Мы идем Пиратским кругом.

Я вздрогнул от неожиданности, услышав рядом знакомый голос. Ощущение скольжения-полета прошло, я спустился с небес на шканцы и увидел, что справа от меня сидит, скрестив ноги, мой окаянный матлот. Он предусмотрительно устроился на таком расстоянии, чтобы я не мог его пнуть.

– Проваливай, – сквозь зубы велел я.

– Тем же путем шел мой отец, – словно не услышав, задумчиво сказал Килька. – И Томас Тью. Только они огибали мыс Доброй Надежды, а нам надо будет забирать восточнее…

– На борту появился еще один Умник?

Килька повернул ко мне изукрашенное кровоподтеками лицо.

– Я нарисовал на карте все, что знал. Клянусь Богом. – Он взялся за крестик, висящий на узкой груди. – В Нассау я соврал, потому что разозлился…

Я улыбнулся, и мне показалось, что во рту у меня не меньше зубов, чем у акулы. Все-таки лег пузом вверх, гаденыш?

– Я еще много раз тебя разозлю, – пообещал я. – До Габона путь длинный. А сейчас пшел вон!

Килька не успел ответить – ступеньки трапа заскрипели под тяжелыми шагами, и на шканцы поднялся капитан.

Килька вскочил, я выжидательно покосился на отца.

– Я не потерплю на борту бездельников! – с ходу заявил папаша.

– Простите, капитан, – пробормотал юнга.

Отец скрестил руки на груди и нацелил на него рыжую бороду.

– У нас каждый матрос на счету. Чтобы через месяц ты не хуже остальных управлялся со снастями. Ясно?

– Да, сэр!

Килька вытянул руки по швам.

– Остин тебя всему научит.

– Что-о⁈ – вскричал я.

До сих пор наставником Кильки в моряцком деле был старый Том, и, по мне, неплохо справлялся. Матросом Килька еще не стал, но уже не путал бейдевинд с фордевиндом.

– Если через месяц из тебя не выйдет дельного моряка, оба получите плетей, – папаша по-прежнему обращался только к Кильке, но я, глядя на горизонт, чувствовал на себе знакомый давящий взгляд.

Значит, отец решил наказать меня за «цепного пса губернатора» и «сухопутную крысу» и, зная меня, как облупленного, нашел наказание похуже колодок. Я понимал, что спорить бесполезно, но все-таки не удержался:

– Почему я, а не Том? Он уже столькому научил этого… лихого юнгу!

– Тебе тоже не помешает кой-чему научиться.

– Чему… сэр?

– Смирению.

Я крепко сжал зубы, а капитан спросил у Кильки:

– Скажи-ка, юнга, чем отличается грот-мачта от фок-мачты?

– На фок-мачту вешают флаг, – неуверенно ответил Килька.

Папаша шумно откашлялся.

– А если я велю поднять флаг на другой мачте? Она превратится в фок-мачту?

– Э-э… Думаю, да, капитан.

Отец подавился кашлем.

– Что такое вымбовка?[2] – прорычал он, сумев-таки отдышаться.

– Ступенька, сэр.

– Что-о?

– Такая короткая веревка, которую привязывают между двумя длинными веревками, чтобы подниматься по ним на мачты, сэр.

Я уставился на Кильку, забыв следить за курсом. Он не мог перепутать вымбовку с выбленкой, проведя больше месяца на борту «Аланны». Не мог!

Килька все еще стоял навытяжку, как какой-нибудь моряк военного флота, преданно глядя на капитана.

– Что такое поворот оверштаг? – спросил отец, и я поразился его терпению.

– Я не уверен, но… мне кажется, переворот оверштаг – это когда судно переворачивается кверху килем, мачтами вниз.

«Да он издевается!»

Я ожидал, что папаша налетит на юнгу, как ураган, но капитан быстро отвернулся, и я услышал его сдавленное хрюканье.

«Они оба издеваются!!! Надо мной!!!»

– Я убью тебя, – шепотом пообещал я Кильке. – Скоро на своей башке узнаешь, что такое вымбовка!

Он невинно захлопал голубыми глазами.

– Хочешь поколотить меня веревочной ступенькой?

Отец совладал со смехом и повернулся ко мне с лицом серьезным, как у священника на похоронах.

– Чтобы никаких больше драк на борту! Никакого размахивания кулаками, саблями и ножами. Понял, Остин? Когда прибудем в Габон, мне нужна будет живая карта, а не полуживая.

