Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава седьмая
Черный флаг

Ночь в Карибском море наступает быстро: еще недавно пекло солнце, и вот уже в безлунном небе высыпали яркие огоньки звезд. Самые большие огни зажглись в гавани и на внешнем рейде – кормовые и носовые фонари кораблей.

Закрепленный на штоке кормовой фонарь «Аланны Дин» бросал желтоватые отсветы на ожесточенные злые лица. На юте собралось человек пятнадцать, остальные пьянствовали на берегу. Отец отпустил их без единого слова; я видел, что ему самому отчаянно хочется надраться. Мне не хотелось пить, мне хотелось убивать.

За один-единственный день мы потеряли двоих – не в морском бою, не в абордажной схватке, не в сухопутном набеге, а в городе, куда отправились повеселиться, в бывшей базе береговых братьев.

Труп Жана нашли случайно: хозяин «Висельника» обнаружил его в канаве за своей таверной и послал с мальчишкой весточку капитану «Аланны Дин». Удивительно, что хозяин узнал мулата – Жана не только истыкали ножами, ему выкололи глаза и отрезали уши. Дон умер быстро, но Жана пытали.

Жан никогда не говорил о боге, и никакой священник не бормотал над ним свою галиматью, когда труп бывшего раба завернули в парусину и опустили за борт в черно-звездную воду.

Тело Каролинца Мэгги не отдала. Она вопила, что Дона похоронят на городском кладбище, что его не сожрут акулы, и даже старый Гриф в конце концов махнул рукой и отступился от обезумевшей дочери.

После прощания с Жаном желавшие напиться отправились в двух шлюпках на берег, а остальные собрались на юте и долго молчали. Первым заговорил Барт:

– Жану развязали язык. Черная Борода захотел узнать, что за рыба наш Килька, и послал на разведку Хендза. Хромой дьявол выпытал у Жана про сына Морского Черта и нагрянул со своими людьми в «Три моряка»…

– Где чертов мальчишка подарил ему карту! – злобно крикнул кто-то из темноты.

Я почувствовал, как Килька сжался рядом со мной.

– Я не думал…

– Само собой! У тебя мозгов меньше, чем у медузы!

– Заткнись, – огрызнулся я. Теперь я узнал голос: ярился Черный Пьер, матлот Жана. – Откуда ему было знать, что те трое явились за картой?

Верней, за самим Килькой, если «встав, пош» означало «вставай, пошли». Я должен был об этом подумать, плевать, что на меня сразу насели двое умелых рубак…

– Жана убили из-за твоего матлота, – не унимался Пьер.

– Хочешь подраться? Сойдем на берег хоть сейчас!

– Никаких драк! – гаркнул папаша. – Мало нам покойников?

Но я продолжал теребить рукоять сабли.

Ярость и горе жгли мне горло и глаза. По Жану я не горевал, они вместе с Пьером появились у нас недавно (два беглых ямайских раба нанялись на «Аланну» «пороховыми обезьянами»[1] месяц назад), но Дон был в команде еще тогда, когда меня называли Волчонком. Каролинец слыл везунчиком и выходил без единой царапины из самых жестоких схваток. Я вспомнил, как он смеялся, когда картечь французского фрегата хлестала по палубе «Аланны», как дрался один против троих, стоя над Стивом, получившим выстрел в лицо. И вот везение Дона закончилось. Он не отправится с нами в Габон, не женится на Мэгги назло старому Грифу…

У меня руки так и чесались сорвать на ком-нибудь зло. Еще в «Трех моряках» я влепил Кильке пару хороших затрещин, но разве отведешь как следует душу на том, кто только втягивает голову в плечи и бормочет извинения.

– Ну? Сойдешь со мной на берег, Черный? – спросил я в темноту.

Темнота что-то неразборчиво проворчала и затихла. Пьер знал, что у него нет шансов выйти невредимым из схватки с Молодым Волком.

– Уймись, Остин, – устало сказал отец.

Он стоял, прислонившись к двери своей каюты, фонарь высвечивал только огненную шевелюру и такую же огненную бороду.

– Что было на карте, юнга? Что ты успел нарисовать?

– Камни, на которых засела «Фэнси», – убито отозвался Килька. – И прибрежные утесы.

– По твоим каракулям можно понять, что это за место?

– Н-не знаю…

– Это неважно, – вмешался Янссен. – Когда Жана пытали, он наверняка сказал, на каком мысу лежат сокровища. Но без подробной карты ублюдкам их не найти.

– Если на Остина и юнгу напали люди Черной Бороды, если они убили Каролинца и Жана, ты должен пойти к губернатору, капитан, – сказал Том. – Попроси у него позволения захватить «Сан Фелипе». Черная Борода отказался от королевской амнистии. Пусть Роджерс пошлет нам на подмогу солдат…

Не меньше дюжины человек завопили, что мы можем прямо сейчас взять на абордаж проданный Тичу галеон, без помощи губернатора! Не я один рвался отомстить, не я один не привык испрашивать губернаторского дозволения, чтобы свести с кем-нибудь счеты.

– У вас совсем отшибло мозги? – погасил вопли отцовский бас. – Если мы схватимся с Черной Бородой, пленные из его команды не будут молчать, и Роджерс узнает о кладе. Куда, по-вашему, тогда уйдет золото Морского Черта?

– То, что не осядет в карманах Роджерса, – в королевскую казну, – ответил Умник.

– Ни реала Георгу! – крикнул Гром Разящий.

– Я бы не поставил свою долю клада на то, что здесь замешан Тич, – вдруг заявил Янссен.

– Хромой дьявол на службе у дьявола, – напомнил я. – Так сказал пьянчуга в «Трех моряках».

– Он назвал имя? Кличку?

– Нет, но… Кто же не знает хромого Хендза?

– У Чарльза Вейна есть штурман Вивьен по прозвищу Кровавый Хромец, – задумчиво сказал Янссен. – У него в ноге засел кусок свинчатки, но с пистолетами он управляется не хуже, чем наш Молодой Волк – с ножами. Он любит привязать пленного к мачте и отстреливать у него по кусочку пальца, допытываясь, где судовая касса. А теперь скажите, что Хромца и Вейна нельзя назвать дьяволами.

Я прикусил губу. Я был настолько уверен, что Дона застрелил Хендз, что о других и не думал. А ведь Чарльза Вейна вправду можно было назвать дьяволом. Он не высаживал людей на Сундук Мертвеца, но жестокостью славился почти так же, как Тич. Однажды Вейн привязал пленного к бушприту, выжег ему глаза и, сунув в рот пистолет, заставил рассказывать, какие ценности хранятся на борту. Другого пленного он подвесил на ноке рея и зарубил абордажной саблей. Смолл, Холлуэл, Хорниголд… мой отец, если уж на то пошло, тоже не были ангелами (ангелов среди береговых братьев не водилось), но и дьяволами их никто не называл.

– Хочешь сказать, Тич решил поделиться сокровищами с Вейном? – недоверчиво спросил папаша.

– Не знаю, – ответил Янссен. Я не видел его, видел только огонек трубки, разгоравшийся при каждой энергичной затяжке. – Может, на клад Морского Черта нацелился только Тич. Или только Вейн, если эти двое успели встретиться и поболтать, и Чарли оказался смекалистей Тича.

– Гавань блокирована, – не очень уверенно напомнил Луис.

– Пффф, – пренебрежительно отозвалась трубка Янссена.

Канонир и вправду сказал глупость. Королевские фрегаты и барки преграждали путь только большим судам; шлюпки и ялики запросто сновали туда-сюда, переправляя людей с берега и на берег. Если Тич решил повидаться с Вейном, он запросто мог это сделать.

– Но к кому бы ни попала счетная книга, нам повезло, – продолжал Янссен.

– Повезло⁈ – взвился я, вспомнив невидящие глаза Каролинца.

Кракен меня сожри, ну почему я не выведал в «Трех моряках» хотя бы приметы хромого? Как только рассветет, я отправлюсь на берег и поговорю с Мэг…

– Да, повезло. Им не удалось захватить юнгу, и вместо карты у них только набросок. Все, что нам нужно – добраться до цели так, чтобы никто не пристроился нам в кильватер… И не устроил засаду в пути. Надо быстрее сниматься с якоря, капитан.

– Я не могу выйти в море без разрешения Роджерса, – мрачно ответил отец. – А он все еще ведет переговоры с упершимися капитанами, надеется их уломать. И если они не вытворят что-нибудь такое-эдакое…

В гавани грохнуло так, что у меня зазвенело в ушах. В темноте полыхнул ослепительный огонь, из столба пламени, поднявшегося над одним из судов, во все стороны полетели обломки.