Я не стал напоминать, что теперь у нас есть две бумажные карты: нарисованная Килькой – в папашином рундуке, ее копия – в сундуке Барта. Я был слишком занят тем, чтобы скрежетать зубами.

– Через месяц ты должен сделать из этой каракатицы моряка. – Папаша многозначительно поднял палец. – Иначе вам обоим не поздоровится! Ясно?

Он затопал со шканцев, не дожидаясь ответа.

Путь до Габона и вправду будет длинным.

[1] Панер – положение якоря, когда он еще не оторвался ото дна, но якорная цепь уже полностью натянута.

[2] Вымбовка – съемный рычаг, с помощью которого вращают шпиль, поднимая или опуская якорь.

Часть вторая
Длинный путь

Глава первая
Буря

– Ветер меняется, – сказал Том.

Из всех людей, разлегшихся на юте, я один приподнялся, чтобы посмотреть на боцмана. Он вертел головой и раздувал ноздри, как собака буканьера, почуявшая быка.

– В этих проклятых водах ветер никогда не меняется, – не открывая глаз, пробормотал Луис. – Всегда встречный, всегда только встречный, всегда…

– А я говорю, ветер меняется! – повысил голос Том.

– Горластый пес! О, если б утонул

Ты десять раз подряд, избитый морем… – простонал Умник.

– Нет, поручусь, – он виселицей кончит,

Хотя бы все моря и океаны

Уговорились потопить его![1] – прокричал сверху юнга.

Скажи он такое боцману в стародавние времена – до того, как мы покинули Флибустьерское море – Том живо спустил бы Кильку с марсовой площадки и надолго отучил дерзить… Но сейчас боцман даже не выругался, а только запрокинул голову и окликнул:

– Что видно?

– С юго-востока только что летели птицы! – донесся сверху ответ.

– Какие птицы?

Задумчивая пауза.

– Маленькие!

– Черт бы побрал этого олуха! Не может отличить крачку от попугая, – проворчал Том.

– Полувахта, подъем! – раздался крик. – Поднимайтесь, за работу! – Отец протопал по юту, на ходу пихая ногами нерасторопных.

Мы поднимались, зевая, потягиваясь и ругаясь.

– Хуже, чем на военном фрегате, – проворчал Гром Разящий. – Там хоть во время штиля давали отдохнуть…

– Сейчас не штиль, – бросил через плечо папаша. – И от безделья дохнут чаще, чем от цинги.

Как нам осточертела эта его пословица!

Всю дорогу от Барбадоса капитан заставлял нас трудиться, как рабов. Те, кому не надо было управляться с парусами, по пять раз на дню драили шхуну от носа до кормы, откачивали воду из трюма, а когда совсем нечем было заняться, папаша резал на куски канаты и заставлял нас сплеснивать концы. Если парни начинали роптать, он обязательно напоминал, что сам был против похода в Габон и что мы влипли в эту паршивую историю только благодаря дуракам, решившим поживиться золотом Морского Черта. А работа дураков любит.

Но сейчас капитан не торопился задать нам работенку, а о чем-то вполголоса разговаривал со стоящим у штурвала Бартом.

Я поднялся – и с меня в мгновение ока слетела сонливость.

С ветром и вправду было что-то не так. Мы улеглись на баке при душном затишье, а теперь с запада налетали свежие порывы, и паруса порой хлопали и полоскали. Небо на северо-западе затянуло тучами, ветер быстро крепчал.

Западный ветер, какого не бывало целую вечность!

День за днем, неделя за неделей мы шли на восток длинными галсами при почти постоянных юго-восточных пассатах. На вторую неделю Барт сумел оседлать то, что называл «межпассатным течением», и «Аланна» пошла быстрей, но ненамного. Дважды мы попадали в штили, которые изводили нас похуже встречных ветров.

И вот – западный ветер и тучи на горизонте. Хоть бы пошел дождь!

Оставшаяся в трех бочонках вода давно протухла, новой набрать было негде, и даже эту мерзкую воду выделяли каждому по неполной кружке в день, добавляя в нее ром и выжимая остатки лимонов – спасительного средства от цинги. Клетки с курами опустели, опустели мешки с мукой, сорго и сушеными бататами, из жратвы остались только червивые сухари, и мы ловили в трюме крыс, чтобы отправить их в общий котел. Барт уверял, что Гвинейский залив уже близко, но это «близко» все время отодвигалось, как горизонт.