Все мгновенно очутились на ногах, всматриваясь туда, где раздался взрыв. В гавани горела каравелла, паруса на ее мачтах полыхали, как свечи, но она была еще на плаву и двигалась на блокировавшие гавань королевские фрегаты.

– Она идет на корабль губернатора! – заорал Барт.

Я взлетел на ванты и оттуда увидел, как превратившаяся в брандер каравелла едва-едва разминулась с одним из фрегатов. Вслед за каравеллой под всеми парусами шел шлюп, подгоняемый свежим бризом. Вот он поравнялся с кораблем Роджерса – горящее судно осветило адмиральские стяги – и дал бортовой залп из шести пушек. Шесть вспышек расцветили и без того красочное представление.

– «Рейнджер»! – крикнул я. – Вейн вырвался из гавани!

День в Карибском море сменяет ночь так же быстро, как ночь – день. Здесь нет никаких долгих «бледных рассветов», о которых говорил отец, вспоминая родной Голуэй. Как только отгремел залп, небо, как по сигналу, стало наливаться золотисто-красным, и спустя несколько минут из-за горизонта выстрелили солнечные лучи, как будто взорвалась небесная крюйт-камера. Оставив позади пылающую каравеллу и адмиральский фрегат, «Рейнджер» уходил в открытое море, навстречу золотому рассвету.

– Скоро мы разделаемся с тобой, Роджерс! – донеслось со шлюпа, и на его фок-мачте взвился черный флаг с черепом над перекрещенными костями.

На многих судах восторженно вопили, люди махали руками и шляпами, приветствуя дерзость несдавшегося пирата.

– Это может считаться «таким-эдаким»? – спросил Янссен, показав трубкой сперва на горящую каравеллу, а после – на удаляющийся шлюп под черным пиратским флагом.

[1] «Пороховые обезьяны» подносили канонирам ядра и порох, открывали и закрывали пушечные порты.

Глава восьмая
«Приключение»

– Чтоб тебя раздуло, хитрый ирландец! Чтоб тебя поразила малярия за то, что ты всучил мне этот пловучий гроб! Пайолы прогнили, в форпике надо менять каждую вторую доску, и ты даже не думал кренговать свой «приз», ведь так?

– Так, – невозмутимо согласился отец. – Но я говорю не об этом…

Тич жадно выпил и вытер бороду тыльной стороной руки.

– А я говорю, что вся моя команда вкалывает, как проклятая, приводя в порядок испанскую развалюху! Моим парням некогда шляться по кабакам, затевая драки с твоими.

– Значит, вся команда сейчас на борту? – спросил я.

Тич уставился на меня выпуклыми, налитыми кровью глазами. Он набрался по самые шпигаты,[1] а рядом с ним на столе валялись две его знаменитые портупеи с тремя пистолетами на каждой. Я порадовался, что вопреки запрету отца протащил сюда нож, прикрытый полой камзола. Если Черной Бороде взбредет в голову открыть стрельбу, не успеет он взвести курок, как я воткну ему в руку нож. Черта с два он изувечит меня так, как изувечил Хендза!

Сам Хендз сидел с краю стола, вытянув в сторону негнущуюся ногу, и я задумался – его костистое лицо хоть когда-нибудь что-нибудь выражает? Стив прожигал его яростным взглядом единственного глаза, но Хендз равнодушно смотрел поверх наших голов, иногда прикладываясь к кружке.

– Вся команда на борту, Волчонок, – наконец ответил на мой вопрос Тич. Я злобно ощерился, но спустил «Волчонка». – Ххха! Но каков Чарли Вейн, а? Буммм! Баххх! Шесть залпов по адмиральскому фрегату! Черный флаг – и поминай как звали. Представляю, как бесится Роджерс!

Тич захохотал, колотя кружкой по столу.

– Вейн не говорил, на какой курс собирается лечь? – небрежно спросил папаша.

Черная Борода помотал огромной головой; вплетенные в косы ленточки замотались по его плечам.