Люди начали болеть: четверо маялись животами, двое – чем-то вроде желтухи. Кое-кто из здоровых пытался рыбачить, но им это не очень удавалось. Как ни странно, самым удачливым рыбаком оказался юнга. Однажды он ухитрился поймать полутораметровую акулу и с тех пор получил новое прозвище – Ловец.

Юнга научился всему, что делает человека моряком, но к тому же научился нахально скалить зубы. Трижды я пытался выбить из него эту привычку, и, когда нас растаскивали, капитан в наказание отправлял меня откачивать воду из трюма, не разбираясь, кто прав, кто виноват. У отца никогда не было любимчиков, а теперь он, кажется, обзавелся одним. Уж лучше бы приручил какую-нибудь трюмную крысу.

– Спустить фок! Взять два рифа на гроте! – проорал со шканцев знакомый бас, и я встряхнулся, отгоняя кислые мысли.

– А ведь идет шторм, – сказал Стив, когда мы побежали к грот-мачте.

– Похоже на то, – бодро согласился я.

Жажда, голод, жара и тупое сплеснивание концов так мне осточертели, что я радовался тучам и ветру как долгожданной перемене.

Едва мы зарифили грот, палубу захлестнула первая волна и с ленивым шипением стекла через шпигаты. После второй большой волны папаша велел юнге слезть с марса и идти в капитанскую каюту, чтобы крепить там все, что можно закрепить, в том числе строптивое кресло. Любимчик капитана убрался в сухое место, а остальные принялись протягивать от носа до кормы штормовые леера.

Ветер стремительно крепчал, вскоре отец приказал спустить трисель и взять еще один риф на гроте.

На «Аланне Дин» остались только зарифленный грот и кливер, когда на нее обрушился ад.

На пути к «проклятому золоту» мы дважды попадали в шторма, но тогда океан только слегка взъерошивался и ворчал, сейчас же он ощетинился волнами, взлетающими до середины мачт, и ревел, как кровожадное чудовище.

Барт, привязавшись к штурвалу, делал все, чтобы не дать шхуне развернуться боком к волне, пока «Аланна Дин» неслась на юго-восток со скоростью двенадцать узлов, не меньше. Спустя час такой гонки отец приказал рифить кливер.

Каким-то чудом нам удалось выполнить этот приказ, вместе с носом судна то ныряя в воду, то взмывая над ней. Океан решил показать все, на что он способен, и мы боролись за свои жизни и за жизнь шхуны среди громадных валов и ураганного ветра. Собачья вахта давно кончилась, но никто об этом не вспоминал; даже больные выползли из твиндека, решив, что лучше быть смытыми за борт, чем захлебнуться в тесном темном пространстве.

Когда отец, цепляясь за леера, добрался до штурвала, чтобы сменить Барта, фор-стеньга[3] с оглушительным треском сломалась и, запутавшись в такелаже, рухнула на правый борт. Шхуна резко накренилась, черпая этим бортом воду.

– Руби снасть!!! – проорал отец сквозь завывания бури.

Если мы не избавимся от стеньги, очередной порыв ветра запросто перевернет шхуну, и тогда – здравствуй, Дэйви Джонс,[4] принимай дорогих гостей!

Цепляясь за что попало, мы рубили, резали, кромсали, а волны продолжали захлестывать накренившуюся «Аланну», стараясь унести нас с собой. Когда очередная волна схлынула, я жадно вдохнул воздух пополам с солеными брызгами, посмотрел вверх – и замер. Надо мной, как сама смерть, нависла невозможно высокая темно-зеленая гора, с ее загнутой верхушки летели клочья пены, основание блестело, как бутылочное стекло.

– Держись! – завопил рядом Чарли.

Зажав нож в зубах, я обеими руками вцепился в поручень фальшборта, обхватил его ногами, прилип к нему всем телом… И тут волна обрушилась на нас, как мог бы обрушиться выпрыгнувший из воды кит. Меня оторвало от поручня и понесло, ударяя обо что-то, переворачивая вверх тормашками, крутя в соленом водовороте. Я решил, что уже за бортом, но мой ужас был таким же глухим, полузахлебнувшимся, как я сам, а спустя некоторое время я понял, что не иду ко дну, а лежу на чем-то твердом и даже могу дышать и шевелиться.

Я приподнялся, затряс головой, избавляясь от воды в ушах, и сообразил, где я: меня пронесло по всему судну и швырнуло на полубак. Кое-как сев, я огляделся. Обломок мачты исчез, шхуна выправилась и летела под гротом и кливером под прошитым молниями грозовым небом.