– Мне самому интересно, что за дело он решил проверр… нуть, если выд… выр-вался из гавани, как одержимый! Странное дело, Патрик… – язык Черной Бороды все больше заплетался, глаза стекленели. – Когда-то мы были в одной команде… В ссмысле… В команде береговых братьев… А теперь Вейн в бегах, Хорниголда пустили по его следу, тебя Роджерс посадил на цепь, а я… Я собираюсь в Северную Каролину.

– Правда? – вежливо поинтересовался Янссен и выдохнул кольцо табачного дыма.

Тич исподлобья уставился на нашего квартирмейстера.

– А поч-чему нет? Там полно удобных гаваней и богатых плантаторов… Они, небось, только и ждут, чтобы всу… сучить мне свои денежки… и своих дочек. Может, я даже женюсь на одной из них. Или не на одной!

Черная Борода хохотнул и попытался налить себе из кувшина, но вытряхнул всего несколько капель.

– Рома! – заорал он, грохнув кувшином по столу. – Мы умираем от жажды – я и мои гости!

В роскошную кают-компанию, где еще недавно во главе длинного стола сидел испанский капитан, вбежал негритенок с подносом – так быстро, как будто подслушивал под дверью. Он поставил на стол новый кувшин, забрал пустой и бесшумно исчез.

Тич разлил ром по кружкам, щедро поливая столешницу.

– О чем я? – пробормотал он, обводя нас мутными глазами. – А-а, да… Женюсь! Ха-хха! – Он снова разразился безумным смехом, но резко оборвал его и в упор уставился на папашу. – Давай со мной, Патрик! Плюнь на Роджерса, на его службе не разбогатеешь. Даже если тебе удастся получить выкуп за того заморыша…

– Какого заморыша? – быстро спросил отец.

– За белобрысого парня, за которого так держится твоя команда, – Черная Борода попытался хитро подмигнуть, но вместо этого просто зажмурил оба глаза. – Не знаю, что он за важная птица, но если ты и получишь за него выкуп, тебе останется…

Тич издал губами неприличный звук.

– … А остальное заберет губернатор.

Отец и Янссен переглянулись. Я так ясно услышал их мысли, как будто они говорили вслух.

«Черная Борода думает, что мы держим парня ради выкупа», – отец.

«Мы узнали то, за чем пришли», – Янссен.

Но мы со Стивом пришли не только затем, чтобы разведать, что известно Тичу и стоит ли опасаться соперничества с его стороны. Стук опрокинутого стула прозвучал в кают-компании, как выстрел, когда Одноглазый встал. Я тоже поднялся, и все собравшиеся за столом уставились на нас.

– Ш-што вы? – Тич, моргая, вгляделся в нас поверх кружки.

– С вашего позволения, капитан, мы с Остином прогуляемся по «Сан Фелипе», – с ледяной вежливостью сказал Стив.

– За… чем?

– Остин узна́ет человека, который напал на него в «Трех моряках», если мерзавец здесь.

– Я же сказал – никто из моей команды не сходил… Вы мне не верите? – Черная Борода перевел недоумевающий взгляд на своего помощника. – Хендз, они мне не верят!

Хендз молча пожал плечами. Я вдруг понял, что еще ни разу не слышал его голоса. Отец делал мне страшные глаза, но я наплевал на молчаливые предупреждения. Мы со Стивом пообещали вести себя благоразумно на борту «Сан Фелипе», но, если я найду долговязого и окажется, что Дона все-таки убил Хендз… Мы достанем хромого, даже если нам придется ночью плыть до галеона в шлюпке и забрасывать абордажные крюки на высоченный борт.

– Выпьем, – Янссен торопливо налил себе и Тичу. – За старые добрые времена!

Черная Борода стукнулся кружками с нашим квартирмейстером.

– За упокой берегового братства!

Тич выпил, обливая ромом бороду и рубашку, потом вспомнил о Стиве и обо мне.

– Идите, обшарьте галеон хоть до самых клотиков,[2] – он с ухмылкой махнул огромной ручищей. Мы уже шли к двери, когда он крикнул нам вслед: – Только зарубите себе на носу: теперь этот корабль называется не «Сан Фелипе», а «Приключение»!

– За это надо выпить, – тут же предложил Янссен.

Мы со Стивом вышли под стук сталкивающихся кружек.

Если команда Тича и вправду «трудилась, как проклятая», то не над прогнившими досками форпика, а над бочонками с ромом. На палубе разило так, будто ее драили не водой с уксусом, а спиртным.

– Где они взяли столько выпивки? – спросил я, перешагивая через распростертые на палубе тела.

– Плевать, – бросил Стив. – Главное, найди долговязого, Остин. Найди!

Стив и Дон были матлотами с незапамятных времен. Одноглазый, засевший в игорном доме, поздно узнал о смерти Каролинца, а узнав, вместе со мной отправился в «Три моряка». Но даже когда он приставил к горлу Грифа абордажную саблю, нам не удалось допытаться, кто убил Дона. Мэгги не разглядела убийцу; Гриф, стоя на коленях, плакал и божился, что давным-давно не видел здесь ни одного хромого; я не нашел в таверне никого из вчерашних посетителей.

– Эй, вы кто?.. – вскинулся один из лежащих на палубе людей.

Я опрокинул его обратно тычком сапога в грудь.

– Дьявол… те… бя доведет до кон… ца… – невнятно промычал он и снова уснул.

– Обязательно доведет, – пообещал я, а Стив сказал:

– Клянусь виселицей, здесь только один трезвый человек – Хендз. Мы вчетвером смогли бы захватить этот плавучий кабак, но…

– Что?

Я представил себе этакое дельце, и у меня загорелись глаза, но Стив мрачно покачал головой.

– Капитан на такое не пойдет.

– Ты тоже думаешь, что Роджерс сделал моего отца цепным псом?

Стив отвел взгляд.

Скрипнув зубами, я сказал:

– Если Дона убил Хендз, ему не жить. Мы всегда мстили за своих. Отец слова не скажет против.

Одноглазый не ответил. У меня было тошнотворное чувство, что он просто не захотел спорить.

После этого Стив открывал рот только затем, чтобы спросить: «Он?» И каждый раз я отвечал: «Нет».

Мы обыскивали корабль палубу за палубой, переворачивая тех, кто уснул рожей вниз – но я видел только незнакомые рожи. В кубрике было пусто. В необъятном трюме не нашлось ни единой живой души, кроме крыс. Мы проверили камбуз, гальюн, даже крюйт-камеру; наконец, спустились под шканцы и принялись обходить офицерские каюты, пустовавшие в буквальном смысле слова: выпотрошенные сундуки стояли с откинутыми крышками, в шкафах и буфетах остались только осколки посуды. То, что не забрала наша команда, растащили люди Черной Бороды.

Мы обшаривали каюту за каютой, и я все меньше надеялся найти того, кто унес счетную книгу.

– Если бы Черная Борода прознал про клад, он бы не наливался ромом, а на всех парусах шел к берегам Габона, – наконец сказал я.

Одноглазый уныло выругался.

– Да, теперь я тоже ставлю на Вейна. Похоже, Янссен прав: нам нужен не Хендз, а Кровавый Хромец с «Рейнджера».

«Вейна нелегко будет догнать», – подумал я, но сказал другое:

– Мы найдем его, черт драный. И, когда захватим «Рейнджер», Хромец пожалеет…

Я не договорил, с удивлением обнаружив, что дверь последней каюты заперта.

Мы переглянулись. Одноглазый сделал шаг назад и ударил сапогом в замок. Дверь распахнулась внутрь, в душную темноту. Остальные каюты освещали большие окна, но в этой окно было наглухо забито.

Одноглазый вскрикнул и отскочил, когда из темноты к нам метнулось что-то белое. После Стив говорил, что не побоялся бы голыми руками схватиться с любым головорезом Тича, но принял белый промельк за привидение.

Я-то сразу понял, что имею дело не с призраком, а с человеком, потому что меня больно ткнули острым локтем под ребро.

– Эй! Стой!

Тонкий силуэт был уже в конце разделяющего каюты прохода. Не оглянувшись на крик, девчонка взбежала по трапу и исчезла.

Мы со Стивом тоже могли быть очень проворными, но, когда выскочили на палубу, девка уже стояла на борту, держась рукой за ванты.

– Эй!

Она оглянулась и пару биений сердца смотрела на меня. Рваная белая рубашка билась у ее колен, спутанные светлые волосы развевались на ветру. Ей было лет четырнадцать, не больше, и от взгляда огромных глаз, чернеющих на белом лице, как выжженные дыры, меня пробрал озноб.

Потом она прыгнула.

Взлетев на борт, я увидел, как она врезалась в воду далеко внизу.