Не успел я как следует отдышаться, раздался вопль Тома:

– В трюме течь!

Если у меня будут дети, я расскажу им про эту бурю, и пусть меня никогда больше не назовут Волком, сыном Волка, если я не заставлю сопляков верещать от ужаса и писаться в штанишки.

Я расскажу, как мы откачивали воду, стоя в темном трюме по пояс в вонючей жиже, падая в нее и барахтаясь, когда шхуна в очередной раз резко кренилась. Вода все прибывала, но нечего было и думать чинить разошедшуюся обшивку, пока нас эдак швыряло туда-сюда. В отчаянии мы начали таскать в темноте мешки с балластом, пытаясь заткнуть течь, а Чарли вопил, что мы нарушим дифферент шхуны и «пошлем ее в пучину морскую»…

Я расскажу, как возликовал, когда Том разрешил мне вылезти из этого ада и велел встать к штурвалу вместо отца. Оказавшись под открытым небом, я чуть не сошел с ума от счастья. Я дышал соленым ветром, а не густой трюмной вонью, мне доверили вести шхуну среди урагана, и я объединил свои усилия с усилиями «Аланны Дин», отчаянно сопротивляющейся стихии.

Наверное, я и вправду спятил, потому что, направляя судно в ложбины между гигантскими валами, орал то одно, то другое из книжонки, которую Чарли Умник раздобыл на Барбадосе. Чарли читал ее вслух до тех пор, пока Уилли Шекспир не осточертел нам так же, как тухлая вода, но теперь стишата сами собой всплывали у меня в голове, и я кричал, бросая вызов осатаневшему океану:

– И от сверканья, грохота и дыма

Затрепетал в пучине сам Нептун!

Его трезубец грозный задрожал!

И в ужасе взметнулись к небу волны!

Любая из «взметнувшихся к небу волн» могла смыть штурвал и меня заодно; вцепившись в его рукояти, я много раз погружался с головой, исчезая под накатившим на корму валом, в полной уверенности, что вместе с «Аланной» иду на дно. Но корма шхуны упрямо поднималась, стряхивая с себя воду, и я опять вопил, вплетая свой голос в завывания ветра:

– И волосы его стояли дыбом,

Когда он прыгнул в волны, закричав:

«Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»

Хлынул ливень, и я запрокинул голову, ловя ртом долгожданную пресную воду.

Сквозь тучи пробился первый солнечный луч, когда Барт с трудом оторвал мои руки от штурвала и помог от него отвязаться. Волны все еще терзали «Аланну», испытывая ее на прочность, но было ясно, что шхуна выстояла. Мы выстояли. Мы переупрямили океан.

Закоченевший и избитый, я кое-как добрался до кубрика, где стоял ужасный шум: каждая частица судна скрипела, стучала и визжала; привязанный к койке Луис в голос кричал и богохульствовал – он вывихнул ногу – а кок и Канди пытались его утихомирить. Я так устал, что мне было на все плевать. Не снимая мокрой одежды, я упал в свой гамак и уснул.

Мне снилось, что я снова стою у штурвала, снился весело скалящий зубы Дэйви Джонс, заграбаставший сокровища Морского Черта (я глядел на открытые сундуки с золотом сквозь толщу зеленой воды), а под конец приснилось, что кто-то закричал: «Земля!»

Пусть это был всего лишь сон, ликующий крик вытряхнул меня из гамака, и я, пошатываясь, вышел на палубу. На мне как будто не осталось ни единого живого места, при каждом шаге я машинально пытался за что-нибудь ухватиться.

Мог бы и не хвататься. Пока я спал, буря утихла, на лениво перекатывающихся волнах играли солнечные блики, и «Аланна Дин», искалеченная, но живая, медленно шла к темнеющей вдали полоске земли.

– Господи, благодарю тебя, господи… – забормотал кто-то рядом.

Я повернул голову и увидел Тома. Глядя на далекую землю, старый боцман часто крестился, губы его шевелились, повторяя слова благодарственной молитвы, по осунувшемуся бородатому лицу текли то ли капли океанской воды, то ли слезы.

[1] Шекспир, «Буря». Перевод Мих. Донского.

[3] Фор-стеньга – верхняя часть фок-мачты, первой мачты судна.

[4] Дэйви Джонс – легендарный морской дьявол.