Папаша часто говорит, что моя голова отстает от рук и ног и что это когда-нибудь втравит меня в большую беду. Я метнул нож в плотника на Эльютере, не успев подумать, что делаю, вот и сейчас, не успев ни о чем подумать, шагнул с борта галеона…

Стив ухватил меня сзади за камзол, но не сумел задержать. Треск рвущейся материи, падение – и я с головой ушел в ярко-синюю воду.

[1] Шпигаты – отверстия в борту на уровне палубы для удаления воды.

[2] Клотик – деревянный кружок на верхушке мачты.

Глава девятая
Куриный Бог

Сперва девчонка слабо трепыхалась, пытаясь вырваться у меня из рук, потом затихла. Я с фырканьем всплыл, держа ее подмышку, почти уверенный, что держу труп. Костлявый труп очень мало весил, но тяжелые сапоги, в которые набралась вода, тянули меня ко дну, и я один за другим сбросил их, гребя одной рукой.

На меня обрушился залп знакомой ругани: ко мне шла наша шлюпка, раньше привязанная за кормой «испанца». В ней сидели Стив, отец и Янссен, и впервые на моей памяти папаша бранился не грохочущим басом, а сиплым шепотом. Под его яростное сипение меня вместе с девчонкой втащили в шлюпку, и Янссен тут же предложил сбросить ее труп обратно в воду.

– Тич напился так, что не заметил, как мы ушли, но Хендз все замечает, – квартирмейстер ткнул носком сапога обмякшее тело утопленницы. – Если он заметит, что…

Утопленница содрогнулась и кашлянула.

Я перестал выжимать полу рубашки, приподнял девчонку и сильно стукнул по спине. Она зашлась кашлем, выплевывая воду, распахнула глаза и дико огляделась по сторонам.

– Эй, эй… – Я похлопал ее уже не кулаком, а ладонью.

Кашляя, она уставилась на меня сквозь пряди мокрых волос. У нее оказались зеленые глаза, это ужас делал их почти черными.

– Все равно надо ее выкинуть, – настаивал Янссен, но папаша с возгласом:

– Да чтоб мне никогда на увидеть Голуэя! – скинул с себя камзол и набросил на девчонку, укрыв ее с головой. – Ложись, – жутким шепотом велел он. – И замри, если не хочешь вернуться к Тичу!

Девчонка упала на дно шлюпки, почти незаметным комочком съежилась под камзолом, но продолжала сдавленно кашлять.

Стив и Янссен налегли на весла. Шлюпка прошла полпути до «Аланны Дин», когда сзади донеслось:

– Ахой! С чего такая спешка?

Я обернулся и увидел, что Хендз смотрит на нас с юта «Приключения», положив руки на фальшборт. Впервые я услышал его голос.

– Пусть Тич подумает о королевской амнистии, прежде чем взять курс на Северную Каролину! – прогрохотал папаша. – Не то однажды я приду по его душу!

Сквозь его выкрики даже я не слышал кашель на дне шлюпки, только видел, как вздрагивает синий камзол.

Хендз не спускал с нас глаз и, наверное, размышлял, почему я весь мокрый. Он все еще глядел в нашу сторону, когда мы обогнули «Аланну», чтобы подняться на нее с дальнего от «Приключения» борта.

Вся команда побросала свои дела, увидев, какой трофей мы привезли с галеона. Я шел по палубе с девчонкой на руках, чувствуя себя дурак дураком.

– А как же правило «никаких женщин на борту», капитан? – удивился Гром Разящий.

Папаша испепелил его взглядом и буркнул:

– Скоро ее здесь не будет!

Из-под камзола выпростались тощие руки и обхватили меня за шею. Если бы девчонка вот эдак вцепилась в меня в воде, мы оба наверняка бы потонули.

– Молодой Волк угодил в капкан, – ехидно заметил Чарли.

Многие заржали. Я не успел огрызнуться или пнуть Умника: отец тычком направил меня в каморку рядом с камбузом, где раньше жил наш врач, Дик Бостонец. Год назад Бостонца убили в трактирной драке на Сент-Джонсе, и замены ему так и не нашлось. Теперь в каморке висели окорока, хранились мешки сушеного батата, сухарей и всякая другая снедь, но длинный сундук, на котором когда-то спал Бостонец, никуда не делся. Я с облегчением свалил на него свою ношу и с трудом разомкнул душащие меня руки.

В дверь глазели все, кому не лень.

– Пшли вон, бездельники! – рявкнул папаша.

Зевак поубавилось.

Я тоже хотел смыться, но тощая лапка, высунувшись из-под синего камзола, вцепилась в мое запястье. У этой малявки была какая-то ненормальная для девчонки силища.

Папаша мрачно пробасил:

– Ты кто такая?

Девчонка молча моргала мокрыми ресницами.

– Как тебя зовут?

Девчонка молчала.

– Как ты попала к Тичу?

Опять молчание.

– Отвечай капитану! – прикрикнул я. Мне было до чертиков жаль сапог, которые я потерял, выуживая молчунью из воды.

Девчонка вздрогнула, выпустила мою руку и сжала у подбородка воротник синего камзола.

Отец злобно уставился на меня.

– Дьявол меня попутал взять сынка на галеон! Забыл, что ты не упустишь случая влипнуть в тухлое дельце или устроить заварушку. Ну вот что… Можешь выбросить ее в море, можешь сожрать, но чтобы к вечеру ее на шхуне не было!

Отец развернулся и вышел. Его место тут же заняли Килька, Черный Пьер и Чарли. На палубе Стив громко рассказывал про наши поиски на «Приключении» и про то, как я сиганул за борт.

– Девка костлявая, как смерть, – выпятив толстые губы, сказал Пьер, – и наверняка уже порченая, но в «Толстухе Бетти» за нее могут дать пару дублонов.

– Что такое «Толстуха Бетти»? – тихо спросил Килька.

– Бордель, – ответил я, размышляя, как мне выпутаться из тухлого дельца. Девчонка теперь дрожала так, что казалось – подо мной вибрирует сундук.

– Ты ведь этого не сделаешь, Остин? – вякнул Килька.

Почему нет, черт драный? Пьер подал неплохую идею…

– Исчезни! – сквозь зубы велел я юнге. – Иди поблюй за борт!

Но он продолжал смотреть на меня взглядом раненой принцессы. Никогда не видел раненых принцесс, но наверняка они смотрят вот такими молящими глазенками. Да еще и хлопают ресницами, мерзавки. В каморке сейчас было две принцессы, потому что девчонка таращилась на меня точно таким же взглядом.

– Говорят, твой папаша продал в бордель дочь Великого Могола, – сказал Кильке Пьер, скаля щербатые зубы. – После того, как позабавился с нею сам. Так почему бы Остину…

Килька развернулся и врезал Пьеру кулаком в подбородок. Все случилось так быстро, что я не успел удивиться. Удар даже не качнул могучего негра, зато здорово разозлил. Черный схватил юнгу за грудки, швырнул к двери – и чуть не попал в Тома, который как раз шагнул через порог.

– Вон отсюда! – крикнул Том.

Звуки боцманской дудки выгнали из каюты и злобно рычащего Пьера, и Кильку.

– Невинный облик, зверские ухватки;

Смертельный яд в рождественской облатке,[1] – продекламировал Чарли и тоже вышел.

– Прав капитан: женщина на корабле – к несчастью, – покачал головой Том. – Не успел ты ее притащить, как началась драка!

Я пожал плечами, отказываясь признать немую малявку женщиной, а то, что здесь случилось, – дракой. На палубе Пьер спросил, хочет ли юнга сойти с ним на берег? Юнга, само собой, промолчал.

– Мы скоро отплывем, – сообщил боцман. – Осталось получить разрешение Роджерса, погрузить клетки с курами – и можно будет отчалить. И когда отчалим, ее, – он ткнул пальцем в сторону дрожащей девчонки, – здесь быть не должно!

Старый Том опешил, когда я вскочил и пару раз хлопнул его по плечу с криком:

– Куры! Конечно же, куры!

Услышав за высокой бамбуковой оградой квохтанье кур, я вздохнул с облегчением: значит, Куриный Бог не помер и не перебрался в другие места. Не успел я к подойти к калитке, как он выскочил мне навстречу, как будто специально высматривал меня в окно.

– Остин, милый мой мальчик!

Я поморщился. Куриный Бог ходил на «Аланне Дин» коком, когда я был девятилетним салагой, и упорно не желал замечать, что я давно вырос. Как и не желал признать, что «милым» я в жизни не бывал.

– А кто этот мальчуган? Ваш новый юнга? – спросил Куриный Бог, с любопытством глядя на девчонку. На ней были мои старые-престарые штаны, подвернутые во много раз, и изношенная рубашка, под воротником которой прятались длинные волосы.

– Это девчонка, – хмуро ответил я.

Глаза бывшего кока стали круглыми, как у Престона. Я приготовился к шквалу вопросов, но старик отступил за калитку:

– Входите, входите!

Я вошел во двор, где меня встретил знакомый ураган кукареканья, квохтанья и перепархивания с одного куста на другой. С тех пор, как я был здесь в последний раз, кур и петухов у Куриного Бога стало вдвое больше.

– Как поживает Престон? – задал я обязательный вопрос, дергая локтем, чтобы отпихнуть девчонку. Какое там – она приклеилась к моему боку, как ракушка к борту корабля.

– Отлично, просто отлично! Он в добром здравии, – заверил Куриный Бог и прокричал: – Радость моя, Остин пришел!

Я никогда не мог понять, кому он так кричит – своей жене или Престону. И миссис Куриный Бог, и Престон обычно наперегонки являлись на зов. На этот раз Престон возник первым, и девчонка испуганно присела, когда на мое плечо с шумным хлопаньем крыльев взлетел огромный, оранжево-желтый петух.

– Кооооо, – воркующе протянул он мне в ухо.

– Здоро́во, Престон, – ответил я, надеясь, что он не нагадит мне на спину. – Здравствуйте, миссис Мур, – сказал я высокой старухе, появившейся на пороге дома.

В отличие от муженька она не стала обзывать меня «милым мальчиком», только широко улыбнулась.

– Остин! Наконец-то ты о нас вспомнил. Входи, входи. И ты входи, мальчик, не бойся. А кто будет клеваться, угодит в котел! – грозно предупредила она снующих под ногами пернатых.

– Дорогая, как ты можешь? – простонал Куриный Бог.

– Могу-могу, – спокойно отозвалась миссис Мур.

Вместе с уцепившейся за мой локоть девчонкой я пошел к дому, и куры с петухами раздались перед нами, как волна перед форштевнем корабля.

Куриный Бог получил свою кличку за идиотскую любовь к петухам и курам. В бою он мог не моргнув глазом зарубить человека, но страдал всякий раз, когда полагалось отправить в котел одного из пернатых, обитавших в многоярусной клетке при камбузе. В каждом плавании он выбирал из этой квохчущей компании двух-трех любимцев и обучал их всяким трюкам, а после устраивал на юте представления для команды. Помню, как я восторженно визжал, когда курица или петух прыгали через палочку или перепархивали сквозь обруч от бочонка.

Куриный Бог удивительно вкусно умел готовить сальмагунди,[2] поэтому капитан с квартирмейстером до поры до времени мирились с его чудачествами – пока кок не хватил через край.

«Аланна Дин» тащилась тогда к Нью-Провиденсу с трюмами, набитыми награбленным сукном, и нам чертовски не везло с ветром. Со жратвой стало туго, все куриные клетки мало-помалу опустели, остался только тогдашний любимец кока, петух Престон. Престон и вправду был удивительно смышленым (для петуха): кукарекал по команде, притворялся мертвым и выполнял еще с десяток трюков. В общем, кок наотрез отказался сворачивать петуху шею – дескать, грешно убивать тварь, которая умнее многих людей. От такой наглости папаша на мгновение онемел, а когда очухался, заорал, что свернет шею самому́Куриному Богу и сварит из него суп, если Престона не отправят в котел! Кок заявил, что отказывается от своей доли и уходит из команды… вместе с Престоном. Папаша завопил, что Куриный Бог уйдет с «Аланны Дин» прямиком в ад, но перед этим увидит, как варится его проклятущий петух!

Престон притворился мертвым.

Я уж думал, отец и кок сойдутся над лежащим петухом в смертельной схватке, но тут марсовый прокричал: «Земля!»

Вдали показался Нью-Провиденс, где петухов, кур и прочей жратвы было завались… Вот только ссора между коком и капитаном зашла слишком далеко. Престон как пить дать пошел бы на суп, но, когда мы отдали якорь в гавани Нассау, оказалось, что петух исчез.